Поцелуй ягуара

Натали хотела простить его сейчас, потому что нашла кого-то более властного, более вспыльчивого и с кем гораздо труднее ладить.

Так, кто-нибудь скажите ей, пожалуйста, почему она чувствует себя очарованной, а не раздраженной? Почему стало так чертовски трудно сохранять дистанцию и не ухмыляться его выходкам?

Я в бешенстве, сказала она себе. Все это игра, она чувствовала это, чувствовала, но его усилия привлечь ее внимание начали привлекать гораздо больше, чем просто ее интерес. Он начал ей нравиться. Нет, не просто нравиться, и это самое страшное.

Женщина пробыла в Буффало-Гэп менее двух месяцев, и она старалась, знала, что старалась не быть очарованной высокомерным, самодовольным, ухмыляющимся мужчиной Пород ягуаров, которым ДжонасУайетт наделил ее, но, Боже, помоги ей, с каждым днем становилось все труднее.

Натали должна злиться на него, потому что, по правде говоря, бывали моменты, когда она просто не знала, что с ним делать.

Например, в тот раз, когда он пошел за ней к доктору. Думаете, он остался в комнате ожидания? Конечно, нет, он попытался прошмыгнуть в смотровую. Мужчина выглядел настолько угрожающим, что Натали была вынуждена попросить медсестру позволить ему стоять в коридоре.

Не столько из-за его решимости быть там, сколько из-за его глаз. При мысли об этом она чуть не вздохнула. Тень в его глазах отражала мрак, и Натали знала, что если бы она вынудила его покинуть кабинет доктора, то его животная часть, которая каким-то образом решила, что ей нужна защита, подтолкнула бы их обоих за линию, на которой они деликатно балансировали, уже тогда.

Это отвлекало, даже немного смущало. Даже ее бывший муж не предпринял ничего такого, чтобы попытаться вмешаться в ее экзаменацию.

Прошла только первая неделя. Первая неделя. Но, один неприятный эпизод происходил за другим.

Она понимала, что они все еще привыкаютко всему. На самом деле. Даже сейчас, спустя десять лет после того, как о Породах узнали, и они были приняты Америкой и всеми ее врагами, и союзниками, это было трудно. Теперь они были неизвестным элементом, другим видом, вроде пришельцев. Ходили слухи, много слухов, были предрассудки и чистая человеческая злоба. Это все нелегко. Но это…это было невозможно.

Когда Натали нужны были продукты, то меньше, чем через десять минут в магазине она была готова оставить свою тележку, мужчину Пород, стоящего там, и забыть о еде. Он заставлял ее гормоны скакать от возбуждения, и ее уровень неудовлетворенности повышался каждый раз, когда она пыталась игнорировать его удивительно привлекательные выходки.

— Думаю, тебе нужно больше мяса, — прошептал он у нее за спиной, делая намек голосом, когда наклонился к холодильнику и взял порция жаркого. — Это выглядит многообещающе, — мужчина поднял мясо для демонстрации, и Натали почувствовала пламя на лице, когда мясник ухмыльнулся ей из-за холодной витрины.

Она выдернула у него из рук жаркое, швырнула его в тележку и пошла дальше.

— Boo(прим. пер.:Воо с французского— медвежонок), конечно, ты не собираешься продолжать отмалчиваться, — вздохнул он позади нее. Женщина слышала смех, злой и коварный, вибрирующий в его голосе так же сильно, как и акцент. Его каджунский акцент.

Натали очень хотелось, чтобы он не называл ее Воо или Сher, или petitebébé(прим. пер.:petitebébé с французского — малышка). Он мог бы хоть раз назвать ее по имени, не так ли? Чтобы ее сердце не колотилось от волнения.

За исключением того, что несколько раз, когда он это делал, слоги соскальзывали с его языка как ласка, посылая дрожь по ее телу. И ей это чертовски нравилось.

Женщина прошла по проходу, взяла молоко и яйца, упаковку плавленого сыра, а затем наблюдала, как он взял упаковку сыра «Монтерей Джек». Ей удалось взглянуть на него через плечо.

— Я никогда не пробовал, — сказал он мягко, с намеком. — Но слышал, что это довольно вкусно.

Сабан Бруссард порочно красив. Чертовски красив, с длинными черными волосами, сверкающими изумрудно-зелеными глазами и патрицианского типа (прим. пер.: аристократичного). Он выглядел диким и опасным, и он раздражал, расстраивал и сводил Натали с ума.

Мужчина не давал ей и минуты покоя, а ДжонасУайетт, глава по связям у Пород, категорически отказался дать ей другого телохранителя.

Не то чтобы она слишком старалась для этого. Женщина сдержала вздох отвращения к себе. Она продолжала откладывать этот вопрос, боясь, что будет скучать по нему, если Сабан уйдет. Даже если он сводит ее с ума, в нем есть что-то такое, что привлекает ее. И она ненавидела это больше всего. Натали могла бы справиться с остальным, если бы была уверена, что сможет справиться с силой, которую, как она знала, он сдерживал.

Поскольку она первый учитель Пород, Джонас сказал, что считает ее ценным ресурсом и ответственностью, поэтому он дал ей лучшего телохранителя.

Мужчину Породыягуаров. Каджун, который проводил на болотах большую часть своей жизни, ягуар, который был таким же асоциальным, как и любой другой из Пород. Она даже не знала, когда он рядом.

Без шансов.

— Тебе не следует это есть, — он взял из ее рук готовый ужин, который она взяла, и положил его в морозилку. — Свежее мясо гораздо полезнее.

Ее зубы сжались сильнее, когда молодая мать хихикнула через проход, и ее ребенок застенчиво помахал Сабану. Очевидно, он был общительным. Молодая мать красиво покраснела, а улыбка девочки расширилась, когда Натали взяла ужин с полки и бросила его в тележку, прежде чем двинуться дальше.

Так не пойдет. С таким темпом она скоро на него запрыгнет, и если она это сделает, то с тем же успехом может застрелиться. Зачем ждать тех подлых солдат Совета, которые, как ей сказали, все еще прячутся в тени? Она сама обо всем позаботится.

— От этой еды у тебя будет сердечный приступ еще до сорока, — пробормотал Сабан, следуя за ней. — Ты всегда такая упрямая?

Натали крепко сжала губы и двинулась дальше.

Все, что она хотела сделать, это купить продукты, заняться своими делами в непринужденном комфорте и подготовиться к предстоящему учебному году. Она не хотела иметь дело с мужчиной Пород, который слишком общителен, жесток, красив, с слишком шикарным телом, заставляющим ее сердце биться быстрее, губы покалывать как от поцелуя, а бедра ослабевать от желания.

— Ты ранишь мои чувства, boo, продолжая молчать, — мужчина вздохнул, когда она пошла на кассу и начала ставить продукты на ленту.

Он подошел к ней и начал брать предметы из ее рук, сам складывая их с веселой ухмылкой на губах и искрой веселья, поблескивающей в его темно-зеленых глазах.

Эту искорку почти невозможно игнорировать. «Ты должна просто видеть телохранителя, а не слышать», — сказала она себе.

Кто бы мог подумать, что обычно молчаливые, рассудительные, мрачные, тихие Породы могут иметь такую аномалию в своем роде? Этот мужчина Пород ненормальный. Он заставлял звучать двадцатилетний старый черный пикап, как рычащего монстра. Ради бога, она даже не могла водить машину.

Он флиртовал. Готовил острую еду, что можно было бы вызывать пожарную службу, и Сабан смотрел мультики. Он не смотрел боевики или новости, ненавидел канал «Мировые события» и категорически отказывался смотреть документальные фильмы касающиеся создания Пород.

Если он не смотрел мультики, то смотрел исторический канал или бейсбол. Мужчина смотрел бейсбол с таким увлечением, что Натали подумала, что он даже не заметит солдат Совета, прошмыгнувших перед ним.

Сабан занимал больше места, чем ее бывший муж, и вторгался в ее жизнь даже больше, чем бывший. Это должно прекратиться, пока она не потеряла сердце.

Когда тележка опустела, Натали двинулась вперед, расплатиласьза покупки и улыбнулась молодому человеку, который складывал покупки в пакеты и грузил обратно в тележку. Улыбка застыла на ее лице, когда женщина услышала рычание за своей спиной. Долговязый молодой человек, складывающий продукты, побледнел, протянул пакет, в котором лежали ее яйца, и громко сглотнул, его адамово яблоко подпрыгнуло.

Да, это не все. Сабан рычал. Он рычал на курьера, рычал на почтальона и даже рычал, когда один из представителей Пород остановился поговорить с Натали, пока она была в универмаге в городе.

Натали приложила руку к лицу и покатила тележку, заплатив за покупки. Она вышла на улицу к своей машине, ярость наполнила ее.

Предполагалось, что это был шаг к независимости. Вдали от друзей, семьи и бывшего мужа. Подальше от предвзятых представлений о том, кем или чем она должна быть, чтобы она могла быть собой. Вместо этого она нянчилась с мужчиной, который не имел для нее никакого смысла и угрожал вторгнуться в ее сердце, а также в ее жизнь.

— Ну, вот, boo, позволь мне, — Сабан взял ключи из ее руки, когда она достала их из сумочки, и двинулся, чтобы открыть заднюю часть внедорожника, который Совет Пород выделил ей, когда она приступила к работе, чтобы учить детей.

Натали стала первым учителем, которому разрешили учить детей Пород, который не былПородами. Это был также первый год, когда дети Пород были допущены к государственным школам. И у Натали случится нервный срыв до того, как об этом узнают во всем мире.

— Я поеду за тобой до дома. У меня есть один из тех мангалов, что я видел по телевизору на днях. Я могу приготовить стейки сегодня, — мужчина посмотрел на нее насмешливо, но все же с надеждой.

— Ты не купил стейки, — она нарушила молчание, это было слишком. Мужчина Пород, который собирается жарить стейки, а он их даже не купил.

Сабан улыбнулся, удовлетворенно изогнув губы, которые слишком чертовски соблазнительны и влияли на душевное спокойствие женщины. Она хотела укусить их. Пробовать. Вкусить. И нет ни единого шанса, что она позволит этому случиться.

— Они в холодильнике в машине, — он кивнул на черный пикап, припаркованный рядом с ее маленьким серым внедорожником. Блестящий, черный и зловещий. Она почти улыбнулась, почти смягчилась.

Натали покачала головой, выдернула ключи из его руки и направилась к двери своего автомобиля. Она всунула ключ в замок и открыла дверцу, прежде чем сесть в машину.

Натали не проверяла, где Сабан; проверка означала, что она заботилась, а она не поддастся этому. Женщина вернулась в маленький двухэтажный домик на окраине города, свернула на подъездную дорожку и зашла в дом. Она не стала возиться с продуктами, мужчина все равно опередит ее.

Вместо этого она оставила дверь открытой и вошла в дом, осознавая неодобрение, последовавшего за ней внутрь. Натали не должна входить в дом без него; не должна дышать без того, чтобы он сначала не проверил воздух; и, боже, она не должна таять, потому что он делал это так изящно, что она чувствовала, как эта забота обволакивает ее, а не душит.

— Chay (прим. пер.: котенок на франц. яз.), ты и я должны поговорить, — как она и подозревала, Сабан ворвался в дом, одетый в джинсы и ботинки, шесть футов и четыре дюйма раздраженного мужчины, и швырнул продукты на стол.

Натали смотрела на пакеты и думала, есть ли у яиц хоть какая-то надежда выжить. Гнев нахлынул на нее, но больше на себя, чем на него. Гнев из-за того, что она позволила другому мужчине сблизиться с ней, рискуя своим сердцем и своей независимостью из-за мужчины, которого она знала, будет невозможно забыть.

— Знаешь, — наконец осторожно сказала Натали. — У меня есть имя.

Она подняла на него взгляд, приняв самое суровое выражение лица. То, которое она приберегла для самых трудных детей. И это его даже не беспокоило.

Мужчина сверкнул на нее взглядом, склонив голову, прямые черные волосы до плеч спадали на лицо падшего ангела. Зеленые глаза сверкали искрами раздражения, а выражение его лица было слишком чувственным, чтобы быть пугающим, самым примитивным способом.

О, да, Сабан Бруссард пугал ее. Она до смерти боялась, что однажды ночью, когда он будет разгуливать полуголый по ее дому, то она потеряет контроль и запрыгнет на него. Разве это не будет хорошо смотреться в ее резюме?

— Я знаю твое имя, boo, — прорычал он. — А еще я знаю, кто твой телохранитель. Я. Ты не убегаешь от меня, как испуганный кролик, с глаз долой. Я этого не потерплю.

— Ты этого не хочешь? — Женщина широко раскрыла глаза от удивления. — Простите, мистер Бруссард, но у меня на шее нет ошейника и у тебя нет документов на право собственности на меня. Я делаю то, что мне нравится и хочется.

— Нет, не делаешь, — его голова опустилась, его нос почти коснулся ее, и гнев вспыхнул внутри нее, как дикий огонь, вырвавшийся из-под контроля.

Ее руки вытянулись, упираясь ему в грудь в попытке оттолкнуть его назад. Попытка не удалась, потому что Сабан не сдвинулся ни на дюйм.

— Ты уволен, — отрезала она.

— Ты не можешь уволить меня, ты можешь только уйти, — он ухмыльнулся. — До тех пор ты будешь соблюдать меры предосторожности, принятые для твоей безопасности, или будешь иметь дело со мной.

— Боюсь-боюсь! — Ее рукиприземлились на бедра, а губы скривились. — Что ты сделаешь, будешь рычать на меня? Заставишь меня смотреть бейсбол, пока глаза не вылезут из орбит? О, нет, подожди, ты заберешь все мои полуфабрикаты, — в ее глазах появился насмешливый огонек. — О, Сабан, мне так страшно. Пожалуйста, не надо.

Он зарычал. Не угрожающе, а скорее мягко, это должно было насторожить Натали. И она обратила бы внимание, если бы не была так чертовски зла.

— Ты стоишь у меня на пути, — женщина приподнялась, пока ее нос не коснулся его носа. — Убирайся.

Выражение лица Сабана изменилось. Его глаза сузились, и дикая, безжалостная решимость, о которой она слышала, мелькнула в его глазах.

Она должна бежать прямо сейчас. Должна была поджать хвост и бежать так быстро, как кролики, о которых он упоминал ранее.

В ту минуту, когда его руки схватили ее за плечи, в ту же секунду, когда она поняла его намерение и опустила голову, она должна была ударить коленом ему в пах и покончить с этим.

Если бы у нее было время.

Секунда, и его губы накрыли ее, его язык проскользнул между ее губами, когда они с удивлением разошлись, и, черт возьми, Натали потерялась.

Сочные, соблазнительные губы пожирали ее. Его язык ласкал ее, пока вкус специй наполнял ее.

У его поцелуя был вкус. Не обычный вкус поцелуя, а вкус дикого обещания, жаркого дня в пустыне, полного тайн и жажды.

Натали почувствовала, что тает рядом с ним. Она вздрогнула. Твердое, мускулистое тело удерживало ее вес, пока руки обхватили ее сзади и подняли, притягивая ближе. Его голова наклонилась, поцелуй стал глубже, жесткий рык, исходящий из горла, когда женщина позволила своим губам ответить так же страстно, она жаждала больше его вкуса.

И этот вкус был, каждый раз, когда Натали ласкала язык, переплетенный с ее, тонкий, побуждающий ее на большее, прижимать Сабана ближе, углублять поцелуй.

И это ужаснуло ее. Она чувствовала свою независимость, с трудом завоеванную и императивную, борющуюся под тем, что Натали чувствовала, из-за происходящего, крича в предупреждении, пока женщина не дернулась, брыкнула, вырываясь изхватки Сабана, и она смотрела на него, задыхаясь от потребности, внезапно разрывающей ее.

Натали подняла руку, коснувшись его губ. Губ, которые завораживали ее, причиняли боль, давали удовольствие, как она и предполагала.

— Ты моя, — его голосе не было ни сексуальных насмешек, ни кокетливой соблазнительности. Его темные глаза блестели хищным осознанием и триумфом.

Ее рука покинула тело мужчины.

— Ты сошел с ума, — ахнула Натали.

— Моя.

Глава 2

Сабан наблюдал, как глаза Натали расширились, намек на страх вспыхнул в глубине ее глаз карамельного цвета, смешавшись с гневом и возбуждением.

Он знал, что сделал. Знал, что с поцелуем ввел в ее организм гормон спаривания, и знал, что должен чувствовать себя виноватым. Он должен испытывать угрызения совести, а не удовлетворение.

— Теперь ты это чувствуешь, не так ли, Натали? — Сабан произнес ее имя, пробуя его на языке и наслаждался его звучанием.

Он удерживал себя от использования ее имени, сдерживался, зная, что не может сказать ее имя без придыхания, будто она принадлежит ему, как это было сейчас.

И женщина услышала его, как и всегда.

— Я чувствую твое помешательство, — она быстро отошла от него, настороженность сковала ее тело.

Сабан наблюдал за ней, позволяя взгляду отслеживать каждое движение, вдыхать ее запах, наконец, распробовать вкус. Он все еще мог чувствовать ее вкус, за вкусом гормона спаривания был вкус ее страсти, нужды, которые она держала в себе, и контроля, который она пыталась удержать.

Его Натали, умная, мягкая и чувственная, как и ее киска, была разочарована, обижена, все из-за одного слабоумного идиота, у которого не было ума, понять, какой подарок ему достался.

И теперь Сабан оказался лицом к лицу с женщиной, зная, что совершил преступление в ее глазах, как только она узнает, что на самом деле означает этот поцелуй. Он отнял у Натали выбор. Он начал то, что безвозвратно связало ее с ним и тем самым лишил контроля, который она так высоко ценит.

— Я не в помешательстве, — наконец вздохнул мужчина. — По крайней мере, больше нет, — он провел руками по распущенным волосам и оглядел кухню.

Черт, Сабан должен был сам знать, что лучше, чем слушать Кэсси и ее лекции о женщинах, которые не обладают ДНК Пород. Он прислушался к совету восемнадцатилетней девчонки, серьезно обдумал каждое ее слово, и теперь мужчина заплатит за это.

— Что ты имеешь в виду? Больше нет? — Глаза Натали сузились, а тело горело.

Сладкий, пряный аромат ее желания обволакивал чувства Сабана, и он стиснул зубы от необходимости попробовать его, попробовать ее.

— Не важно, что я имею ввиду сейчас, — Сабан потер затылок, потом опустил руку и уставился на нее.

Они стояли в разных концах кухни, аромат кофе смешивался с мягким ароматом яблочного пирога, который Натали испекла вчера утром, и запахом самой женщины. Такой же мощный афродизиак, как и гормон спаривания.

Женщина пристально наблюдала за ним, возможно, слишком пристально. Сабан мог видеть, как она задумалась, видел, как она анализирует свою потребность, которая усилилась после его поцелуя, вкус гормона во рту и ее потребность в большем. И мужчина наблюдал, как Натали начала осознавать правду.

В его груди заскребли кошки, и сожаление колыхнулось в его душе, когда его Натали сглотнула, и ее глаза потемнели.

— Таблоиды не врали, не так ли? — прошептала она. — Существует какой-то вирус, который вы распространяете поцелуями.

Сабан фыркнул от такого заявления.