Анатомия мира. Как устранить причины конфликта

Но его сердце так колотилось, что он понял, что это «позже» наступит явно не сегодня и не завтра. А может быть, и вообще никогда.

«А теперь займемся реальной работой», – подумал он и набрал номер Джона Ренчера, председателя местного профсоюза, который угрожал забастовкой.

– Алло?

– Джон.

Это была скорее команда «Смирно!», чем приветствие.

– Да.

– Это Лу Герберт.

Молчание.

Лу вспомнил задание Юсуфа: видеть человека в каждом.

– Послушай, Джон, – начал он самым мягким голосом, на который сейчас был способен, – может быть, встретимся, когда я вернусь, и еще раз рассмотрим предложение?

– Сам на него смотри, – ответил Ренчер. – Оно лежит у тебя уже целую неделю.

– Я подумал, что нам удастся продвинуться дальше, если обговорим все лично, – Лу по-прежнему пытался поддерживать приятный тон.

– Значит, ты все-таки хочешь получить от нас больше.

– Ну это же, в конце концов, переговоры.

– Нет, Лу, это ультиматум. И мы будем бастовать до тех пор, пока ты не согласишься на наши требования. Ты слишком долго вертел нашими людьми, как хотел. Теперь такого не будет, Лу.

– А теперь слушай сюда, подонок! – взорвался Лу. – Можешь забрать своих тунеядцев, которые только и делают, что смотрят на часы, и пусть они разваливают еще чью-нибудь компанию! Но если вы объявите забастовку, ноги вашей больше в «Загруме» не будет. Никто из профсоюза никогда не переступит порог моей компании. Понял?

Чуть подождав, он повторил:

– Понял? Ты понял?

Но ответом ему было молчание. Ренчер бросил трубку.

Раздраженно вскрикнув, Лу швырнул телефон в стену.

– Дурацкое задание, – пробормотал он. – Видеть в людях людей, ага, – саркастическим тоном нараспев повторил он. – Ну и чушь! Юсуф ни дня не проработал в реальном мире. Он вообще ничего не соображает! Ага, ну да, давай, Юси, – насмешливо сказал он, – попробуй мягонько поговорить с профсоюзом. Это, безусловно, сработает. И с террористами тоже. И с Кори. Да-да, они все просто перевернутся пузиком вверх и будут счастливо урчать, получив дозу твоей замечательной ближневосточной любви.

Он усмехнулся придуманному оксюморону, потом покачал головой – отчасти от гнева, отчасти от отвращения.

– Какая пустая трата времени. Пустая, бездарная трата времени.

Когда Кэрол вернулась из ресторана, держа в руках коробку с купленным для Лу обедом, тот перехватил ее у входа в здание.

– Кэрол, мы уезжаем.

– Что? – Его слова застали ее врасплох.

– Что слышала. Мы уезжаем.

– Уезжаем… – повторила она, все еще не понимая. – Но почему?

– Потому что это все пустая трата времени, а мне время терять нельзя.

Кэрол настороженно посмотрела на него.

– Что-то случилось во время звонков, Лу?

– Ничего.

– Я серьезно, Лу. Что случилось?

– Ладно, я расскажу тебе, если уж ты так хочешь знать. Меня вернули назад, в реальный мир, вот что произошло. Кое-то привел меня в чувство. Пойдем, мы уезжаем.

С этими словами Лу направился к машине.

Но Кэрол не двинулась с места.

– Кэрол, я же сказал: мы уезжаем.

– Я знаю, что ты сказал, но я тебе этого не позволю. Не в этот раз, Лу. Ставки слишком высоки.

– Да, Кэрол, ты чертовски права: ставки слишком высоки. Вот почему нам надо ехать.

– Нет, Лу, именно поэтому нам нужно остаться. Ставки, которые тебя так беспокоят, высоки именно потому, что мы почти ничего не знали о том, чему нас начали учить здесь. Я не поеду, Лу.

– Хорошо, будь по-твоему, Кэрол, – сказал он, отмахнувшись. – Тогда я уезжаю.

Кэрол осталась стоять молча. Надежда, которая появилась у нее с утра, постепенно таяла. «Смотри на него как на человека, – повторяла она про себя. – Ты должна видеть в нем человека».

– Лу…

Он остановился и посмотрел на нее.

– Да?

– Если ты сейчас уедешь, дорогой, – сказала она, – я уйду от тебя.

– Ты… что?

В этот момент Кэрол по-настоящему осознала, насколько любит его. Хотя он и вел себя агрессивно, сама она не чувствовала злости по отношению к нему. Несмотря на его упрямство, она не забывала обо всем хорошем, что он сделал для нее и для других. Да, он не святой, но были времена – и особенно это проявлялось в сокровенные моменты, из которых на самом деле и состоит большая часть жизни – когда он был заботливым, любящим и вел себя как настоящий святой. В обычной жизни он был лучше, чем на публике, окруженный всеобщим вниманием, в противоположность многим ее знакомым. И она считала, что его подход – быть сильным, когда никто не видит, и не бояться прослыть слабым для окружающих – на самом деле свидетельствует о большей доброте и силе характера, чем у тех, кто прячет свою личную слабость за бравадой на публике. «Да, – подумала она, – если бы мне дали шанс начать все сначала, я бы все равно выбрала его».

И она даже сама удивилась, снова услышав собственные слова:

– Я уйду от тебя, Лу. На самом деле.

Лу на мгновение опешил. Все его мышцы одеревенели, словно он опасался возможных последствий любого движения.

– Кэрол, – наконец ответил он почти умоляющим голосом, – ты же не серьезно.

Кэрол едва заметно кивнула.

– Боюсь, Лу, что я очень серьезна. Пойми меня правильно, – добавила она, – я не хочу от тебя уходить. Но я уйду.

Лу выглядел так, словно ему только что нанесли сокрушительный удар.

– Слушай, Лу, мне кажется, что нам это нужно. И Кори нужно это от нас. А нам это нужно – ради него и ради друг друга. И, пожалуй, тебе это нужно ради «Загрума», – добавила она. – И ради Кейт.

Упоминание Кейт окончательно добило Лу. Он снова вспомнил чувство, охватившее его, когда он набрал ее номер – набрал, как сейчас казалось, целую вечность назад.

Он опустил голову и тяжело вздохнул.

– Хорошо, Кэрол, – обреченно проговорил он. – Ты победила. Я останусь.

Он замолчал.

– Но только до вечера.

Глава 9. Зарождение идеи

Когда все вернулись в комнату, Лу накинулся на принесенную Кэрол мексиканскую еду. Настроение было куда лучше, чем в самом начале, когда все только присматривались друг к другу. Напряжение, сопровождавшее большинство разговоров на утреннем собрании, ушло. Гвин о чем-то оживленно разговаривала с Мигелем. Элизабет и Кэрол в дальнем углу комнаты рассматривали буклет лагеря «Мориа».

Тут к Лу со спины подошел Петтис.

– Значит, четыре года во Вьетнаме, да, Лу? – спросил он, словно продолжая их последний разговор.

Лу кивнул.

– Снимаю шляпу, друг. Я тоже там был, но летать над джунглями – совсем не то же самое, что быть там, внизу. Я знаю.

Лу благодарно склонил голову. В мирное время пилоты всегда считают себя выше «пушечного мяса» там, внизу. И пехотинцы тоже страдают от комплекса неполноценности, хотя ни за что в этом не признаются. А вот во время войны настрой быстро меняется. Пилоты начинают по-настоящему восхищаться своими соратниками на земле. А солдаты, пусть и чувствуют искреннюю благодарность, слыша над головами рев авиационных двигателей, скажут вам, если их хорошенько разговорить, что эти нарядные летуны даже форму не пачкают, да и под вражеским прицелом бывают редко, так что им не понять, что такое настоящее мужество и, если уж на то пошло, настоящий страх. И во Вьетнаме, и на других войнах именно пехота всегда получает львиную долю восхищения и уважения.

– Спасибо, Петтис. Всегда рад встретиться с собратом-ветераном. Скажите, а чем вы занимаетесь в Техасе?

Минут через пять в комнату вошли Ави и Юсуф, и все, в том числе и Лу с Петтисом, расселись по местам. Лу посмотрел на родителей Дженни – судя по их лицам, у них все было в порядке, что показалось ему удивительным, учитывая обстоятельства.

– Мы рады снова видеть вас, – поздоровался Ави. – Прежде чем мы продолжим, есть ли у кого-нибудь вопросы?

Лу поднял руку – впервые он не просто что-то выпалил, не дожидаясь приглашения.

– Что случилось с Дженни?

– С Дженни все хорошо, – ответил Юсуф. – Как, должно быть, известно некоторым из вас, она сбежала вскоре после того, как началась наша утренняя встреча.

– Вы поймали ее? – поинтересовался Лу.

– На самом деле, Лу, мы не пытаемся ее поймать, – ответил Юсуф. – Это добровольная программа, и никого не заставляют в ней участвовать. Но мы сделаем все, чтобы обеспечить ее безопасность. И сделаем это так, чтобы убедить ее все же присоединиться к нам.

Ответ озадачил Лу.

– Что это значит? Что вы делаете? – спросил он.

– Два наших сотрудника следуют за ней и пытаются вовлечь ее в осмысленный разговор. На всякий случай их сопровождает машина с подмогой, не попадаясь на глаза. Все будет хорошо, – улыбнулся он. – Еще что-нибудь?

Лу снова поднял руку.

– Это вот разделение на «относиться к людям как к людям» или «как к объектам»… откуда оно вообще взялось? – спросил он с презрительной ноткой в голосе.

Первым ответил Ави.

– Оно взялось из изучения философии, – сказал он. – Полагаю, нам не помешает краткий обзор.

Он взглянул на Юсуфа. Тот кивнул.

Ави снова повернулся к группе.

– Я немного опасаюсь обсуждать с вами философию, – сказал он с извиняющейся улыбкой. – Особенно сразу после обеда. Но все-таки рискну – хотя бы на пару минут. Если вы точно уверены, что философские разговоры вам не нужны, просто заткните уши на минуточку.

Он оглядел комнату.

– Вы все слышали о философе Рене Декарте?

– Неплохой философ – во всяком случае, для француза, – пошутила Элизабет. Ее руки уже не были сцеплены вместе, она расслабленно откинулась на стуле.

– Да, неплохой, – улыбнулся Ави, затем продолжил: – Декарт – отец так называемой философии Нового времени. Он знаменит как создатель амбициознейшей философской теории, которая, как он надеялся, сможет объяснить все сущее. В основе этой теории лежит его крылатая фраза: Cogito ergo sum – «Я мыслю, следовательно, я существую».

Эта фраза была знакома почти всем.

– Обратите внимание, что уже в отправной точке Декарт исходит из довольно серьезных допущений, – продолжил Ави. – Самое большое из них – гипотеза о верховенстве человеческого сознания, которое Декарт называл «Я».

Через сотни лет после Декарта ряд философов начал ставить под сомнение аргументы модернистской философии, которые начались с Декарта, в частности, то самое индивидуалистское допущение, ставшее фундаментом работ Декарта. Одного из этих философов звали Мартин Хайдеггер. Если бы Хайдеггер был современником Декарта, то наверняка задал бы ему вопрос: «Рене, скажите: откуда вы взяли язык, который позволил вам сформулировать идею “Я мыслю, следовательно, я существую”?»

Ави обвел взглядом своих слушателей, давая им возможность обдумать этот вопрос.

– Конечно же, – продолжил он, – Декарт получил эти слова и способность выражать ими свои мысли от других. То есть, иными словами, они не были созданы из ниоткуда отдельным, индивидуализированным «Я».

Подумайте о том, что это значит для декартовой теории. Есть грубый факт, который невозможно отрицать: мы живем в мире вместе с другими. Декарт сумел выдвинуть постулат, что отдельное «Я» превыше всего, только потому, что научился языку, живя в мире с другими.

– А-а, – вставила Элизабет. – Значит, основной тезис – это то, что мы живем в мире вместе с другими, а не идея отдельного «Я». Вы это имеете в виду?

– Именно, – согласился Ави. – Главное допущение Декарта опровергается условиями, которые позволили ему изначально сформулировать эту фразу. И Хайдеггер, а также другие философы, – продолжил он, – устроив атаку на индивидуализм, сместили точку фокусировки философского мира – акцент теперь делался не на отдельное «Я», а на идею того, что мы живем вместе с другими.

Современник Хайдеггера по имени Мартин Бубер, которого я уже упоминал сегодня утром, соглашался с идеей Хайдеггера, что фундаментальной основой для человеческого опыта является способ бытия. Он отметил, что в мире, по сути, есть два способа бытия: мы можем смотреть на других либо как на людей, либо как на объекты. Первый способ бытия он назвал «Я – Ты», а второй – «Я – Оно». Он утверждал, что мы всегда, в любой момент, делаем выбор, в каком из двух состояний находиться: «Я – Ты» – смотреть на других как на людей или «Я – Оно» – смотреть на других как на объекты.