Анатомия мира. Как устранить причины конфликта

– Если Ханна видит меня таким, как мы описали в четвертом пункте – эгоистичным, невнимательным и незрелым, – то меньше или больше она будет склонна настаивать, чтобы я делал так, как она говорит, и жаловаться, когда я этого не делаю?

– Больше, – хором ответили все.

– Соответственно, она будет и дальше поступать так, как описано в пункте 1, я, соответственно, буду видеть то, что описано в пункте 2, и поступать так, как в пункте 3, она увидит меня таким, как в пункте 4, и снова вернется к пункту 1! И мы так и будем дальше ходить кругами, провоцируя друг в друге именно те качества, на которые жалуемся.

Он немного помолчал, давая остальным возможность обдумать эти слова.

– Мы оба провоцируем то самое поведение, которое, по нашим же словам, мы друг в друге ненавидим!

– Но это же безумие, – заметил Петтис.

– Да, Петтис, это безумие. И поскольку так оно и есть, мы называем это коллизией, а не просто конфликтом.

Петтис задумался.

– Не очень понимаю разницу.

– Слово «конфликт» пассивно, – ответил Ави. – Это то, что происходит с нами. Например, то, что мы называем конфликтом, может быть результатом недопонимания. Но многие конфликты совсем не такие. Многие конфликты развиваются именно так, как рассматриваем мы: это ситуации, где стороны активно способствуют сохранению проблем. В таких случаях мы уже не пассивные жертвы недопонимания: мы активно его поддерживаем. Слово «коллизия» описывает этот элемент активного участия намного лучше, чем «конфликт», так что мы используем его для описания конфликтов, в которых стороны навлекают на себя те проблемы, с которыми пытаются бороться.

Ави снова начал писать на доске.

КОЛЛИЗИЯ

Конфликт, в котором стороны навлекают на себя те самые проблемы, с которыми борются.

– И вы правы, – продолжил Ави, – это чистое безумие. Тем не менее этим безумием пронизаны самые разные области нашей жизни. Оно описывает то, что происходит между супругами, которым трудно вместе, между враждующими родителями и детьми, между конкурирующими коллегами, между воюющими странами.

Ави оглядел своих слушателей.

– А еще оно описывает то, что происходит в этой комнате, верно ведь? Мы начинаем провоцировать других на те самые слова и поступки, в которых их обвиняем.

Несмотря на все безумие, этот шаблон межличностного и внутреннего насилия нередко начинает управлять нашей жизнью и жизнью организаций и стран, в которых мы работаем и живем. И это безумие пытается распространяться.

Давайте я покажу вам, как.

Глава 6. Эскалация

– Осмотритесь вокруг, – снова предложил Ави. – С кем бы вы хотели постоять и пообщаться, если мы объявим перерыв? Не стесняйтесь, осмотритесь, – повторил он.

Гвин покосилась на Риа и Кэрол. Мигель быстро глянул на Лу, но отвел взгляд, когда тот повернулся к нему. Лу вопросительно взглянул на Элизабет, но она притворилась, что не замечает его. Похоже, ей вообще не хотелось участвовать в этом упражнении по разделению на пары.

– А о чем бы вы хотели поговорить с этими людьми? – спросил Ави.

В комнате повисло молчание, но все по-прежнему продолжали оглядываться. Ави сразу стало ясно, что мысленно они ответили на его вопрос.

– Гвин, – сказал Ави, нарушив тишину, – если вы простите мне такую смелость… С кем бы в этой комнате вы хотели поговорить, и чему был бы посвящен ваш разговор?

– О, наверное, с Риа. И, может быть, с Кэрол. А о чем нам говорить? Наверное, об их мужьях, – сказала она с кривой усмешкой.

– О мужьях? А о чем именно? – спросил Ави.

– Хочу узнать: они всегда такие шовинисты или только на публике?

– Смотрите, что происходит, – успел сказать Ави, до того как Лу дал очередной залп. – Гвин собирается говорить с Риа и Кэрол. И о чем? О том, как с ними несправедливо или нечестно обращается кто-то другой. Мы привлекаем союзников – настоящих, воспринимаемых или потенциальных – чтобы оправдать наши обвинения в адрес других. Из-за этого конфликты пытаются распространяться.

Он дорисовал к схеме на доске еще несколько элементов.

– Вот так.

– То, что начиналось как конфликт между двумя, превращается в конфликт целого ряда людей, когда обе стороны привлекают на свою сторону других. Все начинают вести себя так, что заставляют противников проявлять те самые черты, на которые они жалуются! В последние минуты именно так все происходит в этой комнате. Именно так все произошло и в нашем с Ханной доме, когда мы попытались перетянуть на свою сторону детей. Я, например, демонстративно закатывал глаза, когда Ханна от меня что-то требовала. А потом я сочувствовал детям, когда мне казалось, что она к ним слишком строга. Я призывал детей на свою сторону, чтобы они чувствовали себя такими же обиженными, как и я.

– Это ужасно, – сказала Гвин.

– Да, – согласился Ави, – так и есть. И я готов спорить на любые деньги, – продолжил он, – что организации, в которых вы работаете, выглядят так же: сотрудники призывают на свою сторону коллег и других людей, рассказывая им всяческие истории, и в результате организации разделяются на несколько враждующих частей: одна из них беспрестанно жалуется на другую, другая отвечает тем же. В конечном счете ваши организации полнятся людьми, которые тратят большую часть своей энергии на поддержание конфликтов – то, что мы называем коллизией, – и, соответственно, не полностью сосредоточены на достижении продуктивных целей организации. Я прав? – с нажимом закончил он.

Вслух Лу ничего говорить не стал, но ему пришлось признать, что в «Загруме» видел такое сплошь и рядом. Да и с Кори он, похоже, крутился практически в таком же колесе. Чем строже он относился к Кори, тем больше тот бунтовал, а чем больше Кори бунтовал, тем сильнее на него давил Лу. Лу, конечно, не закатывал глаза, как Ави, но тоже «набирал себе союзников», жалуясь другим на Кори и Кэрол.

– Получается, многие конфликты на мировом уровне – тоже коллизии, – проговорила Элизабет. – Например, конфликт в Северной Ирландии, если брать мой регион. Обе стороны сами навлекают на себя то, против чего борются.

– То же самое можно сказать и о конфликте израильтян с палестинцами, – согласился Ави. – На самом деле концепция коллизии помогает объяснить, почему этот древний личный конфликт сейчас угрожает всему миру. Вспомните историю Авраама и двух его сыновей, Исаака и Измаила. Божьим повелением, как гласит Священное Писание, эти сыновья стали родоначальниками целых народов: Исаак – израильтян, а Измаил – арабов. Соответственно, они занимают особое место в религиозных верованиях евреев, христиан и мусульман всего мира.

Евреи и христиане считают, что Исаак был избранным сыном и в связи с этим он и его потомство имеют особые права – в том числе и права на землю. Они считают, что Бог приказал Аврааму принести Исаака в жертву, чтобы тем самым проверить, насколько крепка его вера. Согласно Ветхому Завету, ему следовало принести эту жертву «в земле Мориа» – сейчас она находится на территории Иерусалима. Много веков спустя царь Соломон построил храм на холме в Иерусалиме, где, как считается, и должно было свершиться это жертвоприношение; гору называют Мориа – и именно в честь нее и назван наш лагерь – «Мориа». В современную эпоху на этой горе стоит мечеть Аль-Акса, которую построили мусульмане после первого завоевания Иерусалима, которое мы уже упоминали ранее. Знаменитое на весь мир святилище, известное как Купол Скалы, стоит на территории храмового комплекса, на том самом месте, где, как верят мусульмане, вознесся на небо пророк Мухаммад во время своего ночного путешествия. На этом же месте, как считается, Авраам собирался принести в жертву своего сына.

А теперь поговорим об Измаиле.

Хотя Коран напрямую не подтверждает и не опровергает этого, многие мусульмане верят, что Аврааму было приказано принести в жертву на горе Мориа именно Измаила, а не Исаака. А еще мусульмане верят, что это Измаил, а не Исаак был избранным сыном. И, наконец, они верят, что именно Измаил, а не Исаак получил право владеть этой землей. Так что у нас возникает имущественный спор между потомками братьев – одни верят, что избранным был Исаак, другие – что Измаил. И обе стороны считают, что имеют право на владение этой землей и на наследие и благословение пророка Авраама.

Ави показал на схему коллизии.

– Вместо моего имени можете подставить «Исаак», а вместо имени Ханны – «Измаил», и суть от этого совершенно не изменится. Верующие с обеих сторон провоцируют именно такое жестокое обращение со стороны противника, на которое жалуются.

– Но что, если одна из версий истинна, Ави? – вставил Лу. – Вы хотите сказать, что все стороны любого конфликта одинаково неправы, даже если утверждения одной стороны – откровенная ложь?

– А чьи именно утверждения здесь откровенная ложь, Лу?

Все присутствующие резко повернули головы. Этот вопрос задал Юсуф, который незаметно вернулся в комнату пару минут назад.

– Ну, Юсуф, – ответил Лу, смерив его взглядом, – я думаю, что ваши.

– Мои?

– Да.

– И какие же из этих утверждений мои?

Лу тут же пожалел о своей самонадеянности, из-за которой позволил себе так легко подставиться.

– Ну, я, пожалуй, не знаю ваших личных взглядов, Юсуф, – сказал он, пытаясь как-то защититься от контратаки. – Я говорил о взглядах вашего народа.

– Да? И о каком же народе идет речь?

– О потомках Измаила, – с напускным безразличием ответил Лу. – Об арабах.

Юсуф кивнул.

– Еще одна характерная черта подобных конфликтов, – сказал он, показывая на доску, – это склонность демонизировать противников. Один из способов демонизации – распихивание других по безличным категориям: например, белые шовинисты, или ленивые чернокожие, или грубые американцы, или высокомерные европейцы, или жестокие арабы, или хитроумные евреи, и так далее. Поступая так, мы превращаем огромные массы незнакомых нам людей в объекты, а многих из них – еще и в наших врагов.

– Я не делаю никого своими врагами, Юсуф. Я лишь называю тех, кто объявил себя моими врагами.

– А это сделали все арабы? – спросил Юсуф. – Они назвали лично вас, Лу Герберт, своим врагом?

В первый момент этот вопрос показался Лу ударом под дых, но потом он расслабленно отклонился на стуле. В его глазах вдруг загорелся огонек вернувшейся уверенности.

– Почему вы так настойчиво пытаетесь сменить тему?

– Мне так не кажется, Лу.

– А мне кажется, – возразил Лу. – Вы отвечаете на любой мой вопрос своим вопросом, не связанным с темой. Вы не хотите идти в направлении, в котором ведут мои вопросы, поэтому постоянно уводите разговор в сторону.

Юсуф ничего не ответил.

– Вот что я вам скажу, Юсуф. Я отвечу на ваши вопросы, когда вы ответите на мои.

– Справедливо, – откликнулся Юсуф. – На какой вопрос вы хотите получить ответ?

Глава 7. То, «что» правильно, и так, «как» правильно

– Так, во-первых, – начал Лу, – я спросил, меняется ли что-то в конфликте, если одна из сторон права, а другая – неправа. И я спрашиваю вас снова: разве это не важно?

– Да, – ответил Юсуф, – это важно. Но не в том смысле, в котором вы считаете.

– Что это значит?

– Подумайте, Лу, – предложил Юсуф, – у вас когда-нибудь были конфликты с людьми, которые считали себя неправыми?

Лу подумал о Кори и о встрече с пятью директорами-бунтарями в зале собраний.

– Нет, – спокойно ответил он. – Но это не значит, что они правы.

– Верно, – согласился Юсуф. – Но, видите ли, ни один конфликт нельзя разрешить, пока все его стороны считают себя правыми. Это становится возможным лишь после того, как хотя бы одна из сторон задумается, может ли она в принципе быть неправа.

– Но что, если я прав?! – выпалил Лу.

– Если вы правы, то вы должны задуматься, в чем могли ошибиться.

– Это что еще за дурацкая загадка?

Юсуф улыбнулся.

– Это кажется загадкой только потому, Лу, что мы не привыкли задумываться о последствиях того, что глубже наших слов, действий и мыслей. Есть два способа захватить Иерусалим, применить практически любую стратегию или совершить практически любое действие, как уже обсуждал с вами Ави. А это значит, что я могу быть не прав, даже если захват Иерусалима – лучший или самый правильный поступок в данной ситуации. Если я не задумываюсь о том, как мог ошибиться на глубинном уровне, то могу прожить всю жизнь, искренне считая, что был на верной стороне данного конфликта, но при этом не смогу найти долгосрочных решений.

Самый глубокий способ быть правым или неправым, – продолжил он, – это наш способ бытия по отношению к другим. Я могу быть прав на поверхности – в моем поведении или позиции, – но при этом совершенно неправ в глубине, в моем способе бытия. Например, я могу накричать на детей, объясняя, насколько важны домашние дела. Я буду совершенно прав – домашние дела действительно важны. Но как вы считаете – смогу ли я добиться от них желаемой помощи и сотрудничества, если в моем сердце война и я на них кричу?

Лу вспомнил о Кори и о том, как трудно было в последние два года сказать спокойно хоть слово сыну.

– Итак, Лу, – продолжил Юсуф, – даже если вы совершенно уверены в своей правоте в конфликте с другими, можете ли вы с уверенностью сказать, что ваш способ бытия тоже был правильным? Можете ли вы сказать, что, не соглашаясь с ними, видели в них людей, а не объекты, и, соответственно, в вашем сердце был мир, а не война?

Лу, так и не проронивший ни слова, слегка ссутулился. Он знал, что ответ на этот вопрос очевиден для всех присутствующих. В его сердце не только не было мира: оно часто буквально наслаждалось межличностной войной.

Эта мысль снова вызвала воспоминания.

Лу вырос в Афинах, штат Нью-Йорк, в живописном городке на реке Гудзон в 120 милях к северу от Манхэттена и в 30 милях к югу от Олбани. Его отец выращивал яблоки, и ему приходилось работать круглые сутки каждый день, чтобы обеспечить семье хотя бы скудное существование. Они жили в белом обшитом вагонкой фермерском домике времен Гражданской войны, стоявшем всего в пятидесяти ярдах от западного берега Гудзона. Площадь фермы была довольно скромной – десять акров, но это был самый красивый уголок в графстве Грин – полуостров, вдававшийся в реку. С верхнего этажа домика виднелись горы Катскилл, высившиеся над вершинами деревьев к западу. Место было настолько восхитительным, что отец Лу не мог заставить себя уехать, хотя вполне можно было бы найти ферму намного больше и доходнее.

Когда Лу был маленьким, в семье была всего одна машина – красный фермерский грузовик 1942 года с четырехфутовыми деревянными бортами. Грузовик грохотал и кашлял, словно девяностолетний курильщик. Лу вырос, искренне считая, что обочина – это вторая полоса дороги, потому что отцу почти постоянно приходилось съезжать чуть не на траву, чтобы пропустить другие машины.

Так что покупка новой машины стала для Гербертов настоящим событием. Лу тогда было шестнадцать лет, и ему не терпелось похвастаться новой машиной друзьям из города. На следующий день после того, как отец приехал на машине домой, Лу спросил, нельзя ли взять ее, чтобы съездить за покупками. Отец сразу понял, как взволнован сын, и легко согласился.

Лу выбежал на подъездную дорожку и завел мотор. Низкий гул двигателя взбудоражил его, и он нетерпеливо провел рукой по приборной панели. А потом вспомнил, что оставил кошелек дома, и убежал за ним. Когда он выбежал обратно, машина к его ужасу исчезла! Лу запаниковал, а потом ему в голову пришла чудовищная мысль: машина могла съехать по пологому склону прямо в Гудзон.

«Я что, забыл запарковать ее? – в ужасе вопило сознание Лу, пока он мчался по подъездной дорожке. – Я что, забыл поставить на ручник?»

Там, где подъездная дорожка поворачивала, он действительно увидел свежие следы шин, которые вели вниз к реке. Лу подбежал к обрыву и посмотрел вниз. Из реки, что текла в двадцати футах внизу, на него смотрели фары отцовской машины. Он окаменел, наблюдая, как машина медленно и неотвратимо уходит под воду.

В оцепенении Лу дошел до дома, думая, что он сейчас скажет отцу. Войдя, он увидел отца, сидевшего спиной к нему в любимом вольтеровском кресле и читавшего газету. На какое-то мгновение Лу подумал, что лучше всего будет тихо уйти или, может быть, вообще сбежать из дома.

– Еще что-то забыл? – спросил отец, не оборачиваясь.

– Нет, – ответил Лу, чувствуя себя загнанным в угол. Теперь уже сбежать не получится – отец знает, что он здесь. Прятаться некуда.

– Пап, – начал он срывающимся голосом. – Я… я…

Он не смог продолжить. Хватая ртом воздух, он отчаянно пытался набраться смелости, чтобы все же рассказать, что произошло.

– Пап, я… машина… – после каждого слова у него сдавливало грудь. – По-моему, я забыл поставить ее на ручной тормоз, – на одном дыхании выпалил он. – Пап, она в реке. Машина в реке! Прости! Прости, пожалуйста!

Он всхлипнул, не в силах больше сдерживаться.

То, что произошло дальше, настолько глубоко отпечаталось в памяти Лу, что он был уверен: даже если у него будет болезнь Альцгеймера или еще что-нибудь похожее, это воспоминание уйдет самым последним.

Он дрожал, ожидая ответа отца. Тот даже не повернулся к нему – лишь по-прежнему сидел, держа в руках раскрытую газету. Отец медленно протянул левую руку к верхнему углу правой страницы и перевернул ее. А потом сказал те самые слова, которые Лу поклялся никогда не забыть:

– Ну, значит, придется тебе ехать на грузовике.

Вспомнив эти слова сейчас, Лу снова был поражен. Отец не наказал его, не отчитал, вообще никак не показал, что разгневан. Просто ответил: «Ну, значит, придется тебе ехать на грузовике».