Помоги проекту - поделись книгой:
В тот поминальный день на холме у Непрядвы, где покоились тела павших, казалось, ее лик был пронизан безмерной печалью о великой очищающей жертве, которую принесли во имя свободы отечества и веры христолюбивые воины.
В голубой тишине Придонья, может быть, не слишком стройно, но проникновенно и скорбно звучал многоголосый мужской хор. «Имуще Тя Первую Подвигоположницу, шествующую по стопам Владыки Христа, мужества исполняхуся Первосвятителие московствии и подвижнице благочестия Российстии, беды и напасти претерпевающе, у чаще люди духом Господевы работати…»
Но летописцы оставили нам еще одну загадку. Кто же отправлял литургию? Ни о священниках, покинувших Москву, ни о коломенских и других, отправившихся вместе с ратью Дмитрия Ивановича в поход, нигде не говорится. Здесь нам на помощь приходят рисованные миниатюры. Гонцы к великому князю от преподобного Сергия на одной из них изображены в одеждах православных служителей. Правда, эта миниатюра выполнена в конце XVII века, и художник вполне мог ошибиться. Но несомненно и то, что столь важное напутствие Сергий не мог доверить простому иноку, а тем более отправить его в небезопасный путь одного.
Другая миниатюра из Летописного лицевого свода возвращает нас к священной памяти павших на Куликовом поле, к панихиде. Но она выполнена тоже значительно позже, в XVI веке. На ней уверенной рукой художника выписаны фигуры священнослужителей в ризах. Причем один из них, склонившись над братской могилой, держит в руке кадило, а другой читает заупокойную по книге. Разрешение этой загадки может быть таково. Очевидно, кто-то из московских или коломенских священников все же отправился вместе с войском Дмитрия Донского в поход и, следовательно, сопровождал и икону Богоматери. По всей видимости, это явление в пору правления великого князя Дмитрия Ивановича стало обычным, и потому ни летописцы, ни церковь не обратили на него особого внимания. И не будет ошибкой рождение русского военного духовенства, его славную историю летоисчислять не с официальной даты, а с исторической Куликовской битвы.
Через три недели после сражения, сделав четырехдневную остановку в Коломне, «велми утруден и утомлен», великий князь Дмитрий Иванович возвратился в Москву, Следом за войском шел большой обоз с добычей; телеги ломились от оружия, всевозможной утвари, одежды. За обозом следовало бесчисленное множество верблюдов, лошадей, овец. Но москвичи равнодушно взирали на богатую добычу и возгласы приветствия и здравицы в честь победителей стихли, когда мимо стен Андроникова монастыря потянулись телеги с ранеными, которых тут же разбирали по домам. Скорбное молчание, лишь изредка нарушаемое надрывным плачем, установилось, когда перед жителями предстали те самые колоды, в которых лежали останки воинов.
В рукописных святцах XVII века было записано, что среди них «воины Адриан Ослябя и Александр Пересвет, принесенные с битвы, были схоронены в Симоновом монастыре близ деревянной церкви Рождества Богородицы в каменной палатке под колокольней, и над ними поставлены каменные плиты без надписей».
Писец явно ошибся, не могла бесследно, без отметины пройти для великого князя и для всего воинства расейского гибель инока Осляби. Тем более что существует предположение, что на Пересвета и Ослябю Дмитрий Иванович возложил особую миссию — сохранение жизни первого игумена всея Руси преподобного Сергия. Есть основание предположить, что Ослябю похоронили значительно позже рядом с Пересветом и сыном Яковом.
После того как Симонов монастырь отстроился на другом месте, ближе к Москве, надгробие героев оставалось в Старом Симонове и с годами приходило в запустение. «И только почти через четыреста с лишним лет в приходской церкви Рождества Богоматери, — сообщает Н. М. Карамзин, — разбирая колокольню сей церкви, в царствование Екатерины II нашли древнюю гробницу под камнем, на коем были вырезаны имена Осляби и Пересвета: ныне она стоит в трапезе, а камень закладен в стене».
Цивилизация безжалостно наступала на окраины Москвы, и вскоре Симонов монастырь оказался почти в центре огромного индустриального котла, в котором едва не была уничтожена российская памятливость.
До конца сентября 1380 года шли подводы с колодами, в которых покоились тела мамаевых сокрушителей. Москвичи захоронили их в урочище, называемом в народе Кулиши. Несколько позже над братской могилой появился рубленый храм. В передрягах, постигших Москву, он не сохранился. Но людскими стараниями была на этом же месте сооружена кирпичная церковь Всех Святых. Судьба и к ней оказалась немилостивой — на площади Ногина, где она расположена, в зданиях рядом с нею молятся другому богу, а церковь давно разорена и бездействует.
20 октября Дмитрий Донской вновь стоял перед преподобным Сергием в Троицкой обители. Позади остались сомнения, тревоги и исполненные надежды, впереди была огромная созидательная работа. Известно, что человек не вечен, но вечны Земля и огромный простор Вселенной. Человеческая жизнь коротка даже в сравнении с жизнью дерева. Достигшее своей полной красоты и величия, прочно войдя кряжистыми корнями в землю, оно все-таки подвластно стихии, и достаточно одного удара молнии или всесметающего на своем пути урагана, чтобы оно запылало, оставив после себя лишь кучку пепла или горестно склоненные к земле ветви и искореженный в щепы ствол. Но злорадство стихии напрасно. Дерево уже успело породить новую поросль, которая выдюжила и, словно в насмешку над грубым натиском, превзошла его великолепием и мощью.
Наши пращуры, очевидно, многое взяли от этой удивительной природной стойкости и взирали на небо не только с проклятиями, хотя в сердцах и не обходилось без них, но и с надеждой на созидательную силу возрождения, которой был проникнут каждый россиянин. Великий князь Дмитрий Иванович Донской и преподобный Сергий Радонежский в первые мгновения встречи могли лишь подспудно чувствовать, что их ратный и духовный подвиг дал приток новым силам русского народа. Подлинную же оценку Куликовской битве даст время, но ощущение величия свершенного, словно по наэлектризованной цепочке, передавалось от человека к человеку, вне зависимости от сословий, от избы к избе, от скита к скиту, разрушая межволостные препоны и закладывая фундамент подлинного всерусского Возрождения.
Но этот визит стал не менее знаменательным в истории России, После радостных слов приветствий и поздравлений Троицкая обитель предалась скорби о погибших. Минуло сорок дней с битвы. Молитву отправлял сам Сергий Радонежский, пожелавший, чтобы субботний день накануне дня Дмитрия Солунского стал днем общерусского поминовения воинов. И в числе первых имен игумен назвал Александра Пересвета, зачинателя Куликовской битвы. Так было положено начало празднования на Руси родительской, или Дмитровской субботы. У современного читателя может возникнуть недоумение: а при чем здесь родители? По Священному писанию суббота — день покоя, и в этот день православная церковь молила о упокоении усопших братий. Всех их издревле независимо от возраста и родства, относили к «отцам», то есть к тем, кто отошел в мир иной. Воздавая дань русским воинам, в этот день христиане молятся не только о них, но и о всех тех, с кем связывает мир земной с небесным нетленная человеческая память.
Синодик Троице-Сергиевой лавры разросся, но, как и в день установления родительской субботы, продолжают звучать в поминальных речах имена князя Дмитрия Ивановича Донского, схимонахов-воинов Александра (Пересвета) и Андрея (Осляби), жизнь свою за Отечество положивших.
…7 марта 1943 года выдалось в Подмосковье ярким, солнечным и тихим. Дыхание фронта не доносилось на эту огромную снежную поляну, которую пощадили безжалостные весенние лучи, Почти на самой ее середине безмолвно стояли в два ряда стальные громадины, подняв ввысь длинные жерла стволов. На каждом из танков крупными буквами было написано «Дмитрий Донской».
Еще в первых числах января 1943 года патриарх Сергий направил телеграмму Сталину о желании православного духовенства и верующих помочь Красной Армии и о начале сбора средств на сооружение танковой колонны имени Дмитрия Донского, например. В отделении Госбанка от церквей и духовенства, находившихся в ведении архиепископа Саратовского и Сталинградского, поступило 1 814 456 рублей непосредственно на танки и на подарки бойцам 83 320 рублей. Не меньше средств сдали и те приходы, которые остались на незавоеванной территории. От имени православной церкви на церемонии передачи колонны присутствовал митрополит Московский Николай. В его воспоминаниях это событие описывается так: «Я уже знал, что эта танки, носящие имя Дмитрия Донского, более сильны, чем немецкие «тигры»… И я знал также, что поведут эти танки люди, в каждом из которых есть черты, сходные с чертами характера Дмитрия Донского. Я знаю, что каждый из этих людей будет биться с врагом храбро, уверенно, до победного конца». Свою речь на митинге митрополит, обращаясь к танкистам, завершил словами: «Бог в помощь вам в вашем святом деле защиты Родины!»
…Через три с небольшим десятилетия, когда Россия отмечала 600-летие Куликовской битвы, православная церковь воочию подтвердила свое бескорыстие, высочайшую организованность и искреннюю памятливость. Не убоялись, не отступились священнослужители от прославления подвига народа русского в то время, когда само это слово вызывало приступ лихорадки у власть имущих. Болью и сопереживанием с народом-страдальцем, который оказался вновь вторгнут в нищету, мрак и невежество, были наполнены проникновенные слова, звучавшие в проповедях и речах в церквах и храмах Москвы, Коломны, Тулы, на поле ратной славы и чести. В «Послании Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Пимена и Священного Синода Русской православной церкви к 600-летию победы на Куликовом поле» говорилось:
«…Шесть веков назад в мрачный период татаро-монгольского ига, когда многочисленные полчища Золотой Орды, оскверняя святыни и опустошая землю Русскую, угрожали существованию Московского государства, всеблагому промыслу божию угодно было явить спасение Святой Руси…
…Победа на Куликовом поле, эхо которой было услышано во всей Европе и Византии, имела огромное историческое значение. Ценой величайших жертв Русь не только нанесла сокрушительный удар могуществу Золотой орды…но и спасла государства Европы, заслонив их от грозного иноплеменного нашествия…
…Минуло шестьсот лет с момента исторического Куликовского сражения. В этот период Отечество наше многократно подвергалось нашествиям иноплеменников и, ценой героических усилий народа, ценой многих и многих жизней сынов и дочерей своих, Родина наша сохраняла свою независимость. Так было в во время Великой Отечественной войны советского народа…
…Дорогие архипастыри, пастыри, иночествующие и все чада церковные!..Русская православная церковь свято чтит вечную память наших предков-героев, павших в Куликовском сражении. Среди положивших жизнь свою история донесла до нас имена иноков-воинов Александра (Пересвета) и Андрея (Осляби), которых преподобный Сергий великому князю Дмитрию Иоановячу «на строптивых в помощь дал»… Подвиг русских воинов живет в веках, и «память их в род и род».
…Вознесем же, возлюбленные братья и сестры, наши благодарственные молитвы всещедрому Богу за его великие благодеяния, зримо являемые перед народом и Отечеством нашим… и восхвалим «во псалмах и пениих и песней духовныя»… имя Отца и Сына и Святого Духа — Троицы единосущной и нераздельной. Аминь».
КРЕПОСТИ НЕОДОЛИМЫЕ
…Примите всеоружие божие, дабы вы могли противустать в день злый и все преодолеть, устоять.
Сентябрь 1392 года пришел в Троицкую обитель с сильной грозой, после которой наступило затишье, и пустынь в осеннем разноцветье одеяний леса вновь почувствовала обжигающее дыхание лета. Но оно ушло безвозвратно с первыми ознобными каплями дождя, нетерпеливо застучавшими по крышам келий, В одной из них вот уже почти полгода в полном безмолвии и недвижимо, едва притрагиваясь к пище, доживал свой старческий век преподобный Сергий Радонежский.
Лишь иногда его восковое лицо освещала кроткая улыбка, которая могла означать о возвращении памяти к страницам его долгой жизни. И хотя в ней было многое далеко небезоблачно, но шли по Руси его ученики, утверждали веру и в стоических усилиях создавали скиты и монастыри, где первым звучало имя преподобного Сергия, который «бе начальник и учитель всем монастырем, иже на Руси».
В один из сентябрьских дней старец поднялся с ложа, взял в руки суковатую палку, много лет неизменно служившую ему посохом, вышел из кельи и, ведомый под руки иноками, дошел до монастырской стены. Бревна, которые некогда укладывал он сам, замшели и потрескались. От легкого прикосновения посоха первого игумена посыпалась труха. Старец издал тревожный вздох, а во взгляде проявилась необычайная грусть. Он вновь слег, а 25 сентября его не стало.
После кончины Сергия монахи переложили тот отрезок стены, но лишь много позже осознали, что хотел сказать тем безмолвным жестом старец. Произошло это ровно через десять лет, когда золотоордынец Едигей неожиданно вторгся на Русь, разгромил Серпухов, Дмитров, Ростов, Переяславль, Нижний Новгород, осадил Москву, но не смог ее одолеть. И словно в отместку за неудачу свирепо расправился с иноческой обителью близ Радонежа, которая, по мнению многих мурз из улуса Джучи, стала виновником всех напастей на некогда грозную и могущественную орду.
Нескоро оправилась от разрухи пустынь. Многие годы она была подобна муравейнику, в котором нечеловеческими усилиями создавались церкви, кельи, а вместо непрочного деревянного тына появилась внушительная каменная стена. Строительство ее началось при Иване Грозном, который повелел «рыть камень и известь везде, где они найдутся». Троицкие крестьяне, занятые на работах в монастыре, по его же указу освобождались от пошлин на три года.
В монастырской описи, составленной в начале правления Михаила Федоровича, о стене говорится, что она «опоясывала монастырь на протяжении 552 1/2 саженей, имела толщину 1 1/2 саженей до 2-х, высоту от 2 до 2 1/2 саженей». Двенадцать башен возвышались над стеной, и в них находились 90 орудий, и 20 орудий стояли под навесом. Печальный опыт и последняя воля преподобного Сергия были учтены.
Наступил 1608 год. И хотя колокол смуты трижды пробил годовую отметину, он, словно в зеркале, отразил все лики бед и напастей, которые навалились на Россию. Недаром народная мудрость гласила, что кого бог захочет наказать, то отнимет разум. Бесплодные политические страсти, бушевавшие на Руси, не миновали и Троице-Сергиеву обитель.
…На первый взгляд этот человек был прочно связан путами обременительных хозяйственных обязанностей, в числе которых было наблюдение за чистотой и порядком в кельях иноков, размещение по жилищам бессчетного числа богомольцев, хлопоты по благоустройству территории монастыря, комплектование стражи и проверка надежности запоров, пополнение казны монастыря и запасов провианта и многое другое. В жизни Троице-Сергиевого монастыря келарь Аврамий Палицын был едва ли не главным средоточием чаяний и надежд молящихся о безбедном и мирном существовании.
По обширности владений монастыря, которому принадлежало «сел 290, деревень 707, починков 59, пустошей 353, селищ 51», можно судить о значимости должности келаря по территориальным меркам тогдашней России. И все же не хозяйственная деятельность выдвинула Аврамия в число наиболее известнейших людей времени «великой разрухи» на Руси.
Какой внутренней силой обладал дворянин Аверкий из древнего рода Палицыных, чтобы внушить царю Федору Иоанновичу неприязнь и войти в число его противников? Какие взгляды исповедовал, чтобы оказаться в одной из келий Соловецкого монастыря под строгим надзором и принять далеко не добровольно монашество? Где источник всесильной мудрости, которая притягивала к нему людей именитых и самого царя Василия Ивановича Шуйского, вызволившего его в 1594 году с Соловков? Вопросы эти и по сей день остаются без ответа. И только строки воспоминаний одного из родственников Аврамия подтверждают, что келарь Троице-Сергиева монастыря был личностью неординарной. «И любляху келаря Аврамия вси и архимандрит, и воеводы, ведавши ум его и видяще в нем благого советника царева». Дополняют эту характеристику строки духовного стихотворения:
Дни, переживаемые Московским государством в действительности, были полны непредсказуемости, и только чудо, как полагали многие, могло спасти Россию, развеять отчаяние, которое поселилось в людях нестойких, «мнеша на Руси православию уже не быти».
Как же определить ту грань, которая отделяла Отечество от пропасти, как перебороть стыд, который скрывался в каждом поднявшем руку на святотатство, где найти исцеляющее средство от греховности деяний? Такие непростые вопросы мучили Аврамия задолго до того, как польское войско, возглавляемое воеводой Сапегой и Лисовским, подошло к монастырю.
Самолюбивые и властные воители жаждали славы, легких побед, богатства и рассуждали так: Москва, раздираемая противоречиями изнутри, не сегодня завтра падет к ногам новоявленного Лжедмитрия (второго), больше известного в народе, как «тушинский царик». Пока же можно вволю потешиться над смиренной обителью. Про ее славу и богатства ходили легенды, которые пьянили ловцов наживы, словно молодое вино. И хотя в речах изменивших России раздавались предупреждения, что монастырь вовсе не приграничный острожек, — это не принималось ими в расчет: перед всесокрушающей силой многочисленной рати должны рухнуть любые стены.
По свидетельству пленных, захваченных в самом начале осады, «было узнано, что всего войска с Сапегою и Лисовским было до тридцати тысяч, кроме черни и полонеников». Трудно сказать, на что рассчитывал Лжедмитрий, отправляя Сапегу в поход, но сам польский воевода с усмешкой говорил о предстоящей осаде монастыря, «как о деле, не требовавшем чрезвычайного напряжения сил».
23 сентября, когда монастырь, по традиции, готовился к Сергиеву дню, его полки подошли к обители. С кем же им предстояло скрестить оружие? Число монашеской братии едва достигало трехсот человек. К ним присоединились крестьяне из ближайших вотчин монастыря, богомольцы, прибывшие на поминальные торжества, и только воевода князь Григорий Борисович Долгорукий и дворянин Алексей Иванович Голохвастов знали твердо, что у них под рукой не более двух с половиной тысяч воинов.
Посягнуть на святыню земли Русской не решался даже тать, не потому ли в предприятии «семени еретично и лютери окаянии» отказались участвовать казачьи атаманы Степан Епифанец и Андрей Волдырь, ушедшие со своим воинством из-под монастыря.
Тем не менее беда от этого не уменьшилась, а лишь только усилилась огромной скученностью людей, которые не полагали, что окажутся в осаде. Это слово теперь было на устах как у врагов, так и в самом монастыре. Одни произносили его злобно и кровожадно, для других оно выражало надежду на избавление. Но приблизить его осажденные могли только собственными силами, Ратное мастерство дворян, стрельцов, иноков, крестьян сомнений не вызывало — с помощью оставшихся в обители любой приступ мог быть отбит. Гораздо сложнее оказалось разрушить атмосферу безысходности, которая, словно паутина, оплела обитель.
Архимандрит Троице-Сергиевого монастыря Иоасаф прилагал к этому немалые усилия. Несмотря на обстрелы и приступы, обитель жила по заведенному распорядку с молебнами, звоном колоколов, крестными ходами, празднествами, но на них лежала прочная печать тревоги за дальнейшую судьбу. Словно душа от тела, келарь Троицкого монастыря Аврамий был отторгнут Шуйским от обители и находился в Москве. Этим Шуйский оказал осажденным недобрую услугу. Воеводы князь Долгоруков и Голохвастов через Палицына взывали о помощи. Заканчивался второй месяц осады. «На городе, на сторожах все перезябли, а люди волостные все наги и босы, которые на стенах стоят… и смуты, государь, у нас творятся великие».
Без сомнения, Аврамий Палицын обладал особым даром понимания русской православной души, горел ненавистью к захватчикам и «яко забыв старость», нес в себе особый заряд духовности, который не позволил многим дрогнуть даже в самые тяжкие минуты. Приближенные Шуйского видели, с какой настойчивостью убеждал Палицын царя о посылке подкрепления монастырю, энергично доказывал патриарху, боярам, знатным московским людям, что «если теперь не оказать монастырю помощи, то через месяц много обитель будет взята». За этим могло последовать и скорое падение Москвы.
Восемьдесят человек и двадцать пудов пороха — вот и все, что Москва могла выделить для защитников, но «мал золотник, да дорог», говорит пословица. Воспрянули духом осажденные, почувствовав, что они не одиноки в борьбе.
Казалось, не существовало на свете таких испытаний, через которые не прошел бы Троице-Сергиев монастырь за долгие пятнадцать месяцев осады. Волею обстоятельств в монастыре оказались отрезанными от мира десятки женщин-инокинь. Письмо одной из них Соломонии Ржевской в Москву к матери невольно переносит нас в июль 1609 года. «…Да здеся, государыня матушка, был у нас приступ к монастырю канун Петрова дня, и зажигали огненным боем, и божию милостию и пресвятые Троицы и Сергия чудотворца милостию, ничего не вредили монастыря… а приступ был крепкий… а воров, государыня матушка, побили многих!»
Рать Сапеги и Лисовского обстреливала монастырь калеными ядрами, вела подкопы, не позволяла пробиться к нему ни конному, ни пешему, а в лютую стужу пресекала всяческие попытки добыть дрова. Трудности воинской жизни тесно переплелись с бытовыми, а когда цинга стала вырывать одного за другим защитников и уносить в могилу десятки жителей, некоторые сочли, что наступил предел страданиям, и решились на измену. Иудины сыны не сумели нанести вреда обители, но в памяти соотечественников осталась глубокая отметина, которую до сих пор хранит в своем названии одна из деревень невдалеке от Лавры.
«Курятник», «лукошко», «изба каменная» — какими только нелестными эпитетами не награждали враги монастырь, но он назло всему держался, хотя, по свидетельству одного из сидельцев, защитников оставалась одна треть. Аврамий Палицын называет цифру — 200 человек. Как бы то ни было, и третий, самый мощный по натиску штурм, предпринятый 31 июля Сапегой и его соратниками, оказался безуспешным.
4 января 1610 года под стенами монастыря развернулось жаркое сражение. Прибывшие в подмогу от воеводы Скопина-Шуйского отряды Давида Жеребцова и Григория Валуева окончательно лишили Сапегу и Лисовского надежды оказаться в монастыре. Через неделю они сняли табор, который просуществовал больше года, и, грабя и уничтожая по пути все, что возможно, возвратились под Москву. Кровавые деяния Сапеги на том не завершились. В год снятия осады Троице-Сергиевой обители он обрушил удар на небольшой Боровский монастырь, который защищал князь Михаил Волконский. Не имевший серьезных укреплений монастырь был взят, разграблен, а оставшиеся в живых иноки казнены. В числе тех, кого лишил жизни польский воевода, оказался и бывший архимандрит Троице-Сергиевой обители Иоасаф, постригшийся в монахи почти сразу после ухода поляков. Так Сапега отомстил своему бывшему духовному противнику за неудачу. Говорили, что за те две недели, которые грозный воитель провел в жестоком бреду и муках перед смертью, он часто произносил название крепости, которая так и не покорилась наглой и открытой силе.
…События на Руси мелькали, словно в громадном калейдоскопе, и почти к каждому, будь то большому или малому, был сопричастен Аврамий Палицын. Мы находим его имя среди выборщиков государя после падения Шуйского. Под фразой «кого бог даст» на престол российский вполне мог подписаться и он, тонкий придворный политик. Аврамий в числе людей «благороднейших, поклявшихся на кресте не изменить русскому делу», направляется в составе посольства к польскому королю Сигизмунду, преподносит ему богатые дары и… исчезает из-под Смоленска, получив от воителя Руси право на богомолье.
Нет, не поверил Аврамий хвастливым и обманчивым речам и посулам польского короля, «лукави бо суще», разгадал его намерения. Уже в конце 1611 года появляются первые троицкие грамоты, в которых «…Слышавшие яко Московское государство в конечном разорении и обладаемо от ерети, советовавшие с братнею и воинскими людьми и обитель утвердивше крепко… мужественно вооружившеся противу безбожных».
Проникновенные слова обращений к россиянам прервали глубокий гипноз, пробудили мысль, сознание собственного достоинства. Отстаивать его приходилось в кровавой борьбе, в звоне мечей и копий, среди которых не потонул глас келаря Троице-Сергиевого монастыря. К словам духовного наставника пробуждающейся Руси прислушивались далеко за его пределами.
Вновь, как и два с половиной века назад, уста монаха Троице-Сергиева монастыря вещали правду, унимали «рознь великую», призывали к единству и ратному подвигу. «Келарь же пришед паки укрепляя от божественных писаний все христолюбивое воинство и милость господня бе с ними».
Как произошло, что могущественное единение гражданского и военного начал, в лице Минина и Пожарского воспетое во множестве сказаний, утратило третье, духовное начало триумвирата, в котором Аврамий Палицын играл далеко не последнюю роль? Может быть, в незначимости совершенного келарем нас убедил скульптор, чей резец (П. М. Маркос. —
Не получивший должного образования и постигнув многие прописные и жизненные истины в многолетном сидении над книгами, келарь осознал необходимость мирного течения бытия на Руси.
«Люди русские! — обращались с амвонов священнослужители словами Аврамия Палицына. — Христиане православные! Бога ради, положите подвиг своего страдания, молитесь и соединяйтесь! Забудем всякое недовольствие; отложим его и пострадаем о едином спасении отечества; смилуйтесь над видимою, смертною его погибелью, да не постигнет и вас смерть лютая!»
Весь свой публицистический дар Аврамий Палицын направил на внушение необходимости быстрейшего избавления от внутренних потрясений, которые стали тормозом на пути развития государства, лишили возможности проявления созидательного гения народа, отбросили его на многие годы в тьму и невежество. Верой в будущее, достойное народа великого, пронизаны его послания. Он призывал и князя Дмитрия Михайловича Пожарского: «Много моляще его вскоре прийти к Москве, и помощи учинити, ово пишущи ему с молением… понеже начнеше дело доброе». Воистину надо было обладать большой силой ума, воли и прозорливости, чтобы изменить «упругую политику» Пожарского».
Но князь переживал нелегкие месяцы и, может быть, сознательно медлил, прежде чем выступил из Ярославля, 14 августа 1612 года он с ополчением прибыл к Троице-Сергиеву монастырю. И здесь вновь понадобилось веское слово Аврамия, который глубоко знал обстановку в Москве и вокруг нее. Он сумел отвратить Пожарского от опасений: «Помни, княже, — говорил келарь, — господне слово, во Евангелие реченное: не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих коснутися, что аще случится пострадеши, то и мученик будешь господеви». Совместно с новым архимандритом Дионисием Аврамию удалось повлиять на действия Пожарского.
18 августа после молебна, освящения знамен, под звон колоколов, под «поюще песни духовный ополчение Пожарского выступило к Москве, Летописец записал, что в день сей вся Россия взирала на Троицкую обитель «яко на солнце». Не стал отсиживаться в монастыре и Аврамий Палицын и отправился вместе с войском в поход. Князь нуждался в советнике деятельном, энергичном.
Последствия этого шага оказали столь значительное воздействие на ход событий, что привели в конечном итоге к изгнанию поляков из Москвы. Аврамия видели во враждебном стане князя Трубецкого, он вел долгие переговоры с мечущимися казаками и в конце концов ценой уступки многих ценностей пастырской ризницы уговорил их о совместных действиях.
Это был, пожалуй, самый критический день битвы за Москву, когда каждая из русских дружин билась в одиночку, предоставляя отменную возможность Ходкевичу исполнять свой план по вызволению соплеменников из Кремля.
Вот где пригодилось твердое, глубоко проникнутое болью за последствия распрей слово Аврамия Палицына. «…Что же? Неужели то доброе дело, которое от вас началось, — звучала на поле сражения пламенная речь келаря, — и вами продолжалось, вы теперь одною минутою погубить хотите! Неужели ваши раны и ваши труды должны пропасть теперь даром? Идите, сражайтесь, бог поможет вам!»
Под колокольный звон, под крики: «Сергиев, Сергиев!» продолжилась жестокая сеча и закончилась она полным поражением войска Ходкевича. Гетман спасся бегством. На Воробьевых горах «браду свою кусая зубами и царапая лицо ногтями», он с сожалением в последний раз взглянул на Москву. В стане Пожарского церковь пророка Ильи в этот день с трудом вместила желающих присутствовать на торжественном молебне в честь победы. Спокойно и уверенно раздавался под сводами голос того, чьему пламенному слову была обязана российская рать в сокрушении неприятеля. «Келарь Аврамий Палицын, — делал вывод его современник митрополит московский Платон, — в единые россиян верные руки передал Москву». Согласимся с этой оценкой и мы.
Отгремели выстрелы под Москвой, в Кремле застучали топоры плотников и молотки каменщиков, потянулся в столицу торговый люд. Троице-Сергиев монастырь, по свидетельству очевидца, превратился «в больницу и богадельню». Шли нескончаемым потоком в обитель потерявшие кров, израненные и искалеченные в боях, и ни один из них не получал отказа ни в чем. Трудами и заботами келаря Аврамия и архимандрита Дионисия строились избы и странноприютные дома, где страдальцы находили приют, утешение и пропитание. Не остались без внимания и сложившие голову за Отечество. Многие из тех, чьи кости валялись в окрестностях монастыря, обрели в нем последнее пристанище.
Затишье в боях, наступившее на Руси, вовсе не означало о спокойствии в умах и в политических страстях. Один из первых биографов Аврамия Палицына дает представление о титанической работе ума, о всплеске эмоций, захлестнувших Москву. «Подвигоположник и миротворец Аврамий первый предложил Священному Собору и Синклиту о избрании законного царя на сиротевший престол, и в Москве, на лобном месте, красноречивым словом своим вразумил народ и бояр избрать царем кроткого, незлобивого, умного юношу, близкого деду родному — Михаила Федоровича Романова».
Не возьмемся утверждать о первенстве Аврамия Палицына в выдвижении кандидатуры сына митрополита Филарета, томившегося в польском плену: одно для нас неоспоримо: келарь твердо отстаивал идею спокойствия и умиротворения Руси, которой целиком и полностью отвечал по своему характеру «наиболее близкий к династии Рюриковичей» Михаил Романов. С 23 апреля по 3 мая правитель Московского государства пребывал в Троице-Сергиевом монастыре, где келарь Аврамий и архимандрит Дионисий поведали ему о нелегкой доле обители в Смутное время, 11 июля 1613 года Михаил Романов венчался в Москве на царство. В церемонии и торжествах коронования принимал участие и Аврамий Палицын.
Мог ли он тогда предполагать, что через несколько лет волна нового нашествия накатится на Россию и не минует ни Москву, ни Троице-Сергиев монастырь. Но на сей раз выстрелы многочисленных пушек и пищалей с его стен значительно поубавили пыл соискателя русской короны Владислава. Королевич не решился на приступ и после непродолжительного стояния пошел на мировую.
Преодолев телесную немощь, келарь Аврамий в дни, когда Отечеству вновь угрожала опасность, дал наглядный урок врагам в твердости духа русского человека.
По обету постриженных в Соловецком монастыре каждый монах должен был возвратиться в него, чтобы в постах и молитве провести остаток дней своих. «Кончина моя обречена на средь волны морские», — сказал Аврамий Палицын над ракой с мощами преподобного Сергия и отправился в далекий путь.
Семь лет прожил на Соловках «по трудах и покое» Аврамий Палицын, поражая иноков необычайной памятливостью и ежедневным многочасовым корпением над описанием событий Смутного времени. Свидетель и непременный участник их тихо и незаметно сошел в могилу 13 сентября 1627 года. Судьбе было угодно распорядиться так, чтобы меч человека, принесшего России свободу, находился рядом с останками того, к образу которого вновь обратились россияне в годину наполеоновского нашествия.
…Тюрьма. Страшное, недоброе слово, от которого веет холодом сводчатых стен, мраком и узенькой полоской света, еле пробивающегося сквозь решетчатую отдушину в мир свободы. Впрочем, тюрьмой в подлинном смысле этого слова монастырь на Соловецких островах станет несколько позднее. А пока не было на севере такой крепости, которая могла бы соперничать с нею в мощи стен, башен, бойниц.
Сама природа, казалось, позаботилась о месте выбора монастыря. Закрытые от пронизывающих северных ветров бухта и гавань Благополучия, скалистые и каменистые берега, суровый климат выпестовали особую категорию монахов-поморов, кормившихся нелегким трудом рыбаков, соледобытчиков. Такими были и основатели Соловецкого монастыря преподобные Зосима и Савватий, не предполагавшие, что избранное ими в 1436 году пристанище на берегу островного озера окажется значимым не только в судьбе Севера, но и всей Руси.
Может быть, мирному ходу жизни на островах, где каждый инок чувствовал себя одновременно поборником веры и стоиком в борьбе со стихией, суждено было продолжаться до второго пришествия, если бы на обитель не зарились недруги. А их у Руси всегда было вдосталь. Через два столетия со дня появления на островах первых обитателей словно ураган пронеслось по Беломорью нашествие норманнов. «Повоеваша многие прибрежные поселения, они предали огню Никольско-Карельский и Архангельские монастыри, разграбили несколько церквей, а христиан и чернецов всех посекли». Но получив решительный отпор от русской рати, завоеватели долго не показывались ни в Поморье, ни в Придвинье. И потому совершенно неожиданным оказалось появление у Соловецких островов в 1571 году эскадры, флаги на мачтах которой являли принадлежность чужеземному морскому воинству. Что же искали новоявленные конкистадоры в холодных водах Белого моря? Оказывается, слух о несметных богатствах христолюбивой братии с Соловков достиг берегов свейских и немецких. Притягательность чужого добра, притом беззащитного (монастырь был открыт не только ветрам, но и вторжению), побуждала на авантюру.
Но здесь сработал инстинкт самосохранения, который вполне оправдывался воинственным мышлением иноземцев, — если на острове есть люди, живущие в строениях, а в них сокровища, то по множеству людей в черном одеянии (а это выяснила высадка на один из островов) можно было судить, что так запросто они их не отдадут. Не подозревали воители чужих земель, что монастырь совершенно не защищен и не мог оказать никакого сопротивления, поскольку не располагал ни оружием, ни боеприпасами.
На Соловках этот визит непрошеных гостей произвел переполох, а за ним последовало решение игумена Варлаама обратиться к Москве. Иван Грозный откликнулся на просьбу о покровительстве и защите и прислал в 1578 году небольшой вооруженный отряд стрельцов и пушкарей с запасами ядер к пищалям и сотней пудов пороха. Пришлось монахам, которые доселе не держали в руках ружей, постигать мудреную науку обращения с ними. В год появления на Соловецких островах воеводы Михаила Озерова начали строить вокруг монастыря деревянный острог с башнями для пушек и пищалей и бойницами в стене. А еще через несколько лет монахи и монастырские крестьяне приступили к возведению каменной стены. Для этого понадобилось почти двенадцать лет. По сей день монастырь на Соловках при всей своей массивности и прочности поражает скупой северной гармонией, зодческим разумом, творческим гением его строителей. У Руси появился надежный щит на Севере. Многие попытки испробовать его на прочность оказались и для свеев, и для «литовской орды» безуспешными.
Одно столетие сменяло другое. Российский Север завоевал себе право на мирное существование, и о монашеской обители на Соловецких островах стали более поговаривать как о секретной государственной тюрьме, где «за буйство, за великоважную вину, злодейские поступки под крепкой стражей или в вечных трудах» доживали свой век политические противники русских царей и православия.
Но в век девятнадцатый Соловецкому монастырю вновь пришлось вспомнить об истинном своем назначении. В феврале 1854 года в северных провинциях России было введено военное положение. Война, начатая на Юге, дала реально почувствовать, что для столь безбожного промысла границ не существует.
В приближении военной грозы вице-адмирал Бойль, военный губернатор края, обратился к поморам: «Зная, что жители Архангельской губернии народ смышленый, бесстрашный и всегда отважный, я надеюсь, что они, с божьей помощью, не дадут в обиду себя какому-нибудь сорванцу-пришельцу, который бы, пожелая поживиться чем-либо нажитым трудами, вздумал напасть на них…»
Англичанину на русской службе, может быть, как никому другому, было известно, что его соотечественники питают к Поморью далеко не праздный интерес. «Владычыца морей» не брезговала ничем, чтобы лишить Россию выхода в «море Студеное». Трудно и почти невозможно проследить логику облеченного огромной властью адмирала. Все просьбы монастырской братии увеличить воинскую команду и усилить ее пушками остались гласом вопиющего в пустыне. Монастырь давно роздал по своим приходам вооружение и вынужден был спасать, как мог, свое бесценное добро, утварь, рукописные и старопечатные книги, отправив их на материк.
Не имея прочной связи с внешним миром, монастырь был, по сути, брошен на произвол судьбы и лишь слабые надежды согревали иноков и жителей, что англичане откажутся от намерения взять обитель приступом. Но был среди христолюбивой братии человек, который отверг всякую возможность мирного исхода событий.
В 1853 году в Соловецкий монастырь прибыл новый настоятель. Был он крепко сложен, скуластое лицо обрамляла густая, с проседью борода, могучий выпуклый лоб пересекало несколько глубоких морщин. Несмотря на почтенный возраст, архимандрит не выглядел стариком, а в день, когда он начал знакомство с обителью, келарь, священники и начальник стражи с трудом поспевали за отцом Александром.
Оказалось, что настоятель был хорошо знаком с воинской службой и познал вкус нелегкого армейского хлеба, будучи долгие годы священником в Полоцком пехотном, а затем Либавском и Малороссийском кирасирском полках. Перевалив полувековой рубеж и изрядно испытав на себе тревожную пехотную жизнь, отец Александр не захотел расставаться с военной средой и получил должность настоятеля в Архангельском морском соборе. Военный флот на Севере был невелик: 16-пушечный бриг «Новая земля», шхуна «Полярная звезда», транспорт «Гансаль» и два парохода — «Полезный» и «Смирный» с небольшими по составу экипажами, находившимися почти постоянно в плавании, и несколько сот моряков на суше — вот и все, что входило в не особенно обширный приход. Здесь-то и состоялось знакомство отца Александра с адмиралом Бойлем. Выделявшийся в среде архангельского священства прямотой и резкостью в суждениях о деятельности, а точнее о бездеятельности администрации настоятель не мог не вызвать у нерусского душой военного губернатора антипатии. И лишь только смерть жены отца Александра предотвратила возможный конфликт. Она стала причиной пострижения в монахи. Следом за ним последовало утверждение его Синодом в должности игумена Соловецкого монастыря.
Но мог ли предположить архимандрит, что начатый спор с Бойлем продолжится заочно на Соловках и для этого понадобится не один полный тревог и раздумий день? По описи монастыря в арсенале значилось «20 изрядно поржавелых старинных пушек, 4 пищали и 2 мортиры, ружей — 646, пистолетов — 12, шпаг — 40, пороха — 57 фунтов». Но количество пушек и ружей уменьшалось с каждым пробным выстрелом — стволы лопались, нанося раны прислуге и инокам.
Какими же людскими ресурсами располагал «северный воевода», как еще в пору шведского нашествия величали настоятеля Соловецкого монастыря? Двести монахов и служителей, средний возраст которых колебался от тридцати до семидесяти лет, пятьдесят три инвалида, несших охрану двадцати пяти заключенных, три с половиной сотни наемных работников, богомольцев, бывших чиновников и солдат. Можно подумать, что не велика сила. Но сознание беды и ответственности удваивало ее, если не утраивало. Ведь оставались еще стены, башни.
Прервав богомолье, шестидесятилетний Петр Соколов предложил свои услуги архимандриту в деле укрепления оборонительных сооружений. Пришлось бывшему коллежскому асессору поднапрячься и восстановить в памяти знания по фортификации и артиллерии. Крепостные стены буквально меняли свой облик на глазах: залатывались бреши, очищались от поросли бойницы, заваливались камнями удобные проходы. Вспомнили о своем боевом прошлом послушники Николай Крылов — отставной гвардейский унтер-офицер и Петр Сергеев — некогда служивший в гренадерском полку.
С утра и до позднего вечера в обители постигали воинское мастерство иноки и охотники, а на стенах шли приготовления к встрече неприятеля. Ни одна мелочь не проходила мимо внимания архимандрита Александра, действовавшего на свой страх и риск. И если внешняя его сторона рисовалась не особенно отчетливо — суда захватчиков могли показаться у островов и стен монастыря в любую минуту, то внутренняя обстановка была ему известна до тонкостей. И в ней немалую толику тревоги вносила судьба узников и ссыльных. Он решил ее по-своему — выпустил колодников из казематов. Часть из них сразу же включилась в строительные работы, а некоторые влились в боевое формирование обители. Его возглавлял прапорщик Николай Никонович. Воистину надо было иметь высокое гражданское мужество, чтобы вручить оружие противникам режима. Ни один из них не поступился своей совестью, когда над Отечеством, частицей которого являлись Соловки, нависла опасность.
В том, что она была велика, никто из защитников Соловецкой обители не сомневался. Ведь стоило ей рухнуть, как все Поморье, вход в Онежскую губу оказались бы свободными для доступа интервентов. В такой обстановке прибытие 16 мая 1854 года в монастырь инженерного офицера Бугаевского и фейерверкера Друшлевского с восемью шестифунтовыми пушками и комплектами зарядов для них было встречено с подъемом. Посоветовавшись с архимандритом, Друшлевский расставил их по западной стороне крепостной стены, в башнях и амбразурах, а из двух имевшихся в наличии пушек создал нечто подобное подвижной батарее. Команда из иноков и добровольцев осваивала мудреную артиллерийскую науку, а отца Александра не покидала мысль о судьбе многочисленного монастырского стада. После совета со священнослужителями и народом было решено загнать всех животных в глубь острова, а в случае высадки десанта расстрелять или утопить их, чтобы они не достались врагу.
С июня Соловецкий монастырь жил в напряжении — с материка сообщили, что в Белое море вошла эскадра из десяти английских кораблей. Англичане, не мудрствуя лукаво, занялись откровенным разбоем, и это безрадостное известие окончательно развеяло слабые надежды на бескровную встречу.
6 июля в восьмом часу утра дозорные на крепостных башнях забили тревогу — на горизонте показались дымки пароходов. Их было два. Двигались они по морской глади чрезвычайно скоро. Судостроительные верфи Англии потрудились действительно на славу, и трехмачтовые шестидесятипушечные фрегаты «Бриск» и «Миранда», застопорившие ход в десяти верстах от Соловецкого монастыря, выглядели солидно и мощно. В этом архимандрит Александр мог убедиться, когда взглянул в подзорную трубу.
Так началось недолгое мирное противостояние английских кораблей и монастырской обители. На фрегатах вывесили флаги, смысл которых был не известей никому, а затем пальнули три раза из орудий. Одно из ядер разнесло монастырские ворота в щепы. Пушки, замаскированные на берегу, ответили на столь недружелюбный жест, и вот тут фрегаты почти исчезли в пороховом дыму, а монастырь стал содрогаться от взрывов бомб, гранат, ядер.
После многовековой тишины, нарушаемой лишь ревом ветра и плеском волн, гортанными криками морских птиц, треском ломающихся льдин, плеском весел соловецкой флотилии и перекличкой сторожей, в обитель ворвался огненный смерч, который выбивал осколки от стен, рушил деревянные ставни, и двери, срывал с окон решетки и заставлял вздрагивать всем телом детей и немощных иноков. Очевидно, под впечатлением первой бомбардировки были написаны эти стихи:
Между тем соперничество крепостной и английской корабельной артиллерии продолжалось, и далеко не в пользу последней. Один из выстрелов с берега оказался настолько удачным, что сделал пробоину в борту «Миранды». Очевидно, не обошлось и без жертв. Корабль снялся с якоря и, отойдя на безопасное расстояние, стал на ремонт.
Перед защитниками обители архимандрит Александр расцеловал фейервекера Друшлевского и его помощников.
— Я поздравляю вас с победой, — сказал он, — ибо неприятель не токмо посрамлен оказался, но и потерю важную поимел. Подвиг сей полагаю не оставить без поощрения к вящим заслугам.
Вечер прошел спокойно. В храме преподобных Зосимы и Савватея отслужили молебен. Ночь также не принесла неожиданностей. В пятом часу утра дозорные доложили отцу Александру, что к монастырю приближается шлюпка под белым флагом. Существует предание, что встретил ее настоятель в море «при прохладном противном ветре, против которого с трудом держался баркас». Но вернее все же, что шлюпка с английским парламентером достигла соловецкого берега и отец Александр принял из его рук пакет с надписью на русском языке: «По делам ее великобританского величества. Его высокоблагородию главному офицеру по военной части Соловецкой».
Монастырь обвинялся в письме во всех грехах земных и пальбе «в английский флаг», что не должно остаться без последствий. И отныне командир эскадры Эразм Омманей рассматривает монастырь не как святую обитель, а военную крепость, которой предлагает сдаться на милость победителя. Об этом говорилось в ультиматуме:
1. Безусловная уступка целого гарнизона, находящегося на острове Соловецком, вместе со всеми пушками, оружием, флагами и военными припасами через шесть часов.
2. В случае какого-нибудь нападения на парламентский флаг, с которым эта бумага передана, немедленно последует бомбардирование монастыря.
Поделиться книгой: