Помоги проекту - поделись книгой:
— Элен! — воскликнул Гленарван.
— Вы поняли меня, Эдуард? «Дункан» — прочное судно. Оно смело может плавать в Южных морях. Оно совершит кругосветное путешествие, если понадобится. Едем, Эдуард! Едем на поиски капитана Гранта!»
Любопытно, правда? Гленарван построил судно, мало пригодное для увеселительных круизов, при том «заточенное» под океанские плавания. Немедленно по завершении постройки выловил бутылку с призывом Гранта о помощи. Отыскал своими объявлениями несовершеннолетних детей Гранта. Гневно поведал о черствых сердцем лордах Адмиралтейства (причем все подробности происходившего в Адмиралтействе мы знаем только со слов Гленарвана).
Лишь самый последний шаг, логично вытекавший из всего предшествовавшего, лорд делать не стал. Не озвучил мысль о самостоятельной спасательной экспедиции. Предоставил это право супруге. Вплотную подвел ее к этой мысли и умыл руки. И леди Элен сказала то, что сказала. То, что ожидал от нее супруг.
Причем сцена происходила при многочисленных свидетелях. Присутствовали слуги и управляющий замком Хальбер (хотя стоило бы вести такие разговоры в более узком кругу). И любой из этих свидетелей показал бы хоть в суде под присягой: плыть на поиски капитана Гранта весьма настойчиво предложила леди Элен и никто иной. А лорд не смог отказать молодой жене и согласился.
Глава 4. Стрелок и голуби, или Загадочная миссис Олбинет
Надо заметить, что Жюль Верн был не совсем чужим для Шотландии человеком. С сословной точки зрения происхождение у писателя было смешанным: отец из третьего сословия, адвокат, мать же происходила из мелкопоместного дворянского рода де Ла Фюи.
А основателем рода в пятнадцатом веке стал шотландец по фамилии Аллот, стрелок из гвардии короля Людовика Одиннадцатого, — этот французский монарх вел постоянные войны с крупными феодалами своего королевства, оттого предпочитал формировать личную охрану из иноземцев.
За какие-то оказанные услуги бравый шотландский стрелок был возведен королем в дворянское достоинство и стал зваться сеньором да Ла Фюи. Но, по семейной легенде, вместо поместья с пастбищами и пашнями стрелок получил право на владение большой голубятней.
Несведущие читатели могут улыбнуться от этакой королевской «щедрости», однако улыбаться тут нечему. В России век назад каждый второй деревенский мальчишка владел голубятней, да и в городах, особенно в небольших, провинциальных, повсеместно держали голубей и подростки, и взрослые, отдающие дань популярному хобби. В средневековой Франции все обстояло совсем иначе. Право разводить породистых голубей предоставлялось именными королевскими указами, причем весьма немногим избранным и доверенным людям. А рискнувшие самочинно заняться этим делом могли серьезно пострадать. Потому что голуби были, что называется, ресурсом стратегическим. До изобретения телеграфа голубиная почта оставалась самым быстрым способом связи. И самым надежным: скачущего с посланием курьера гораздо легче перехватить или подкупить. В общем, монархи не желали, чтобы этим видом связи пользовался кто попало. Соответственно, стоили почтовые голуби немалых денег, — так что стрелок-голубятник де Ла Фюи жил, не бедствуя.
Разумеется, находились люди, склонные к риску и нарушению законов. Одни подпольно разводили голубей, не заморачиваясь получением от короля этой привилегии. Другие специализировались на перехвате посланий при помощи специально натасканных на голубей хищных птиц (еще более рискованное занятие, ведущее прямиком на плаху), добытую важную информацию можно было продать заинтересованным лицам за очень большие деньги.
Жюль Верн знал, чем занимались предки его матери, и использовал тему почтовых голубей в одной из своих книг: в романе «Матиас Шандор» вся интрига завертелась после того, как был перехвачен голубь с секретным посланием. Но это совсем другая история, а нам пора вернуться к яхте «Дункан» — она как раз готовится отплыть из порта Глазго с благородной миссией спасения капитана Гранта.
* * *
Подготовка экспедиции уложилась в неимоверно быстрый срок. Отплытие было назначено на 25 августа, т.е. спустя ровно месяц с того дня, как выловленную акулу начали потрошить на палубе «Дункана». При этом поездка Гленарвана в Лондон сокращает подготовку вообще до трех недель. А ведь предстояло закупить и погрузить всё то, что в увеселительных круизах не требуется, но необходимо в дальнем плавании: увеличенный запас угля и провианта (провизии захватили аж на два года, словно Гленарван заранее знал, что плаванием к патагонским берегам дело не ограничится), оружие, включая пушку, навигационные приборы, подзорные трубы, запасные комплекты парусов и такелажа, и прочая, и прочая.
Мало того, кроме закупки и погрузки предстояли еще переделки судна. Капитан Джон Мангльс распорядился расширить угольные бункера, чтобы принять на борт как можно больше топлива. Кроме того, капитан «не забыл позаботиться о подготовке для дальнего плавания помещений лорда и леди Гленарван. Одновременно он позаботился и о каютах для детей капитана Гранта».
Еще один вид работ Жюль Верн не упоминает, но без него наверняка не обошлось. Ведь «Дункан» повстречался с акулой в своем первом пробном плавании. А в такие плавания и в те времена, и сейчас отправляются с главной целью: выявить мелкие огрехи корабелов и проектировщиков. А по возвращении производят работы по устранению недостатков: этот люк надо расширить, узковат, и число шпигатов надо увеличить, при заливающих палубу волнах вода слишком медленно уходит, и т.д. и т.п.
Список необходимых исправлений может быть длиннее или короче, но он есть всегда. Не спускают на воду идеальных судов, где с самого начала всё работает как надо. Всегда находится, что исправить и переделать.
Наверное, в наше время можно успеть подготовить яхту к дальнему походу за три недели, если заниматься этим плотно, ни на что не отвлекаясь. Но в девятнадцатом веке ритм жизни был иной, куда более медленный.
Двухгодичный запас продовольствия, принятый на борт, предполагает изрядное количество консервов. Их производство освоили за полвека до плавания «Дункана», но в каждом магазине и на каждом продуктовом складе, как сейчас, банки с консервированными овощами, мясом, молоком не лежали. В повседневной жизни люди предпочитали покупать свежие продукты, а консервы использовались в случаях особых, таких, как плавание «Дункана», или другие длительные экспедиции, подготавливаемые с особым тщанием. На обычных судах консервы в те годы практически не употреблялись, были слишком дорогими в сравнении с солониной, привычной матросской пищей.
Современный капитан яхты может снять трубку телефона или сделать заказ в Интернете, — и в тот же день ящики с тушенкой и сгущенкой окажутся на борту. А вот капитану Манглсу пришлось открывать заказ на консервной фабрике, иначе никак. Это предполагает немалый срок исполнения. Например, заказ на консервы для полярной экспедиции Джона Франклина английский фабрикант Голднер исполнял семь недель. Причем выполнил некачественно, именно потому, что все делалось в крайней спешке (руководство экспедиции поздно спохватилось и заказало консервы), — и некоторые исследователи считают, что небрежная и торопливая пайка банок привела к медленному отравлению свинцом, что стало одной из причин гибели моряков с «Эребуса» и «Террора».
А еще предстояло пошить изрядное количество одежды — и для экипажа «Дункана», и для пассажиров. В том числе предназначенной для жаркого тропического климата, ведь яхте предстояло пересечь экватор. Магазины готового платья в то время только-только появились, но пользовались ими люди простые и небогатые, аристократия же и средний класс обшивались по старинке, у портных.
Сколько бы потребовалось времени, чтобы выбрать ткани и пошить необходимое для леди Гленарван количество платьев, плюс дорожные костюмы для Гленарвана и майора? Да и брат с сестрой Гранты приехали в Малькольм-Касл без вещей, в чем были, и их тоже следовало приодеть для путешествия. Знаменитые швейные машинки Зингера к тому времени были известны уже лет десять, количество их продаж приближалось к 20 тысячам в год, — только львиная доля этой техники продавалась в Америке, а консервативные британские портные в подавляющем большинстве шили по-прежнему вручную.
Нет, как ни крути, а три недели — несуразно низкий срок для подготовки экспедиции. Не успеть, хоть разорвись.
Можно предположить, что Гленарван изначально не верил в успех своей лондонской поездки. И отдал распоряжение готовиться к дальнему плаванию еще до нее. Но такое допущение дает выигрыш всего лишь в неделю и ничего принципиально не изменит, срок все равно слишком маленький. Для сравнения: подготовка упоминавшейся выше экспедиции Франклина заняла три с половиной месяца.
Получается, что Гленарван начал готовиться к дальнему плаванию еще в период достройки яхты, иначе никак не успеть. В общем-то логично: яхта, как мы убедились, строилась именно для этого, что бы там ни плел лорд молодой жене о медовом месяце у живописных греческих берегов.
Однако возникает вопрос: а куда Гленарван собирался плыть? Ведь рыба-молот с бутылкой в желудке тогда безмятежно рассекала море и не подозревала, что какое-то время спустя ее соблазнит кусок сала, насаженный на крюк.
* * *
Вот как была устроена та часть яхты «Дункан», что предназначалась для размещения владельца яхты и его гостей:
«Помещения лорда Гленарвана и его жены находились на корме и состояли из двух спален, салона и двух небольших ванных комнат. Затем шла общая зала, куда выходили шесть кают. Пять из них были заняты Мери и Робертом Грант, мистером и миссис Олбинет и майором Мак-Наббсом».
Кто же этот счастливчик Олбинет, которому не пришлось оставлять жену дома и тосковать в длительном странствии по супружеским ласкам? Он стюард яхты, а как выяснится в сухопутном путешествии по Австралии, еще и с обязанностями повара справляется неплохо. Участие Олбинета в экспедиции вопросов не вызывает, в отличие от его супруги. Она заявлена как горничная леди Элен, и на первый взгляд ее присутствие на борту выглядит оправданным, но лишь на первый.
Дело в том, что леди Элен не урожденная аристократка, о чем нам прямо сообщает Жюль Верн: «Элен не принадлежала к дворянскому роду, но она была чистокровной шотландкой, что в глазах лорда Гленарвана было выше всякого дворянства. Он избрал в подруги жизни эту прелестную, мужественную, самоотверженную девушку. Он встретился с ней после смерти ее отца, когда она одиноко жила в Кильпатрике в родительском доме, почти без всяких средств. Гленарван сразу понял, что эта бедная девушка будет преданной женой, и женился на ней».
«Бедная», «почти без всяких средств»... надо полагать, что содержать прислугу девушке было не по карману, и она привыкла обходиться без услуг горничной. Разумеется, после замужества статус леди Элен резко повысился. В частности, одеваться она стала наверняка более роскошно, чем в девичестве. А некоторые платья аристократок той поры были устроены так, что в одиночку с ними попросту не справиться (например, не затянуть расположенную на спине шнуровку), и без помощи горничной не обойтись.
Но вот в чем странность. Зачем во время океанских переходов леди Элен надевать бальные наряды? Перед чайками красоваться? Дельфинов очаровывать? А дорожные платья были устроены попроще, именно с расчетом, чтобы не составило труда одеться-раздеться самостоятельно.
Потребность в пышных туалетах могла возникнуть позже, во время пересечения Австралии по суше. Большая часть маршрута пролегала местами обжитыми и цивилизованными, и леди Элен и Мэри Грант составили компанию мужчинам, — те ехали верхом, а дамы путешествовали в просторном и достаточно комфортабельном фургоне. По пути экспедиция встречалась с официальными лицами и гостила на ранчо миллионеров братьев Патерсонов, которые, хоть и жили в глуши, но дом имели роскошный, вполне аристократический. То есть у леди Элен нашлись поводы надеть драгоценности, уложить волосы в сложную прическу, достать из дорожного сундука какой-нибудь парадный туалет, с каким без помощи не справиться. Вот тогда-то, в Австралии, появилась нужда в горничной. Но... Но помочь было некому. Миссис Олбинет в вояж по Австралии не взяли, хотя места в фургоне хватало. Супруг ее поехал, а она осталась на «Дункане». Зачем она там? Оказывать матросикам услуги горничной? Наставлять рога бедному мистеру Олбинету? Загадка... Когда горничная не особо нужна, она под рукой. Когда появилась в ней потребность — странствует по морю за тысячи миль от хозяйки и не пойми чем занимается. Может быть, горничная не совсем горничная? Может, ее роль и назначение на борту Дункана несколько иные?
Ладно бы миссис Олбинет попала бы на борт «Дункана» исключительно авторским произволом. Нужна была бы Жюлю Верну для построения сюжета, так нужна, что без нее никак не обойтись. Так ведь нет... За весь роман миссис не произносит ни единой реплики. Не совершает ни единого описанного действия. Просто присутствует где-то рядом, в соседней каюте, как молчаливое дружелюбное привидение. Можно полностью вычеркнуть из романа все упоминания о ней (был, дескать, вдовцом или холостяком мистер Олбинет), — и не изменится ровным счетом ничего.
Нужно отметить еще одну странность: чета Олбинетов почему-то обитает на яхте в разных каютах. Отчего так? Или каютки были крохотные, одноместные, коечки в них узенькие, вдвоем не поместиться? Едва ли. Никакого коммерческого груза яхта не несет, места хватает, Жюль Верн не раз упоминает о просторе и комфорте.
Закрадывается подозрение, что горничная миссис Олбинет не только не горничная. Она еще и не совсем жена Олбинету, брак фиктивный, а на деле супружеских отношений нет.
* * *
С размещением на яхте пассажиров мы разобрались, теперь посмотрим, как устроился экипаж. Смотрим и первым делом снова натыкаемся на противоречия в двух переводах.
«Каюты Джона Манглса и Тома Остина были расположены на носу яхты, и двери их выходили на палубу. Команда с большими удобствами была размещена в подпалубном пространстве, ибо на яхте не было иного груза, кроме угля, провианта и оружия», — сообщает нам перевод А. Бекетовой.
Переводчик И. Петров с ним не согласен, и меняет местами жилища матросов и офицеров «Дункана»:
«Каюты Джона Мангльса и Тома Аустина находились в центральной части яхты, и двери их выходили на палубу. Помещение команды находилось на носу. Оно было удобным и просторным, так как «Дункан» не был коммерческим судном, и не имел иного груза, кроме запасов угля, продовольствия и оружия».
А из оригинала выясняется, что оба переводчика внесли отсебятину, каждый свою, и неспроста. Очень уж смутное описание у мсье Жюля Верна, картинка не возникает: дескать, каюты капитана и помощника были «напротив», и всё, и понимай, как знаешь, напротив чего. Бекетова решила, что напротив кормы, занятой пассажирами, т.е. на носу.
Но вполне вероятно, что отправила Манглса и Остина на нос не А. Бекетова, скончавшаяся в 1923 году. Исходный ее перевод сделан еще до революции и сейчас недоступен. А в советских изданиях правили бал редакторы, меняя изначальный текст, как душе угодно, и зачастую допуская дикие ляпсусы.
Перевод Бекетовой, о котором идет речь, редактировала для издания 1985 года Н.Г. Дубровская, и знание морской матчасти у редактора на нуле — капитан, живущий на носу, это нонсенс, попрание флотских устоев и падение капитанского престижа ниже плинтуса.
Эти нюансы редактор г-жа Дубровская знала? Представляла хоть приблизительно?
Ничего она не знала и не представляла, иначе по-другому истолковала бы смутное жюль-верновское «напротив»: каюты Манглса и помощника здесь же, на корме, но напротив пассажирских, и выходы у них не в «салон» (слово «кают-кампания» г-же Дубровской неведомо), а на палубу, что удобнее на случай авралов.
Но, в общем-то, не столь уж принципиально, где находились каюты капитана и его помощника, на корме или в центральной части, как посчитал переводчик Петров.
Важно другое: людей, способных командовать судном и исполнять обязанности вахтенного офицера, на борту всего двое. До поры до времени их хватало, в ходе плавания через Атлантику и Магелланов пролив Манглс и Остин могли чередовать свои четырехчасовые вахты и нормально справляться.
Однако после прибытия к чилийскому берегу случается странное и удивительное. В числе отряда Гленарвана, отправившегося пересекать континент, три члена экипажа. И среди них помощник Том Остин. Джон Мангльс остается единственным на борту моряком, способным командовать яхтой и прокладывать курс. Тоже не смертельно, можно исполнять командирские обязанности днем, а ночью отсыпаться: рулевые будут держать курс по компасу, а обязанности старших по вахте ночью исполнят посменно боцман и боцманмат, имеющие приказ срочно будить капитана при любой нештатной ситуации. Но такая схема хорошо сработает при спокойном переходе через океан, в то время как перед «Дунканом» стояла куда более сложная задача, яхте надлежало совершить переход от тихоокеанского побережья Южной Америки к атлантическому, обогнув при этом мыс Горн, — то есть пройти самыми гиблыми местами, давно заслужившими дурную славу постоянными штормами и частой гибелью судов. Нештатные ситуации там случаются одна за одной, и как справлялся капитан Манглс, непонятно. Совсем, наверное, не спал, бедняга.
По прибытии к берегам Австралии ситуация повторилась, но произошла рокировка: Джон Манглс сошел на берег и отправился пересекать континент вместе с остальными, а ты, Том Остин, командуй в одиночку и выкручивайся, как сумеешь. При этом задачу Остина усложнял тот факт, что идти под парами «Дункан» теперь не мог, был поврежден винт. Яхта из парусно-паровой превратилась просто в парусную, причем с оснасткой брига, а командовать маневрами брига гораздо труднее, чем управлять шхуной или пароходом, — особенно когда приходится двигаться, огибая побережье с его извилистой береговой линией, рифами, мелями (именно так плыла яхта на ремонт в Мельбурнский порт). Так что Тому Остину тоже пришлось намаяться.
Интересно получается: среди пассажиров один явно лишний человек — миссис Олбинет. В экипаже, наоборот, катастрофически человека не хватает — еще одного вахтенного офицера.
Как-то не очень продуманно сформировал лорд Гленарван состав своей экспедиции.
Глава 5. Человек рассеянный с бульвара Сен-Жермен, или Географы в мундирах и в штатском
А кто командовал «Дунканом»? Не в техническом смысле, с этим всё понятно: отдавал приказания рулевому и машинному отделению капитан Манглс, а при его отсутствии помощник Остин. Но кто определял, так сказать, стратегию? Кто решал: куда, в какие моря и к каким берегам поплывет яхта?
Казалось бы, вопрос странный. Лорд Гленарван, владелец яхты, кто же еще. Он всё решал, а Манглс с Остином воплощали решения.
Ответ очевидный, но неправильный. Большую часть долгого плавания яхта двигалась согласно воле другого человека. Звали его Жак-Элиасен-Франсуа-Мари Паганель.
И в самом деле, не будь на борту яхты «Дункан» Паганеля, ее плавание завершилось бы гораздо раньше. Гленарван осмотрел бы места, где тридцать седьмая параллель пересекается с западным и восточным побережьями Южной Америки, убедился бы: ни малейших следов крушения «Британии» нет, никто из местных жителей ничего не знает, — и всё, поплыли с печальным видом обратно в Европу.
Но Паганель на борту был. Он прибрал к рукам документ капитана Гранта (сводный вариант, скомпонованный из записок на трех языках), начал толковать его на все лады, выдвигая новые версии в самые нужные моменты, — когда экспедиция оказывалась в очередном тупике и вставал насущный вопрос: что же делать дальше?
Убеждать Паганель умел, не отнимешь. Каждый раз его новое толкование документа принимали «на ура», и «Дункан» плыл туда, куда указывал географ. Или высаженный на сушу поисковый отряд двигался по предложенному географом маршруту. Впрочем, не будем забегать вперед. Жак-Элиасен-Франсуа-Мари заслуживает того, чтобы разобрать его роль в событиях во всех подробностях, начав с появления Паганеля на борту яхты.
* * *
Появился Жак Паганель на «Дункане» эффектно. Не было его — и вдруг появился, причем посреди открытого моря, на второй день плавания. Вышел из каюты номер шесть, считавшейся пустой, подготовленной для капитана Гранта. Вышел и немедленно потребовал у стюарда Олбинета завтрак.
Естественно, пассажиры и капитан пришли в изумление, граничившее с шоком (позже мы поймем, что не все изумлялись искренне). На бродягу, пробравшегося на борт в порту и решившего прокатиться «зайцем», объявившейся на яхте человек никоим образом не походил.
Вот как Жюль Верн представляет нам своего любимого персонажа:
«Это был высокий, сухощавый человек лет сорока. Он походил на длинный гвоздь с широкой шляпкой. Голова у него была круглая, крепкая, лоб высокий, нос длинный, рот большой и выдающийся вперед подбородок. Глаза скрывались за огромными круглыми очками и имели какое-то неопределенное выражение, присущее обычно никталопам. Лицо у него было умное и веселое. В нем не было отталкивающего выражения, присущего чопорным людям, которые из принципа никогда не смеются, скрывая свое ничтожество под личиной серьезности. Отнюдь нет. Непринужденность, милая бесцеремонность незнакомца — все говорило о том, что он склонен видеть в людях и вещах лишь хорошее. Хоть он еще не вымолвил ни слова, но видно было, что он говорун и очень рассеянный человек, вроде тех людей, которые смотрят и не замечают, слушают и не слышат. На нем была дорожная фуражка, бархатные коричневые панталоны, той же материи куртка с бесчисленными карманами, которые были туго набиты всевозможными записными книжками, блокнотами, бумажниками, одним словом, множеством ненужных обременительных предметов; обут он был в грубые желтые ботинки и кожаные гетры. Через плечо у него болталась на ремне подзорная труба».
Описание очень подробное. Ни одного другого героя романа Жюль Верн не описывает столь же тщательно. Мы никогда не узнаем, какой формы подбородок у Роберта Гранта, или ботинки какого цвета носил майор Мак-Наббс, или что лежало в карманах лорда Гленарвана. Становится ясно, что Паганель, появившийся на сцене поздно, лишь в шестой главе, тем не менее станет центральным персонажем.
Илл. 5. Так представлял облик Паганеля первый иллюстратор романа Эдуард Риу
В последовавшем разговоре Гленарван и его соратники узнали имя негаданного гостя и с удивлением выяснили, что он географ, секретарь Парижского географического общества. Причем уверен географ и секретарь, что плывет сейчас в Индию на борту парохода «Шотландия».
Вскоре всё окончательно прояснилось. Ученый стал жертвой своей рассеянности. Перепутал суда, стоявшие в порту по соседству, сел не на то. И, будучи смертельно уставшим, проспал тридцать шесть часов подряд. И вот он перед вами, просьба любить и жаловать.
Эта история шита белыми нитками и концы в ней не сходятся с концами.
Надо полагать, Паганель не пришел с вокзала пешком, сгибаясь под тяжестью кофров и баулов. Кто-то доставил его в порт и к причалу, помог загрузить на борт багаж. Эти люди тоже поголовно страдали рассеянностью, осложненной сильной близорукостью, — заразились от Паганеля? Они тоже перепутали яхту скромных размеров с громадным пассажирским пароходом? Тоже не смогли прочитать название «Дункан» на борту судна, на ограждении сходней, на спасательных кругах? Извините, но рассеянность не грипп, воздушно-капельным путем не передается. Близорукость тоже.
На все приведенные выше вопросы Паганель нам ответа не дает, изящно огибает в своем рассказе сомнительные моменты.
Хорошо. Допустим маловероятное: извозчику было глубоко плевать, к какому судну доставить пассажира, лишь бы заплатил, сколько положено. А портовые грузчики напились и решили сыграть с Паганелем пьяную шутку: вот смеху-то будет, когда этот лох обнаружит, что плывет не туда!
Но куда смотрели вахтенные «Дункана»? Они тоже решили пошутить, разыграть лорда Гленарвана?
На этот вопрос Жюль Верн отвечает, но как-то совсем не убедительно.
Оказывается, вахтенных в тот вечер на яхте не было. Там вообще никого не было, ни единого человека. Все до одного — и пассажиры, и экипаж — принимали участие в длительной церковной службе.
«До отплытия яхты население Глазго было свидетелем трогательного зрелища. В восемь часов вечера лорд Гленарван и его гости, вся команда от кочегара до капитана включительно, все, кто принимал участие в предстоящей экспедиции, отбыли с яхты и направились в Сен-Мунго, старинный собор в Глазго, который столь живописно рисует Вальтер Скотт. Собор этот, уцелевший среди опустошений, произведенных еще со времен Реформации, принял под свои величественные своды пассажиров и моряков «Дункана». Среди обширного нефа, усеянного, словно кладбище, надгробными плитами, высокопочтенный Мортон призвал благословение божье на путешественников, молясь о даровании им благополучного плавания. И вот в древней церкви зазвучал голос Мэри Грант. Девушка пела и в молитве возносила благодарность и хвалу своим благодетелям и богу.
В одиннадцать часов вечера все собрались на борту яхты».
«Дункан» пустовал три часа — более чем достаточный срок, чтобы расположиться в каюте, разместить там багаж и уснуть мертвым сном. Но как объяснить приступ религиозного рвения у экипажа и пассажиров? Он в корне противоречит всему, что мы узнаем о Гленарване и его спутниках в дальнейшем.
В сухопутной части своего маршрута экспедиция не раз посещала всевозможные городки и даже достаточно крупные города. Наверняка там имелись церкви, кирхи, соборы и т.д. И хоть бы раз, хоть бы кто из спутников Гленарвана заглянул туда помолиться. Не нуждаемся, дескать, — за трехчасовую службу в соборе Сен-Мунго напитались благодатью на два года вперед.
Можно допустить, что путешественникам в Южной Америке храмы попадались на пути исключительно католические, и правоверным протестантам заглядывать в них не комильфо. Но в Австралии, заселенной британцами, такая отмазка не годится. Нет сомнений, что там имелись протестантские храмы на любой вкус, — но и они не интересуют лорда Гленарвана и его сотоварищей.
Более того, путешествие по Австралии выпало на декабрь, и в один из дней Паганель говорит: друзья, а вы не позабыли случайно, что сегодня Рождество? Друзья дружно хлопают себя по лбам — и впрямь запамятовали, спасибо, что напомнил. Оплошность тут же исправляют, велят мистеру Олбинету приготовить праздничную трапезу.
Нет, считать Гленарвана и его спутников религиозно-озабоченными людьми нельзя. Иначе бы они не позабыли об одном из главных христианских праздников.
Остается лишь предположить, что религиозность Гленарвана показная, как и его якобитство, — «трогательное зрелище» коллективного молебна призвано произвести впечатление на стороннюю публику, и не более того. Но такое допущение объясняет лишь посещение Сен-Мунго, а не тот факт, что «Дункан» остался без присмотра. Яхта стоит у причала, на борту ни души, сходни опущены, помещения не заперты (Паганель, надо полагать, не взламывал дверь каюты, чтобы в нее заселиться).
При таких вводных, пожалуй, на борту мог обнаружиться не только прибыток — географ и его багаж. Могла и серьезная убыль случиться: исчезли бы в неизвестном направлении судовая касса, личные вещи пассажиров, драгоценности леди Гленарван. Даже если была не заперта лишь пустующая каюта номер шесть, — недаром ведь говорится, что все запоры от честных людей. Трех часов вполне хватит, чтобы одолеть любой замок, и не один.
Гленарван мог оставить на «Дункане» тех из своих слуг, кто в плавание не отправлялся, — и оттого не нуждался в благословении высокопочтенного Мортона и в его молитве о даровании благополучного плавания. Либо Джон Манглс мог поговорить с Бертоном, капитаном соседней «Шотландии»: пусть одолжит пару матросов, чтобы те за вознаграждение постояли три часа у сходней, не пропуская чужих. Едва ли капитан Бертон отказал бы в такой пустяковой услуге.
Ничего подобного не сделано. Заходите, все желающие, забирайте, что приглянется.
Чтобы вернуть здравый смысл и логику в эту дикую историю, предположим следующее:
— Гленарван, капитан Манглс и майор Мак-Наббс (или по меньшей мере один из этой троицы) прекрасно знали, кто плывет вместе с ними в каюте номер шесть, до поры не показываясь на глаза;
— Паганель тоже знал, на каком судне оказался и куда оно направляется, он именно туда и собирался, в Южную Америку.
Поделиться книгой: