Когда звонит убийца. Легендарный профайлер ФБР вычисляет маньяка в маленьком городке

Белл ответил, что голос действительно похож на его, но он не слышал себя в записи, чтобы сказать наверняка. Он также предположил, что тот, кто звонил, мог нарочно менять свой голос, что, по нашему мнению, было интересным наблюдением.

– Да, пусть будет так, – заявил он с вымученным смешком. – Вот так, сэр.

Большая часть допроса была посвящена Шари Смит, но Меттс решил, что достанет Белла, упомянув о другом столь же отвратительном преступлении, которое он совершил после того, как пообещал Дон, что либо сдастся, либо покончит с собой. Меттс сказал, что понимает, как кого-то могла возбудить такая красивая молодая женщина, как Шари Смит, но это не объясняет Дебру Мэй Хелмик.

– Есть кое-что, что совершенно сбивает меня с толку, – сказал шериф. – Почему девятилетняя девочка? Беззащитная, беспомощная девятилетняя девочка? Помоги мне в этом. Объясни, чтобы я не думал. Ты должен чувствовать себя виноватым из-за этого, Джин. Ты должен чувствовать себя виноватым.

Дрожащим голосом Белл ответил:

– Когда я думаю об этом… девятилетняя девочка. Я слышал в новостях. Вы говорите, а я не могу поверить, что сделал это. Бог поразил бы меня насмерть за то, что я сделал что-то подобное с девятилетней девочкой или с той, другой. Но я не могу представить, чтобы я это делал. Я не имею к этому отношения, ни к одной из них.

Затем, в первый раз за все время, Майерс указал на нас с Роном, молча сидевших на диване и наблюдавших, и со своим каролинским акцентом сказал:

– Ты знаешь, кто эти мальчики? Эти мальчики из Ф-Б-Р. – Он произнес это медленно, подчеркивая каждую букву для драматического эффекта. – Знаешь, они сделали психологический профиль, и он подошел тебе как нельзя лучше! А теперь эти мальчики хотят немного поговорить с тобой.

Меттс указал ему на белый диван у стены и велел сесть. Затем они с Майерсом вышли из комнаты, оставив нас наедине с Беллом.

Не зная, что у нас будет такая возможность, я ничего не готовил и ничего не обсуждал с Роном. Но я не собирался упускать шанс, не попытавшись вытянуть что-нибудь из Белла. Я сел на край кофейного столика прямо перед ним. Рон стоял позади него с суровым видом. На мне все еще была белая рубашка и белые брюки, которые я надел в мотеле ранним утром. Если бы я знал, что у нас будет такой шанс, я бы выбрал что-нибудь другое. Мало того, что я выглядел как продавец мороженого, я подумал, что именно такой наряд подошел бы певцу Гарри Белафонте. Но в этом контексте, особенно в комнате с белыми стенами и белым диваном, я выглядел, наверное, немного чудаковато, да и вся сцена была какой-то нереальной, фантастической.

Я начал с того, что методично изложил некоторые основные положения нашего исследования серийных убийц. При этом я попытался дать понять, что мы прекрасно понимаем мотивацию лица, ответственного за эти убийства, и что провести нас будет невозможно. С самого начала он выглядел довольно испуганным, так что я решил надавить сильнее и сказал, что мы со специальным агентом Уокером предположили в своем анализе, что он, возможно, отрицает свои преступления, поскольку старается подавить мысли, доставляющие ему дискомфорт.

– Посещая пенитенциарные учреждения и опрашивая заключенных, – уточнил я, – мы обнаружили, помимо прочего, что правда о прошлом заключенного почти никогда не выходит наружу. И вообще, когда случается такого рода преступление, для человека, совершившего его, наступает кошмар. Он сталкивается со множеством провоцирующих стрессов в своей жизни – финансовые проблемы, семейные проблемы, проблемы на работе, проблемы с семьей или девушкой. В вашем теле и мозге есть компульсии, о которых вы, возможно, не подозреваете. У людей могут быть провалы в памяти и темные стороны.

Пока я говорил, Белл несколько раз кивнул, словно признавая, что некоторые, а то и все эти проблемы есть и у него.

– Проблема для нас, Ларри, заключается в том, – продолжал я, – что, когда вы пойдете в суд, ваш адвокат, вероятно, не захочет, чтобы вы давали показания, и у вас никогда не будет возможности объясниться. Все будут знать только вашу плохую сторону; только то, что в вас нет ничего хорошего; только то, что вы – хладнокровный убийца. И, как я уже сказал, мы обнаружили, что очень часто, когда люди совершают подобное, для них это похоже на кошмар, и когда они, так сказать, «просыпаются» на следующее утро, то не могут поверить, что действительно совершили преступление.

Белл продолжал слегка кивать в знак согласия.

В тот момент я не спросил его прямо, совершил ли он похищения и убийства, потому что если бы я сформулировал это таким образом, Белл наверняка бы все отрицал. Он уже выковал эмоциональную броню на утреннем и послеполуденном допросе, и если мы собирались проникнуть в его голову, то сделать это следовало через «боковую дверь». Вместо того чтобы прямо противостоять Беллу, я наклонился к нему и медленно, тихим голосом спросил:

– Когда вам впервые стало плохо из-за преступления, Ларри?

Стараясь не подать никаких физических сигналов, мы с Роном ждали, затаив дыхание.

После короткой паузы Белл ответил:

– Когда я увидел фотографию и прочитал газетную статью о семье, молящейся на кладбище в день рождения Шари.

Бинго. Он, должно быть, имел в виду трогательную историю, появившуюся в «Коламбия рекорд» о церемонии, которую мы устроили в надежде, что убийца посетит могилу Шари и, возможно, даже возьмет с собой крошечную коалу. Я все еще думаю, что это произошло бы, если бы ESDA-анализ «Последней воли и завещания» не привел к нему раньше. Как бы сильно вы ни хотели поймать преступника поскорее, прежде чем он успеет принести зло кому-то еще, вы должны быть готовы играть в долгую игру. В данном случае это означало пройти церемонию на кладбище, какой бы болезненной она ни была для Дон и остальных членов семьи, в надежде на то, что в будущем это принесет дивиденды. Насколько я мог судить, эти дивиденды посыпались как с неба.

– Что вы сейчас об этом думаете? – спросил я. – Ларри, пока вы здесь, вы это сделали? Возможно ли, что вы это сделали?

На основании исследования серийных убийц мы знали, что от таких обвинительных или подстрекательских слов, как «убить» или «убийство», всегда лучше воздерживаться.

Белл уставился в пол, а когда поднял голову, в его глазах стояли слезы.

– Все, что я знаю, – нерешительно сказал он, – это то, что сидящий здесь Ларри Джин Белл не мог сделать такое. Но есть плохой Ларри Джин Белл, который мог.

Я знал, что большего сейчас добиться невозможно, но мы почти вплотную подошли к признанию. Однако в тот вечер предстояло сыграть еще один акт. Когда Меттс пошел за Беллом, чтобы забрать его из трейлера и передать нам с Роном, Белл спросил, можно ли ему поговорить со Смитами. Ухватившись за эту просьбу, Донни Майерс подумал, что если бы Белл столкнулся лицом к лицу с родителями, братом и сестрой Шари, мы могли бы получить от него более спонтанную реакцию. Возможно, он поддался бы эмоциям и попросил прощения, что было бы еще одной формой признания. Я знал, что это будет тяжело для семьи, особенно для Дон, которую мы уже подвергли бóльшему испытанию, чем были вправе требовать, но согласился с Майерсом, что это может быть продуктивным.

Когда Меттс позвонил Смитам с этой просьбой и объяснил стратегию, лежащую в ее основе, Хильда и Дон с опаской согласились. Боба и Роберта не было дома, и Меттс хотел воспользоваться моментом. Он послал помощника шерифа и патрульную машину, чтобы забрать мать и дочь и доставить их в офис. Оглядываясь назад, можно сказать, что присутствие исключительно женщин только пошло на пользу делу, поскольку Белл боялся мужчин и установил телефонные отношения только с матерью и сестрой Шари.

– Я помню, как мы с мамой ехали в полной тишине, – вспоминала потом Дон. – Говорить было не о чем. Мы были так измучены, так измотаны, что сил уже просто не осталось. Наверное, мы даже не верили, что все на самом деле закончится, потому что казалось, это не закончится никогда, что его никогда не поймают.

Около семи вечера они прибыли в управление шерифа. Время было выбрано удачно; мы с Роном получили от Белла все, что, по нашему мнению, могли получить.

Прежде чем Белла снова привели в кабинет Меттса, Рон, Майерс и я подготовили женщин к тому, чего ожидать и как реагировать. Я передал им слова Белла о том, что хотя хороший Ларри Джин Белл никогда не смог бы совершить эти ужасные преступления, плохой Ларри Джин Белл мог. Мы сказали, что хотим посмотреть, сможет ли встреча лицом к лицу с матерью и сестрой Шари вывести его за рамки того, что он сказал нам. Я сказал, что та из них, у кого будет такая возможность, должна прямо сказать Беллу, что узнала его голос.

Мы усадили их и немного успокоили, прежде чем привели Белла. Было очевидно, что обе женщины напряжены и нервничают. Я надеялся, что они смогут пройти это последнее испытание, одно из самых болезненных переживаний в их жизни.

Помощники шерифа привели Белла в наручниках и усадили на стул в паре метров от Хильды и Дон, но не ушли, а остались неподалеку, внимательно наблюдая за арестованным на случай, если он сделает резкое движение.

Шериф Меттс попросил его сказать что-нибудь, чтобы Смиты могли услышать голос. Белл произнес несколько слов, а затем как будто шагнул на ступеньку выше. Несмотря на свое положение, он начал говорить так, словно был здесь главным или заседал в суде, точно так же, как и во время телефонных звонков.

– Спасибо всем, что пришли, – начал он с наигранной вежливостью. – Шериф Меттс сказал про улики, но человек, который сидит здесь, этот Ларри Джин Белл, не мог сотворить такое непотребство. В данный момент я не знаю, как это объяснить. Я знаю, что случившееся коснулось многих людей и разрушило множество жизней. Когда я обнаружу эту причину, я сообщу вашей семье.

Несмотря на то что в тот момент Белл жутко боялся за себя, он вел себя так, будто объективно анализировал случившееся и делился своими мыслями с Хильдой и Дон. Дон сказала мне потом, что как только он заговорил, она поняла – перед ней тот самый человек, и это было самое страшное осознание. Ее вдруг осенило, что она сидит в одной комнате с человеком, который причинил столько зла ее семье.

Как мы ее и просили, Дон встретилась с ним лицом к лицу.

– Я узнаю твой голос! – заявила она. – Я знаю, что это ты. Я разговаривала с тобой по телефону. Ты узнаешь мой голос?

– Я узнаю твое лицо, потому что видел тебя по телевизору и твои фотографии в газете, – ответил Белл. И добавил: – Это не я, это плохая сторона меня, она сломала жизнь тем людям – твоей сестре и той маленькой девочке. Это просто что-то, что есть во мне.

Но Дон не позволила ему сорваться с крючка.

– Ты в самом деле не можешь вспомнить мой голос? Но ведь ты знаешь, что мы разговаривали? Помнишь, как ты назвал меня по телефону?

– Думаю, я называл тебя Дон, – с невинным видом сказал он.

– Как насчет второго имени? – спросила она, вспомнив, как он называл ее «Дон Э.».

– Нет. Я просил, чтобы ваша семья приехала сюда. Я пытаюсь успокоить вас, объяснить почему. У них есть улики против меня. Мне ужасно плохо, если это и впрямь результат чего-то плохого во мне. Если Бог решит, что я в конечном итоге пойду в суд и буду приговорен к смерти, то так тому и быть.

Перед нами сидел человек больной, но в то же время разумный. Я видел, что он уже выстраивает защиту, прикрываясь расщеплением личности, и ищет сочувствия, подавая дело так, будто не может контролировать плохую сторону себя, которая похитила и убила девочек.

– Ну а почему ты хотел убить меня? – с вызовом спросила Дон. Она взяла на себя инициативу, избавив мать от участия в конфронтации.

Белл продолжал со своим бледным, невинным, растерянным видом.

– Я не хочу убивать тебя. Я тебя даже не знаю. – Напоминаю, что в телефонных разговорах он утверждал, что является личным другом семьи Смит. – Человек, сидящий здесь, Дон, совсем не жестокий. Хотел бы я сейчас ответить на твои вопросы. Если я найду ответы, а я знаю, что смогу это сделать, то расскажу все, что помню. Если бы я был уверен, что этот человек мог контролировать то, что случилось с твоей сестрой, я бы признался через минуту. Я чувствую себя в чем-то виноватым. Когда я взял газету пару дней назад, то почувствовал, что прямо или косвенно несу ответственность за что-то подобное, и, Дон, именно тогда я понял, что каким-то образом сблизился с вашей семьей… стал частью вашей семьи как ответственный за то, что отнял другую ее часть. Меня просто ужасает, что я могу сделать что-то подобное, Дон. Надеюсь, вы мне верите. Я весь день думал об этом, и я рад, что вы пришли.

Я не удивился, что он во многом повторяет то, о чем мы говорили во время интервью. Удивило меня то, что, несмотря ни на что и на глазах у всех, он как будто пытался увлечь Дон. Этот парень был законченным нарциссом, что становилось все более очевидным по мере продолжения беседы.

– В одном разговоре вы сказали, что стали одним целым с моей сестрой, – сказала Дон. – Как вы думаете, это может иметь какое-то отношение к чувству принадлежности к нашей семье?

В тот момент мне было очевидно, что Дон сама стала своего рода профайлером: анализируя слова преступника и излагая их ему, она исследовала, что могло привести его к разрушению ее семьи, и в то же время давала понять, что ей действительно небезразличны его чувства.

Можно тренировать людей, годами готовить и учить их, но так и не довести до того уровня мастерства в общении с кем-то вроде Белла, который демонстрировала эта благополучная и защищенная от жизненных невзгод юная студентка колледжа. Как будто бы у Дон было врожденное понимание, как читать сидящего перед ней манипулятора и изменять содержание и тон его заявлений таким образом, чтобы не уступать свои позиции и не загонять его в угол, где он мог закрыться. Как бы ни страдала Дон, сидя напротив человека, который жестоко похитил, пытал и убил ее сестру, она сохраняла впечатляющий уровень самообладания, на который никто не мог и надеяться.

Белл ответил не сразу, как будто либо не знал, что сказать, либо обдумывал нечто важное.

– Я не могу ответить на это сейчас, Дон, – признал он наконец. – Главная причина, почему я хочу, чтобы твоя семья была здесь, заключается в том, что, возможно, мы сумеем найти что-то, что помогло бы мне объяснить. Я не хотел разговаривать с тобой по телефону, потому что сегодня мне пришлось сидеть здесь и часами слушать эти чертовски ужасные телефонные звонки. Мне это не помогало. Это причиняло мне боль.

– Но вы слушали их сегодня, и вы слышали себя, слышали ваш голос.

– Я бы сказал, что девяносто процентов этих разговоров звучало приглушенно. Но другая часть… должна быть да… если только это не чертовски хорошая имитация.

– Разговаривая со мной сейчас, вы можете сказать, что на тех пленках говорила я? – надавила Дон.

– Сейчас твой голос звучит иначе, чем на пленке, но, Дон, что бы ни было причиной этого, я искренне надеюсь, что это не повлияет на твою жизнь. – Должно быть, он взял эти слова прямо из «Последней воли и завещания» Шари. – Это ударит и по моей семье, но, надеюсь, им достанет сил, чтобы продолжать жить своей жизнью. Во мне есть что-то плохое, но я не могу сказать, что это от дьявола, потому что молюсь каждый вечер и каждое утро.

Другими словами, что бы ни случилось, в этом не было его вины, потому что он регулярно общался с Богом. Хватало ли у него наглости на самом деле обвинять Бога в своих действиях? Контраст между своекорыстными заявлениями Белла о всемогущем Боге и чистой верой, воплощенной женщинами, сидящими напротив него, был крайне разительным.

– Итак, – продолжала Дон, – вы признаете, что это мог быть ваш голос?

– О да. Как я уже сказал, девяносто процентов звучало приглушенно, но остальное было мое. – Он повернулся к Хильде. – Как я уже сказал вашей дочери, миссис Смит, если на мне лежит прямая ответственность за это преступление, если я принес трагедию в вашу и мою жизнь, я приношу извинения. Ваша дочь может объяснить все остальное, что я сказал. Я не знаю, что вам сказать. Я просто не могу поверить, что совершил эти ужасные поступки.

– Вы знали нашу дочь? – спросила Хильда.

Мне было интересно посмотреть, как отреагирует Белл. Похититель утверждал, что он друг семьи, и разговаривал с двумя женщинами так, как будто состоял с ними в очень близких отношениях, создавая впечатление, что они разделили одну трагедию, которую навлек кто-то другой или какая-то другая сила.

– Нет, и я не знаю вашу семью, – ответил он. – Может быть, в будущем у меня наступит тот переломный момент, когда я смогу найти для вас ответ.

– Что бы вы ни сказали, что бы ни сделали, ничто не вернет Шари, – сказала Хильда.

– Нет, и если бы я мог честно сказать сегодня, что это сделал я, я бы признался вам прямо сейчас.

– Я точно знаю, что на пленках вы, у меня нет никаких сомнений. Я говорила с вами, и вы говорили со мной, и здесь определенно не может быть ошибки. Мы просто хотим знать правду, ничего больше.

– Когда я смогу узнать правду, я расскажу вам всё.

Внезапно у меня мелькнула мысль, которая, возможно, не пришла в голову Меттсу, Маккарти или Уокеру. Что, если Дон или Хильда вооружены? Я не знал их достаточно хорошо, чтобы понять, возможно это или нет. Проверяли ли их у дома или по прибытии в управление шерифа? Я не помнил, чтобы кто-нибудь говорил об этом. С этого момента я буквально сидел на краешке стула, в напряженной позе, готовый схватить пистолет и разоружить любую из них, если кто-то полезет в сумочку. Я знал, что хотел бы сделать в подобной ситуации, если бы был убит мой ребенок, и я знал по опыту, что многие другие родители чувствовали то же самое. Им выпала прекрасная возможность уничтожить этого парня, и ни одно жюри присяжных в мире не осудило бы их.

К счастью, ни Дон, ни Хильда не пытались пронести оружие в офис шерифа. Сдержанности и веры в правосудие у них было больше, чем у меня. Позже Рон навел справки, и оказалось, что их не обыскивали.

Хильда посмотрела прямо на Белла и сказала то, что не смог бы сказать я, оказавшись на ее месте.

– Несмотря на то что я сижу так близко, смотрю на вас и знаю, что вы – тот человек, который звонил в мой дом, я не питаю к вам ненависти. В моем сердце недостаточно места для еще большей боли.

Позже она написала, что только по милости Божьей смогла сказать ему это. Дон же так вспоминала свое собственное душевное состояние:

– Я устала притворяться, и в тот момент у меня не осталось доброты. А вот моя мама проявила удивительное милосердие и доброту к этому человеку, показав мне невероятный пример.

Дон снова заговорила, снова следуя той линии, которую мы наметили вместе.

– Вы сказали, что не знаете меня. Может быть, я так похожа на Шари. Может быть, вы вспомните что-то.

– Если я положу ее фотографию рядом с вами, вы не будете похожи. – Он помолчал, потом добавил: – На мой взгляд.

Это продолжалось достаточно долго. Меттс встал и показал Хильде и Дон, что они могут идти. Когда шериф выводил их из офиса, Белл, продолжая свои манипуляции, сказал:

– Если я что-то вспомню, можем ли мы снова созвониться, чтобы я рассказал вам?

Меттс подтолкнул женщин к двери, чтобы им не пришлось отвечать, а Белл крикнул им вслед:

– Большое вам спасибо! Да благословит нас всех Господь.

Глава 16

В тот же день усталый шериф Меттс вместе с двумя другими шерифами провел еще одну пресс-конференцию, обратившись к более чем тридцати журналистам и примерно сотне граждан, терпеливо ожидавших в небольшом общественном вестибюле департамента. На этот раз Меттс объявил об аресте убийцы и назвал его имя.

– Дополнительных арестов не ожидается, – сказал он. – Насколько я понимаю, дело Шари Фэй Смит закрыто.

Он также выразил надежду, что арест «успокоит умы граждан».

Прошло двадцать восемь дней – ровно четыре недели – с момента похищения Шари и четырнадцать дней с момента похищения Дебры Мэй.

Тереза К. Уивер посвятила этой истории статью в «Коламбия рекорд», где привела слова семнадцатилетней Робин Хатта, подруги Шари в средней школе Лексингтона, сказавшей, что после ареста почувствовала себя «намного лучше» и «в большей безопасности».

– Я почти не выхожу из дома и ничего не делаю в одиночку – мне не по себе с тех пор, как это началось.

Статья заканчивалась так: «Мисс Хатта сказала, что, по ее мнению, похищения навсегда изменили ее образ жизни, и она не знает, когда снова будет чувствовать себя комфортно».

В другой статье Уивер написала: «Источники также сообщили, что подозреваемый уже точно определил свою следующую жертву, молодую блондинку, работающую в столичном аэропорту Колумбии».

«Страшно подумать, что он был здесь, проверял вещи», – цитировала газета слова одной работницы аэропорта. Ее стол находился в месте, которое хорошо просматривалось из главного входа в аэровокзал.

Другая сотрудница, по словам Уивер, сказала, что где-то в среду видела в терминале мужчину, по ее мнению, похожего на фоторобот подозреваемого. Увидев фотографию Белла в новостных сообщениях после ареста, она окончательно убедилась в том, что видела именно его. Эта история началась со звонка неизвестного на телефон горячей линии в предыдущие выходные. Звонивший сообщил, когда и где нанесет новый удар: с тем же интервалом в две недели, как было в случаях с похищением Смит и Хелмик. Звонил ли на самом деле Ларри Джин Белл – мы не были уверены. Но в результате департамент шерифа и агенты полиции бросились на поиски парня, чтобы взять его до пятницы, 28 июня.

Ближе к полуночи Белл наконец встретился с адвокатом.

Джек Б. Сверлинг, уроженец Нью-Джерси, тридцативосьмилетний мужчина, ростом 195 сантиметров и весом в 135 килограммов, известный как один из лучших адвокатов по уголовным делам в округе, был нанят семьей Белла. Даже прокуроры, которые выступали против Сверлинга в этом деле, испытывали к нему огромное уважение. Сверлинг объявил, что его новый клиент «ничего по сути предъявленных обвинений сказать не может и виновным себя не признает».

Размышляя о событиях дня в кабинете шерифа Меттса, мы согласились с тем, что именно объединение всех элементов расследования – следственного, криминалистического и поведенческого – привело нас к разгадке и что такой вариант оптимален для любого крупного расследования. В мрачном гроссбухе убийств это дело значилось одновременно трагедией и триумфом. Выслеживая убийцу двух прекрасных, невинных душ, жестоко отнятых у жизни, обожающих свою семью и друзей, мы остановили серийного убийцу до того, как он смог продолжить свою преступную карьеру.

Если бы не блестящая работа специалистов полиции, проанализировавших письмо Шари с помощью устройства ESDA, не последовавшие за ней четкие следственные действия, подкрепленные подробным психологическим и поведенческим профилем, мы, вероятно, все равно вышли бы на Ларри Джина Белла с помощью той постановки, которую организовали в день рождения Шари с семьей Смит. К счастью, нам не пришлось проверять эту теорию.

Как бы там ни было, без научно-технических средств мы бы не получили номера телефона, который привел в Хантсвилл, штат Алабама. Без последующей детективной работы Лью Маккарти и его команды у нас не было бы ниточки к Эллису и Шэрон Шеппард. И без психологического профиля Шеппарды не привели бы нас к Ларри Джину Беллу. И, наконец, без хорошо продуманной постановки допроса следователями шерифа Меттса, которые целый день изводили Белла убедительными доказательствами его вины, я бы не смог применить свой обширный опыт работы с осужденными насильственными преступниками для такого психологического подхода, который подвел Белла вплотную к признанию.

Итак, мы все пришли к выводу, что последнее письмо Шари, написанное ее собственной рукой при самых ужасных обстоятельствах, привело к разгадке ее собственного убийства и убийства невинной девятилетней девочки, которую она даже никогда не встречала. И мы все согласились с тем, что такое завершение дела принесло нам эмоциональное и духовное удовлетворение.

* * *

На следующий день после ареста Белла Дон вернулась в свою квартиру в Шарлотте. А еще через день Белла перевели из тюрьмы округа Лексингтон в Центральное исправительное учреждение в Колумбии. По иронии судьбы тюрьма округа Лексингтон была одним из тех учреждений, где Боб Смит проводил свои службы, и чиновники опасались, что некоторые заключенные, знавшие и уважавшие Смита, отомстят Беллу.

Капитан Департамента шерифа округа Лексингтон Боб Форд сказал: