Искала я милого моего

– Нет, конечно. Просто думаю, что, навидавшись смерти, он хотел власти над жизнью, хотя бы и над чужой, чтобы не так страшно было.

Эмилия задумалась. Может, Орен и прав, мужику видней, она вроде и знала их как облупленных, но не заблуждалась – слишком разное отношение к смерти у них и у женщин. Это ещё Мадина ей втолковала… теоретики они в некоторых вопросах, а если судьба ткнёт мордой в жестокую практику, могут и поломаться.

– Но я так и не поняла, что у него с Малышом Ронни было. И почему решил Надию прикончить, после стольких-то лет. Он, понятно, отрицает, но это вопрос времени, мне давить не с руки было.

– Знаю я, как ты «не давишь»… Про Малыша могу рассказать. Твои информаторы не принесли тебе фамилию отца Свилана? – Орен сделал многозначительную паузу.

– Не успели, не томи.

– Даль.

– Ого, из тех самых?

– Именно. А как на самом деле звали Смешную Сьюки?

– Ох ты ж мать его. Сусана Даль, балетная школа в память о покойной… сестре-наркоманке?

– Да, тот самый брат-полицейский, свихнувшийся на мести за Сьюки.

…На самом деле Шуша была его наваждением с самого детства. Маленькая сестричка, последний ребёнок, родившийся на десять лет позже, она не стала ему подругой, как это бывает с детьми, близкими по возрасту. Она была его цветком, который он выращивал, птичкой, его отрадой. И когда в шестнадцать она упорхнула из клетки и пропала, он потерял голову. Родители, конечно, перегнули палку, запретив ей даже думать о танцах, но такой прыти от девочки не ожидал никто. Сбежала, затаилась, и отыскать её не могли несколько месяцев.

Он тогда бросил свою жизнь легкомысленного наследника богатейшего семейства, кинулся на поиски, а когда нашёл – не смог вернуть. Она с таким воодушевлением танцевала в том чудовищном шоу, что он решил оставить ей свободу и наблюдать издалека, не приближаясь. Это оказалось его самой страшной ошибкой, а тогда было забавно, он находил какое-то особое чувственное удовольствие в осторожной кошачьей игре с дичью. Даже устроился в полицию, начав с самых низов, чтобы следить за ней и вмешиваться, лишь когда птичке нужна помощь. Несколько раз проучил настырных приставал, незаметно устранил завистливую танцовщицу, которая принялась было пакостить – портила костюмы, сплетничала и дважды довела малышку до слёз. Стерва споткнулась в тёмном переулке, да так неудачно, что сломала обе ноги и разбила голову. О происшедшем вроде как ничего не помнила, но накрепко усвоила, что от кабаре лучше держаться подальше. Один завсегдатай шоу, пачкавший Шушу сальным взглядом, пошёл дальше прочих поклонников, караулил её возле артистического выхода и вызнал адрес каморки, где она жила, – так ему совсем не повезло, повесился в своей квартире, видимо не выдержав груза собственной мерзости. Невинная Шуша ничего толком не замечала, упоённо танцуя по вечерам в распутных панталончиках, вся грязь странным образом не долетала до неё и осыпалась песком, не пачкая даже лёгких ножек. Он иногда наблюдал за её выступлениями и чувствовал… да много чего, так что самым свежим девчонкам из весёлого квартала потом было нелегко удовлетворить все его желания.

Как же он упустил момент, когда её погубил ублюдок Ронни? Видел, что они много репетировали вместе, но чутьё молчало: не обижает парень малышку и вроде даже прикрывает от коллег-интриганов, и ладно. Он не сомневался, что сестричка до сих пор девственна, с этим её небесным взглядом и ясным личиком. А как она убивалась в танцзале, так уже и сил ни на что не должно бы оставаться. Даже круги под глазами появились и похудела до прозрачности.

А потом в Джерабе случилась заварушка, и с окрестностей стянули полицию в помощь тамошним силовикам. Чрезвычайное положение продлилось всего-то месяц, и его, молодого дурака, даже развлекли перемены. А когда вернулся, девочки на месте не оказалось.

Все делали вид, будто и не было никакой Шуши-Сьюки. В шоу вводили новую красотку, перешивали костюмы, в её комнату въехала другая постоялица. Он метался по улицам Мелави, отыскивая следы, но, когда нашёл, не сразу узнал свою девочку в бродяжке, сдохшей от передоза.

Он почти поймал ублюдка, но тот ускользнул, как намыленный, и пропал. Он потратил несколько лет на поиски, ставшие наркотиком, который неуклонно сводил его с ума. Будь он в порядке, давно бы выследил и взял Ронни, но ярость лишала разума, заставляла переть напролом, спугивая добычу.

Освобождение наступило, когда миновало семь лет со смерти Шуши. Неведомыми путями его догнало письмо адвоката, предлагавшего немедленно вернуться и вступить во владение имуществом семейства Даль, единственным наследником какового он остался.

Никто в Мелави не узнал ни богатого красавчика, ни взбесившегося полицейского в этом погасшем человеке. Финансовые дела, впрочем, уладились быстро, и пришло время решать, что делать со своей бессмысленной жизнью. Когда он вошёл в заброшенную часовню поместья, в котором рос и наблюдал, как расцветает его Шуша, и сквозь пыльные витражи солнце высветило истерзанное тело на колесе, он вдруг разглядел путь. Покоя не обрёл, но увидел к нему дорогу, и так началась третья жизнь, в которой он стал отцом Свиланом, собирающим тела и спасающим души.

Он и сам думал, что спасся, но появилась Надия, а следом и другие. Иной раз его переполнял гнев: почему эти ненужные существа выживают, почему их он успевает вытащить, а её не успел? Но он старался спрятать свою ярость поглубже, молился денно и нощно и больше никому не хотел мстить.

– Занятно, однако, что о его развлечениях не говорили, – задумчиво сказала Эмилия. – Личность филантропа Даля, допустим, скрывал адвокат, это несложно. Но отец Свилан всегда на виду, и подробности о вдове и мальчишке мне раскопали за полдня. Почему об этом молчали? Ни одной сплетни не долетало, а ведь какая сладкая тема, конфетка. Об иных болтают только на основании слишком пристального взгляда на ребёнка и случайного прикосновения к женщине, а тут тишина. Платил?

– Кто-то из наших мог прикрывать, но народишко-то не заткнёшь. Думаю, дело в другом. Кого он там трахнул – безродных сироток, одинокую бабу, у которой в городе никого не осталось. А вернул сотням семей тела близких, помог деньгами, многих вытащил ещё живыми. Эти сотни за него горло перегрызут, себе дороже болтать, защищая никому не нужное отребье.

– А само «отребье» чего молчало? Интересно, оно живо вообще? Я пока не успела никого отыскать, но о смертях ничего не докладывали. Только о том, что всех так или иначе пристраивал, как наиграется.

– Ладно, я разберусь. Так что, пойдём в гости к святом отцу?

– Придётся. Я дала ему время подумать, надеюсь, он всё понял правильно. Иначе шуму будет до небес.

Уже входя в дом, Эмилия поняла, что шум так или иначе будет, ненавистный запах, преследовавший её в последнее время, ощущался с порога.

– Всё-таки если кто урод, то урод во всём. На кой скотобойню устраивать, почище будто нельзя, – проворчала она, остановившись в дверях. Ковёр уже весь пропитался кровью, и наступать на него не хотелось. – Ну повесился, ну отравился – нет, надо кишки разворотить. Совершенно нет вкуса, ни в сексе, ни в смерти.

Орен прошёл в комнату, натягивая перчатки, перевернул тело, лежащее на полу, и принялся с интересом рассматривать.

– У него и сердца нет, – заметил он.

– Как же нет, «золотое», об этом каждая собака знала…

– В прямом смысле нет. Грудная клетка вскрыта, рёбра выломаны… интересно чем… сердца не наблюдается.

– Э-э-э… он же не мог это сделать сам.

– Поражаюсь твоей догадливости, любовь моя.

Через четверть часа, когда всюду уже была полиция, Орен допрашивал юного служку, зелёного от страха.

– Нет, нет, никого, я ушёл в храм и не видел никого, кроме… кроме этой дамы. – И он с ужасом уставился на Эмилию.

– Ладно, иди пока, – отпустил его Орен. – Дорогая, чисто для порядка должен спросить: когда ты уходила, он был цел?

– И даже жив. Кто-то идёт по пятам.

– Точней, опережает на пару шагов, – вздохнул Орен. – Искренне жаль, мы так хорошо всё придумали, он отлично подходил на роль маньяка.

– Даже странно, что наш убийца не использовал шанс. Подождать, и святой отец наложил бы на себя руки самостоятельно, мы бы не стали никого больше искать.

– Если только ему не нужен был именно святой ливер.

Орен прошёл ещё несколько шагов, прежде чем заметил, что Эмилия отстала, замерев посреди дороги.

– Погоди-ка, – медленно проговорила она. – А безголовые трупы тебе в последнее время не попадались?

Орен отпер дверь и галантно пропустил Эмилию в свой кабинет. Она недовольно потянула носом, тут же прошла к окну и с усилием распахнула покосившуюся раму.

– Понять не могу, отчего у вас всегда духота? Решётки в два пальца толщиной, проветривай сколько влезет – никто не сунется. Нет, сидите закупоренные.

– Чтобы секреты не разлетелись? – пожал плечами Орен. – Сам не знаю, у нас тут своя атмосфера.

Эмилия по-хозяйски уселась в его кресло, а он пошёл к шкафу, где хранились дела за последние полгода. Потом папки отправлялись в архив, но Эмилию интересовали свежие случаи.

Почти сразу же в дверь постучали, безупречный секретарь Алекс принёс травяной чай и розетку с тёмным эвкалиптовым мёдом, который Эмилия терпеть не могла. Это была его обычная маленькая месть: он считал её чудовищем, разбившим сердце несчастному Орену, но выражать своё возмущение мог только мелкими пакостями. На большее Алекс, тайком влюблённый в своего шефа, не отважился бы, но Эмилия на всякий случай взглянула на кристалл в перстне, который носила на левой руке, – он бы засветился жёлтым, будь в радиусе полуметра что-нибудь смертоносное. На основные яды она действительно выработала иммунитет, но получать расстройство желудка, а потом лишать Орена преданного секретаря не хотелось.

Судя по тому, что кристалл остался бледно-зелёным, Алекс опять не отважился, и Эмилия лишь скверно ему улыбнулась:

– Спасибо, дружочек, вы сама любезность. Сбегайте-ка на рынок, раз уж вы так добры. Там в конце третьего ряда, если не ошибаюсь, слева, спросите Алихана и возьмите у него мёд из акации. Скажете, для меня, он знает.

Секретарь глубоко вздохнул, ответил ей улыбкой более приторной, чем коричневая мерзость в розетке, и молча удалился, а Эмилия про себя решила, что в следующий раз пить его чай не станет, что бы там ни определило кольцо. Если он плюнет в чашку, никакого иммунитета не хватит.

Орен тем временем оторвался от шкафа и бросил на стол пару папок.

– До недавнего времени расчленёнкой не баловались. Три месяца назад безголовая девица всплыла в северном порту, но её супруг божился, что голову в тот же мешок сложил. Известное дело, от нервов завязал плохо, рыбы и заиграли, – он сделал эффектную паузу.

– Ну, – поторопила Эмилия, – во второй папке что?

– Неинтересно с тобой, Эмили, – вздохнул он. – Повыпендриваться не дашь спокойно. Там курьер, найденный недели четыре назад.

– До Ронни?

– Да. Парень поначалу бегуном был, самым быстрым в Мелави, в тройке сильнейших в Ареции, призы брал. Но увлёкся бодрящими смесями, посадил сердце и выбыл из большой игры. Первое время проматывал призовые, да так лихо взялся, что справился за пару лет. К чести его, не сторчался полностью и даже нашёл работу. Крутился возле рынка, доставлял крупные покупки из овощных лавок, а заодно и всякую другую зелень – покурить и расслабиться. На это народ смотрел спокойно, но в последнее время он и более тяжёлыми веществами не брезговал, и с рыночными ворами начал дела водить. Знаешь, как бывает: кошелёк вот только ущипнули, и сразу перекинули в новые руки, через три минуты он уже на другом конце ряда в грязи валяется пустой. Этого торговцы не любят, и когда парнишку прирезали, никто особо не удивился.

– Так что, он без головы был?

– Не-а, ты удивишься – без ног. До самых яиц отхватили.

Эмилия молча подошла к доске над столом, взяла мел и принялась рисовать. Набросала человеческую фигуру, чёткими линиями обозначила ноги, руки, пышную причёску и сердечко, старательней всего изобразила большой убедительный член. А голову и туловище нарисовала пунктиром.

– Вынужден согласиться, – кивнул Орен, – картинка очевидная. Но зачем?

– А бес его знает, – протянула Эмилия.

Дверь без стука распахнулась, в управлении действовало демократичное правило, что по срочному делу куда угодно, кроме допросной и уборной, можно входить без церемоний. В кабинет ввалился один из полицейских, работавших в храме Иммануила, грохнул на стол свёрток и доложил:

– Найдено в кустах возле Иммануила, предположительно, орудие!

– Как есть орудие, – согласился Орен, осмотрев находку. Обычная холщовая сумка, которую носят на плече или на поясе. У этой, поясной, ремешок был чистенько перерезан – любимый трюк рыночных воришек, промышляющих в толпе. А вот внутри лежало нечто особенное.

Эмилия подошла поближе:

– Что за придурок? Кто же такие вещи в сумке таскает?

– Случаи могут быть разные, – заметил Орен. – Торбу проще скрыть под плащом каким. А ты как хотела, чтобы он с ножнами на дело выходил?

– А пацаны наши навострились, – с некоторой гордостью сказал полицейский. – Состригают на раз, махнут бритвочкой, пока растяпы ушами хлопают, и ноги!

– Эту сбросили, не распотрошив. Похоже, когда наши налетели, жулик убраться не успел и струхнул. Кто из мелочёвки обычно работает у храма?

– Поспрашиваем. Видать, неопытный, из новеньких.

– Хорошо, Марк, спасибо. Возвращайся и узнай, чего ещё накопали.

Дверь за полицейским захлопнулась, а Эмилия всё не могла отвести взгляд от содержимого сумки. Это был изогнутый серповидный клинок из тёмного металла с удобной рукоятью, будто и правда хранящей тепло чьих-то рук.

– Какая прелесть, – восхитился Орен, – универсальная вещь, и горло перерезать, и кость отрубить, и рёбра вскрыть, если что. Хозяин, поди, убивается.

– Тем более что куклу свою пока не собрал.

– Куклу? – переспросил Орен, но Эмилия так глубоко задумалась, что не стала отвечать.

Не отреагировала она и на Алекса, который поскрёбся в дверь и почтительно поставил перед ней поднос с баночкой светлого мёда. Повертела её в руках, бросила в корзину для бумаг и обернулась к Орену:

– Покажи эту яйцерезку специалистам и сегодня же привези мне вместе с отчётом, – и вышла из кабинета.

Оба мужчины некоторое время смотрели ей вслед со сложными лицами, затем секретарь фыркнул и удалился, а Орен достал из мусорки мёд, открыл крышку и сделал глоток прямо из банки. Мёд был светлый, тягучий и душистый, с лёгкой горчинкой. Ещё одно из её предпочтений, которое стоило запомнить. Орен всё ещё надеялся, что однажды сумеет собрать вместе то, что она любит, создать уютный мир, в который Эмили заглянет – и останется. Важно не мешать ей отлучаться за тем, что он предоставить не может, лишь бы возвращалась. Ничего, он подождёт, он уже привык ждать и запоминать. Кофе с кардамоном, сладкие булочки с заварным кремом, долгий секс, запах франжипани, чёрный ром с островов, горячая карамель, власть, морские закаты, шёлковые платья, тихие убийства, полосатые коты, высокие светлоглазые блондины, цветы апельсина, шутки про смерть и вещества, поцелуи в шею, красные туфельки из лаковой кожи, месть, книги о чудесах, свобода, скошенная трава, химия, манго – и мёд из акации, если, конечно, не соврала, чтобы помучить бедного Алекса.

Вечером перед Эмилией лежал отчёт эксперта. Яйцерезка оказалась не чем-нибудь, а охренеть старинным оружием из Кемета, по приблизительным прикидкам, возраст его исчислялся тысячелетиями. Нога Колесованного ещё не ступила на землю, храма Безымянного не было даже в проекте, а молодым эрвийским богом и вовсе не пахло, зато звероголовые кеметские божества вовсю сражались за человеческие души, размахивая этим самым хопешем.

Вещь редкая, музейная, само обладание ею делало человека богачом, и кто может лучше знать о такой ценности, кроме коллекционера? А значит, завтра Эмилии предстоит навестить южный порт и старину Яки.

Блошиный рынок работал во все дни кроме субботы, но в пятницу там творилось настоящее безумие. Люди со всего Мелави сходились, чтобы потолкаться в узких рядах между душных лавочек, отыскать среди откровенного мусора что-нибудь интересное, проверить карманы рассеянных охотников за антиквариатом или просто послушать разговоры. Нигде не бывает таких свежих новостей как среди старья, этот необъяснимый городской закон Эмилия открыла ещё в детстве.

Блошиный рынок похож на бабкин сундук. Тёмная потёртая резьба на крышке, глупые картинки с красавицами наклеены изнутри, дно выстлано пожелтелыми городскими газетами. Откроешь и первым делом увидишь потёртые домашние платья и фартуки, их можно сразу отложить, только не пропусти среди хлама тонкий платок с кружевом и вышитую льняную рубашку. Несколько дамских журналов из прошлого века, сохранённых ради рецептов и выкроек, тёмная серебряная ложка, зачем-то белое чайное блюдце и венчик для взбивания. Жестяная коробка из-под леденцов, в которой лежат украшения: копеечные браслеты, облагороженные временем настолько, что кажутся дорогими, костяная брошка, тяжёлое некрасивое кольцо тусклого золота и нитка бус из гранёного радужного стекла. Ах, деревянная шкатулка с письмами, чьи лиловые буквы выцвели до бледно-розового; ах, мешочек лаванды и коричная палочка, потерявшие запах; ой, мумифицированный мышиный трупик. Бессмертные детские игрушки: сотни малышей однажды разбивали эту фарфоровую куклу, отрывали лапы медведю и швыряли в стену заводного жонглёра – а они всё целы. Шерстяная шаль в розах, карамелька. Уже проглядывает дно, уже понятно, что клада не будет, разве под нижним слоем газет найдётся бумажная ассигнация из дальней страны, давным-давно выведенная из обращения. Откладываешь в кучу барахла деревянную пирамидку без одного среднего кольца, берёшься за коробку пуговиц, споротых с десятка состарившихся кофт, но потом снова тянешься к игрушке. Краска на кольцах и на верхнем запирающем конусе облупилась, но ты вдруг видишь пирамидку новой, сияющей, неожиданно огромной, выскальзывающей из твоих маленьких пальцев. Большая рука возвращает тебе потерю, но не даёт засунуть в рот, ты мимоходом гладишь чуть смуглую кожу и снова сосредоточиваешься, а тебя тем временем ловчей усаживают на тёплых коленях, на синем домашнем платье, вон на том.

И в это мгновение твоё взрослое насмешливое сердце вздрагивает и сбивается.

Вот и блошиный рынок такой. До невозможности жалкий сначала, в своих попытках прельстить поддельным золотом, дырявой одеждой и ложными древностями. Обсчитывает, впаривает, пахнет плесенью, гнилью и тленом. Но рядом будет витрина с тончайшим сияющим фарфором; лавка, где под грудой мусора найдётся шкатулка с причудливой костяной инкрустацией и картина неизвестного мастера, с которой тебе улыбнётся дева, бессмертная в своей нежности. Один продавец в ковровом ряду ненормальный – каждые пять минут дико орёт двумя разными голосами, но его товар всё равно самый лучший, разноцветные нити не тускнеют десятилетиями. Старинные монеты продаёт улыбчивый лысый эрви, говорящий на всех существующих языках и, кажется, на двух-трёх выдуманных. Ты неторопливо движешься вместе с толпой, напеваешь продавцам что-то приветливое, изредка задерживаешься у прилавка, а потом страшно торгуешься и обмениваешь свои деньги на чьё-то прошлое, кусочки застывшего времени и осколки чужой жизни.

Ты уже сентиментален, как дамский роман, и доверчив, как дитя; ты буквально в двух шагах от просветления – и тут в соседнем ряду спёрли кошелёк. Разгорается драка, кого-то, кажется, пырнули ножом, и торговка бусами истошно кричит.

Но это всё не очень страшно, ведь нет смерти для детских игрушек, домашнего платья, нарисованных красавиц, бабкиного сундука и блошиного рынка, а значит, и для тебя.

И в этот раз Эмилия стряхнула привычный морок и, нигде не задерживаясь, свернула к самой обычной полутёмной лавочке, перед которой в покойном кресле на колёсиках сидел старичок в потёртой одежде и потягивал кофе, чёрный и густой, как дёготь. Увидев Эмили он расцвёл, а она поклонилась с неожиданным уважением. Старикашка этот заправлял блошиным рынком ещё до её рождения, а в сферу его интересов входил не только хлам, но и драгоценности, бесценные предметы искусства и археологические древности.

– Мне бы поговорить, почтеннейший, – сказала Эмилия после многословного приветствия, и Яки не спеша развернул кресло и вкатился в широкую дверь.

Миновал комнатушку, заваленную вещами, свернул в коридор и въехал в соседнее помещение. Казалось, он использовал магию, искривляющую пространство, потому что иначе невозможно понять, откуда в маленькой лавочке оказалось столько места. В его кабинете не было и следа затхлых запахов, царящих за порогом, будто за плотной дверью начинался новый мир, где почтеннейший Яки – ухоженный мужчина без возраста, и даже его облезлая одежонка стала идеально скроенным костюмом из благородной шерсти. И, разумеется, он не был прикован к своему креслу. Похоже, старейшего спекулянта Мелави забавляла игра в бедного инвалида, хотя она не обманывала никого, кроме гостей города. Все остальные прекрасно знали, кто управляет рынком роскоши. По причине актёрской натуры Яки любил театральные жесты, эффектные реплики и драматические сцены, поэтому Эмилия уже смирилась, что потратит кучу времени на короткий, в сущности, разговор. Она вытащила из сумки свёрток и выложила на стол хопеш, но Яки, против обыкновения, решил сыграть в немногословного дельца. Он кинул короткий взгляд на оружие, на несколько мгновений прикоснулся к клинку, потом поднёс ладонь к носу, втянул воздух, прикрыв глаза, выдержал паузу и назвал цифру, которая ошеломила бы любого человека в этом городе. Кроме Эмилии.

– Не продаётся, – коротко ответила она. – Но мне крайне важно узнать, откуда в городе взялась штука. Как понимаю, вы её прежде не встречали?

– У нас её не было, – ответил Яки.