Искала я милого моего

– Они мне нравятся, все эти люди, – с неуместной серьёзностью ответила Эмилия, – и жопы их необъятные, и вопли, и даже этот долбаный токток. Если меня когда и убьют, то мячиком в висок. Твари энергичные.

Эмилия имела в виду обожаемую обитателями Мелави пляжную игру. В линии прибоя стоял неумолчный перестук деревянных ракеток, а маленькие каучуковые мячи носились со скоростью пули.

– Я знаю, Эмили, ты же тайная, глубоко замаскированная альтруистка. – Орен и правда знал, именно поэтому он однажды поверил этой свирепой и нежной женщине и вручил ей своё сердце, не сомневаясь, что она разобьёт его только в самом крайнем случае. Как раскусит последнюю капсулу с ядом, когда другого выхода не будет. Хотя редкие её поступки можно было назвать добрыми и почти никакие – высокоморальными.

– А сейчас кто-то уничтожает то, что мне нравится.

Будь у Эмилии вкус похуже, сказала бы «то, что я люблю», но она старалась выражаться как можно точней. Она мало что любила, кроме собственной жизни, но ей нравилось то, что согревает сердце. Поющий фонтан на Белой площади, безмятежные утра и страстные вечера, горячие мужчины, трогательные женщины, чувство покоя, разлитое в грейпфрутовом саду. Она не искала особенных слов, но отцовский кристалл на её груди ощутимо теплел, когда она смотрела на этот город и его обитателей. И теперь Эмилия видела, что кто-то медленно и неуклонно разрушает хрупкую прелесть жизни, которую она выращивала и оберегала. И огорчалась, потому что внутри разгоралась нелюбимая ею ясная белая ярость.

«Ну, сука, найду – уничтожу».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Искала я милого моего в полях и виноградниках,в селеньях и городах,На рынках и во дворцах, среди стражей и воров,нищих и сильных мира,Среди грешных и добродетельных, красивыхи уродливыхИскала я милого моего и не нашла.Вернись в свой дом, мой прекрасный мальчик,супруг мой и брат,Глаза мои опустели без твоей красоты, плотьчахнет без твоего сока.Я – любовница в страсти, подруга ума и цветокдуши.Я – женщина, твоя жена, сестра и мать,Вернись домой, войди в свой храм, под своды,помнящие наш смех.Сердце моё оплакивает тебя, глаза высматриваюттвоё лицо,Руки ищут твоё тело и не находят, твоя кровькричит во мне.Я хочу найти тебя, удержать и сохранить при себе.Вернись ко мне господином субботы, вернисьмладенцем, вернись женихом.Обними меня, как тысячи раз обнимал, и дайобнять тебя, как тысячелетия назад.Вернись в мою жизнь, на колени мои, на ложе,Ибо я изнемогаю от любви, ибо я от любви безумна.

Она не могла не вспоминать, как началась их любовь. Только несколько секунд он был для неё просто парнем, подошедшим с нехитрым вопросом; только несколько секунда она оставалась для него усталой, но красивой незнакомкой средних лет. После того как встретились их глаза, прозвучали слова, соприкоснулись руки – после этого прошло всего лишь несколько мгновений, и соединились сердца, потом тела, а потом и души. Мгновения до любви, пока судьба висела на волоске, выбирая, куда качнуться; тонкий пронзительный звук, когда волосок лопнул, и жизнь покатилась кубарем, сметая прежние миры и создавая новые.

Его поцелуи насыщали и одновременно лишали воли, как лучшее вино, кожа пахла морем и солнцем, а кудри сбегали по плечам волнами. Для чего мужчине быть таким красивым, удивлялась она, но сама же знала ответ – для неё.

Когда были вместе, кожа её благоухала драгоценными маслами, аромат, казалось, выступал изнутри сквозь поры, и она не удивлялась – так пьяняще, сильно и остро пахла их любовь. Для их страсти всюду находился дом и ложе, приютом для них стал весь мир, а небо улыбалось, глядя сверху на их сплетённые тела.

Мог ли он уйти от неё? Куда, если он был как материк, а она была океаном, обнимающим сушу со всех сторон. Другие женщины? Какие-то другие женщины, водящие вокруг него хороводы, которых они едва замечали, поглощённые друг другом. Все они были не более чем служанки для их любви.

Хотя однажды она подумала, что всё кончено, когда своей рукой, казалось, пресекла и прекратила, уничтожила эту любовь навсегда. Но после долгого ослепительного горя поняла, что остановить её невозможно. Она узнала про каторжную близость, связывающую их, про большой камень, что они таскали за собой, как преступники, обречённые друг на друга. И даже там, где сейчас была его душа, этот камень не давал окончательно уйти. И когда она это поняла, стало наконец спокойно. Когда человек теряет всё, что имел, он иногда впадает в бешенство, но если точно знает, что и в будущем уже ничего не получит, наступает спокойствие. Ничего. Ничего, кроме этого тяжёлого камня. Он не прорастёт цветами и не рассыплется искрами, потому что страсти прогорели и спеклись в эту близость под слишком высоким градусом. Такая близость прилична матери и сыну, брату и сестре, давним супругам, спаянным долгой жизнью и медленным совместным умиранием. Она состоит из обид, тоски, потраченной юности: смотришь на своего ближнего и думаешь, «сколько же крови выпито», так что выходит, на две трети в нём твоей, а в тебе – его, и когда он умрёт, тебе жить с кровью мертвеца. Такая нежность бывает к матери, через много лет после того, как истратится детская любовь, угаснет подростковая ненависть, растает юношеское безразличие, когда осознаешь, что часть твоей души – от неё, и когда она умрёт, её душа останется живой в тебе. Но откуда у их короткой любви взялось право на эту близость, которую они таскали за собой всюду на длинных цепях, пересекающих наш и сопредельные миры, нынешние и прошлые времена – так, что, куда бы ни отправился один из них, второй слышит позвякивание и чувствует, как потянуло. Они не нажили её, но унаследовали, с какой-то нездешней справедливостью их наказали по законам древних мифов, где чуть что – сразу то в камень, то в золото, то в созвездие, то в быка, а то в говорящий куст. И если им всё-таки случится взлететь, они полетят не как птицы, а как одурманенные травой дьявола – вместе со своей близостью и с её тяжёлой цепью.

Скоро она вернёт его тело, его жизнь, его душу и уже больше никогда не отпустит – потому что и невозможно отпустить.

– Закрой глаза и вспоминай, Эмили. Представь время и место, запахи, звуки, погляди перед собой, а потом осторожно переведи взгляд и осмотрись… Эх, с менталистом было бы куда проще… – говорил Орен, прилаживая к её голове обруч.

– Вот пусть он в твоих мозгах и покопается, всё равно там нечему ломаться, хуже не будет. А я уж сама как-нибудь, – проворчала Эмилия, поправляя кристаллы на висках.

Камни плотно прилегали к коже и слегка её холодили. Но стоит сосредоточиться, они начнут нагреваться. Эмилия помнила этот эффект, хоть и нечасто им пользовалась, но невозможно забыть чувство, когда нечто подстёгивает твой мозг снаружи, проясняет сознание и отчасти возвращает прошлое. Как любой стимулятор, «корона памяти», или попросту «вспоминалка», имела свои побочные эффекты и противопоказания, поэтому использование её строго контролировалось. Дай волю, и студенты начнут насиловать мозги перед экзаменом, мысленно просматривая лекции, на которых благополучно дремали весь семестр, а люди, потерявшие близких, будут снова и снова воссоздавать последние счастливые часы – пока окончательно не выжгут рассудок. А ещё можно оживить утраченную страсть, найти потерянный предмет, восстановить важный разговор – много чего можно, если аккуратно, но кто же умеет вовремя останавливаться. Полиция хранила свои «вспоминалки» за семью замками, используя их для работы со свидетелями. С преступниками же не церемонились, из них память вытаскивали менталисты, действуя с разной степенью осторожности. Но технически маги были безопасней, Эмилия отказывалась от их услуг лишь потому, что они могли забрать больше, чем она хотела бы отдать. А «вспоминалкой» управляешь сам и вполне способен умолчать о том, что увидел.

Они с Ореном пришли к выводу, что последняя встреча с Надией может быть ключом: женщину что-то напугало, а цветок на её трупе говорил сам за себя.

– Есть, конечно, вероятность, что дурочка сорвала его после разговора с тобой – пусть не апельсин, а грейпфрут, но поди отличи на первый взгляд. Но с тем же успехом это может быть посланием убийцы. Тебе. Так что, милая, я тебя короную, а ты осматривайся, должна быть зацепка.

И теперь Эмилия чувствовала, как тёплые тонкие лучики проникают в её голову и будто оглаживают мозг, согревая разные его участки, а потом сосредотачиваются в височных долях. Она представила улицу, золотистый свет фонарей, шум толпы, запах магнолий и лицо Надии, на котором вот-вот должен проступить страх. Когда картинка стала почти осязаемой, Эмилия позволила себе отвлечься от собеседницы и оглянуться. Это был самый рискованный момент, ведь в реальности она видела тот участок улицы мгновением раньше и мельком, и потому сейчас не столько вспоминала, сколько воссоздавала модель. Если что-то пойдёт не так, она в лучшем случае разрушит картинку, а в худшем… ну да, всегда был шанс, что кристаллы в попытке сфокусироваться пронзят её голову острым горячим лучом. Медики давно уже мечтают удалять опухоли мозга, не вскрывая черепа, действуя тонко направленной энергией, но пока не продвинулись дальше экспериментов над наименее ценными членами общества. К таким Эмилия точно не относилась, поэтому со всей возможной осторожностью постаралась отпустить воспоминание, а потом подняла руку, давая сигнал снять «корону». Кажется, всё обошлось, хотя самое последнее видение, проскользнувшее помимо воли, её несказанно удивило. Но к расследованию оно отношения не имело, так что Орену знать необязательно. И без того было что ему рассказать.

В поле зрения оказалось не так много народу. Парочка иностранцев, которые громко обсуждали идущую впереди женщину бедов, будучи в полной уверенности, что никто не поймёт их язык, – им понравилась её задница, хотя резкий запах духов оттолкнул. Масло дерева уд и правда было своеобразным, на вкус Эмилии оно отдавало гуашью, но прозвучало всё равно грубо, а женщина, похоже, понимала инглит, потому что оглянулась, сверкнув злым взглядом из-под серого шёлкового покрова. Процокали мимо две девчонки в лёгких платьях, покосились на мускулистого парня и захихикали, а он расправил и без того широкие плечи, обтянутые белой льняной рубашкой, и втянул живот. Эмилия ощутила его мимолётный аромат и привычно удивилась – как этим горячим мальчишкам удаётся в самые душные вечера благоухать только ромашковым мылом, без капли пота? И как так получается, что лет через пятнадцать они все пахнут усталым немолодым телом, едва выйдя из душа? Но мысль мелькнула и исчезла, потому что она рассмотрела человека в конце улицы, который на мгновение замер, устремив тяжёлый взгляд за спину Эмилии.

– Орен, когда похороны? – спросила она, потирая виски. Странное тепло медленно уходило, оставляя лёгкий зуд, так, что хотелось почесать под черепом.

– Завтра. – Он знал, что вытягивать информацию бесполезно, поделится сама, когда будет готова.

– И где же она упокоится, бедняжка?

– Ты не поверишь.

– У мученика Иммануила?

– Чёртова ведьма, как ты угадала? – Модный храм – не то место, где обычно хоронят нищих дурочек, и Орен уже успел отметить эту странность, получив утренний отчёт.

– Завтра и расскажу, дай мне время. Будь там, но не лезь на глаза, дружочек, потом выпьем кофе и поговорим.

Эмилия хотела обдумать всё, что увидела, озадачить парочку информаторов кое-какими вопросами, а заодно понять, почему последним в памяти всплыло лицо того мальчишки, Сирилла. Не человек из прошлого, а его зелёная копия откуда-то возникла перед ней и нагло прищурила белёсые глаза. На улице в тот вечер его не было, тогда что эта дрянь делала у неё в голове?

И снова она стояла под сводами маленького храма, слушала слова заупокойной молитвы из уст отца Свилана, но сегодня они звучали совсем иначе. Особенно про последний поцелуй. И толпа скорбящих была другой. К удивлению Эмилии, народу собралось ничуть не меньше, многие остались на улице, ожидая возможности войти и попрощаться с городской дурочкой. Кажется, у девушек Мелави возникла новая примета, теперь удачу должно принести прикосновение ко гробу Надии, раз уж волос больше нет. «Не удивлюсь, если её могила скоро станет местом паломничества», – подумала Эмилия, и точно: отец Силан заговорил о прощении для души, перенесшей многие страдания. «И пребудет она рядом с Господом в безмятежности и попросит за нас о милости».

Гроб завалили белыми цветами, Эмилия тоже пришла с ворохом лилий и пристроила их у ног покойной, задержавшись возле тела всего на несколько мгновений. Надию одели в светлое платье, а голову повязали платком. С лица исчезло выражение смертной муки, и сияния покоя на нём тоже не было, лишь равнодушная маска, которая возникает в отсутствие души – некоторые носят такую при жизни. Жаль. Эмилии всегда было жаль бедную дурочку, а в последние дни это чувство стало нестерпимым. Оставалось надеяться, что старая добрая месть сможет унять его хотя бы отчасти.

Эмилия вышла из храма и свернула к боковой пристройке. Хорошенькому юному служке, вышедшему навстречу, хватило фразы «насчёт пожертвования» – он потупил лукавый лисий взор и без слов проводил её в кабинет отца Свилана.

Она вошла, не постучавшись, и сразу увидела человека за столом. Он сидел, закрыв лицо руками, и так сильно прижимал пальцы к глазам, будто хотел их выдавить. Эмилия рассматривала широкие кисти, покрытые тёмной короткой шерстью – легко представить и как они разбирают завалы, вытаскивая погибших, и как сжимают чьё-то горло. Ему сейчас, должно быть, хорошо за шестьдесят, но крепок и бодр не по годам.

– О чём вы хотели говорить? – глухо спросил он.

Хитрить не имело смысла.

– О Надие, – пожала плечами Эмилия и уселась в кресло, не дожидаясь приглашения.

– Несчастная душа, да пребудет она на небесах. Зачем её тревожить?

– Действительно, умерла, так пускай лежит, – ехидно заметила Эмилия. – Но хотя бы для того, чтобы наказать убийцу.

– Не верите в Божий суд? Что ж, был бы рад помочь, но ничего не знаю. – Отец Свилан уже отнял руки от лица и выглядел совершенно спокойным.

Эмилия оглядела просторный кабинет с дорогой тёмной мебелью, полки с книгами в кожаных переплётах, стол со стопкой бумаги и письменным прибором из нефрита – здесь с равным успехом мог работать и адвокат, и чиновник, и писатель, но для скромного монаха это место было чересчур комфортным. В воздухе пахло книжной пылью и, самую малость, выдержанным ромом.

Эмилия рассеянно достала носовой платок, сделав вид, что стирает с виска несуществующие капельки пота, и в воздухе разлился едва уловимый цветочный аромат. Она задержала дыхание и чуть отвернула лицо. Должно хватить минуты, чтобы клиент нанюхался «элексира правды» и стал сговорчивей. Способ ненадёжный, не слишком действенный и опасный для неё самой, но пить с ней ром священник бы точно не стал, пришлось рискнуть.

– Вы были с ней знакомы? – наконец спросила она.

Отец Свилан уже начал проявлять нетерпение и ответил уклончиво:

– Я знал много заблудших детей этого города.

– Я подумала, с чего бы вам хоронить бродяжку здесь, самому. Хотя она, конечно, была символом, чистая душа и любящее сердце.

– У каждого есть свои тайны, не вам судить о чужой чистоте.

– Вот даже как? Вы настолько много о ней знали?

– Госпожа!

– Эмилия. Эмилия Грим.

Мужчина прикрыл глаза, как ей показалось, обречённо, он явно слышал это имя.

– Так чему обязан?

– Никак не можете поверить, что я действительно пришла ради местной дурочки?

– Колесованный видит, во мне нет высокомерия к падшим.

– Именно поэтому вы согласились провести службу сами и дали ей место на здешнем кладбище?

– Кто я, чтобы возноситься над последним из нищих и грязнейшей из блудниц.

– Грязнейшей? О чём вы вообще, при чём тут Надия, которая за всю жизнь не обидела и котёнка, а телом своим распоряжалась только по любви?

– Её грехи ушли с нею.

Реплики следовали одна за другой очень быстро, отец Свилан пытался снизить темп, делал многозначительные паузы и ускользал, но Эмилия отчётливо теснила его, как опытный фехтовальщик, прижимая к стене.

– …Когда вы встретили её впервые?

Он хотел, чтобы настырный голос перестал сверлить его уши, но ещё больше хотелось, чтобы перед глазами перестал мелькать один и тот же образ: невинное личико, слишком детское для пятнадцатилетней девчонки, каштановые кудри, пронизанные солнцем, тоненькое тело, едва прикрытое ветхим платьем. В его памяти она кружилась и смеялась, но он помнил и другой момент, когда улыбка её угасла и сменилась ужасом. Нужно было ответить этой невыносимой женщине, но назвать произошедшее словами, дать событиям прошлого понятные имена было выше его сил. Казалось, что тогда худенькая девочка оскалит жуткие жёлтые зубы, выпустит длинные когти и прыгнет ему на грудь, разрывая плоть и вгрызаясь в горло.

Но голос ввинчивался в мозг, и заговорить всё-таки пришлось.

Милая Надия не была ангелом, что бы там о ней ни думали. Печать греха стояла на ней с десяти лет. Именно тогда она погубила первую невинную душу: присматривала за младшим братиком и недоглядела, задремала на берегу, разморённая горячим летним солнцем. Очнулась от сдавленного крика, едва успев увидеть, как большая волна слизнула с мелководья ребёнка. Кинулась за ним, нырнула и сумела схватить, попыталась выплыть, но вода уже крепко держала обоих, увлекая всё дальше в море. Над головой сомкнулась мутная зелёная толща, мелькнули тени, перед глазами поплыли круги, а воздух враз исчез. Надия запомнила только жгучую боль в груди, а потом мир для неё потемнел, казалось, навсегда.

Но кто-то на берегу заметил неладное и вытащил обоих, правда, мальчишку спасти не удалось, а Надию успели откачать. Очнулась она через несколько дней, а когда заговорила, оказалась уже не в себе, – рассеянная, не вполне вернувшаяся, будто часть её рассудка уснула там, под тяжёлой горькой водой. С тех пор Надия так и осталась десятилетней девчонкой, не помнящие толком ни брата, ни последующей гибели родителей, ни проходящих лет.

Душа её не менялась, а вот тело росло и цвело, смеялось и прельщало, несмотря на нищенскую одежонку. Свилан помнил, как нашёл её под завалом, бездыханную, как выносил на руках, пытаясь понять, жива ли. Смачивал серое от пыли лицо прохладной водой и видел, как начинают трепетать густые тёмные ресницы, как под слоем грязи приоткрываются сладкие губы, жадно ищущие капли влаги, как рваная рубаха падает с тонких плеч и обнажает круглую яблочную грудку с розовыми сосками – уже не детскую, что бы там ни лгало её личико. Другие люди, слепые и доверчивые, видели только безумного ребёнка, но он-то узрел истинный облик, открывшийся перед лицом смерти. Соблазн, грех, погибель – вот какой она была. Если он, взрослый мужик, прошедший свой личный ад, видевший смерти чужих и близких, не сумел устоять перед демонским искусом, то могло ли это исчадье быть невинным?

Он принёс её в свой дом и запер, чтобы спасти мир от неё, но не спас и себя. Её тело не шло из головы днём и манило ночью, сияя и растворяясь в лунном свете. Он думал о нём постоянно и не переставал желать ни на секунду, даже когда уже обладал им. Его плоть насыщалась, но рассудок был вечно голоден, и в этом виделась воля ада. Иногда, борясь с искушением, он пытался выбить из неё демонов плетью, но едва на белой коже появлялись алые полосы, решимость исчезала, и он бросался на колени перед скорченным телом, слизывал красные капли, чувствуя на языке дьявольскую кровь. Это было безумие, однажды он убил бы её или себя, но в конце концов бесконечные дни поста и молитвы дали ему силы. Через несколько месяцев он купил для неё крошечную комнатку и отселил с глаз долой. И даже некоторое время думал, что демоны потеряли его след. Ошибся, ох как жестоко он ошибся тогда…

Прошло полжизни, и он уже мог без трепета встречать её, постаревшую, на улицах, а на её глупом беспамятном лице всё равно возникал дикий животный страх – единственное, что осталось у неё из прошлого.

Выслушав сбивчивый рассказ, состоящий в основном из недоговорок и пауз, Эмилия буднично спросила:

– Ну а прирезал-то зачем? Теперь-то чем она тебе помешала? – И поразилась гневу, мелькнувшему в мутных глазах.

– Клянусь! Господом моим и пылающим Его Колесом! Я не прикасался к этой женщине с тех пор.

– Чужими руками, стало быть?

– Я непричастен к её смерти.

– Ага, а про Малыша Ронни есть что сказать? – наобум спросила она и поняла, что попала в цель.

Отец Свилан задохнулся и пошёл красными пятнами:

– Не я отправил этого ублюдка в ад. Не простил, каюсь, но его крови на мне нет!

Эмилия некоторое время разглядывала перекошенное лицо, потом поднялась:

– Вот что. У тебя есть, скажем, час-полтора. До обеда никто не узнает про мелкие грешки святого отца Свилана, так что можешь подумать и принять какое-нибудь решение. Напишешь признание – память о тебе останется более или менее чистой, так и быть.

Вышла из кабинета, не встретив никого, служка куда-то запропастился, видимо, всегда старался держаться подальше во время визитов дам.

Орен ждал её у ворот храма, вера отцов запрещала посещать дома чужих богов. Не то чтобы он был религиозен, но без нужды традиции не нарушал. Вот если убийство или обыск, тогда конечно.

Они отправились в кафе, которое ей показал Сирилл, и на веранде Эмилия невольно оглянулась, не мелькнёт ли где высокая гибкая фигура. Но с какой стати ему здесь быть.

– Итак, – начал Орен, едва они уселись и заказали кофе, – я весь внимание.

– По глазам вижу, тебе тоже есть что сказать, но начну первая, раз обещала.

Отец «Золотое сердце» Свилан оказался совсем не тем человеком, которого она привыкла себе представлять. Стоило озадачить информаторов, и потекли такие сведения, что она поверить не могла. Дело не в том, что Эмилия считала его святым, а теперь была изумлена масштабом низости – от людей она ожидала чего угодно. Но образ его рассыпался, не складывался в логичную картинку.

Когда Эмилии рассказали про молодую вдовушку, которую святой отец сначала спас, а потом запугал до полусмерти и держал чуть ли ни рабыней для утех, она только пожала плечами – с кем не бывает. Хотя странновато, конечно, для филантропа. Но потом выплыла история с мальчишкой-сиротой, и не с одним. О маленькой Надие никто не говорил, но Эмилия и сама догадалась.

– Орен, я всё понимаю, но откуда такое разнообразие вкусов? Серийные насильники обычно достаточно постоянны в своих склонностях. Или дети – или взрослые, или мальчики – или женщины. А тут наш ангел-спаситель подбирал и трахал всё, что бог пошлёт.

– Ох, Эмили, я не мозгоправ-мозгоклюй, но могу предположить. Бывает, насилие для человека первичней, чем совокупление. Ему необходимо утверждать свою волю над чужими телами и душами, а мальчик-девочка – какая в жопу разница, как у нас говорят. У него стоит на власть.

– Он что-то мямлил про демонов, видать, изгонял их наложением члена, затейник.

Орен нехорошо ухмыльнулся:

– Могу понять, иной раз такие чертовки попадаются. Ну и хобби у него – будь здоров, кровавые ошмётки под завалами раскапывать. После такого кому угодно захочется воткнуть в живое мясо и почувствовать биение крови в теле.

– Вопрос – согласно ли мясо.

– В горячке-то не очень важно, наоборот, брыкается – значит, живое.

– Да не придуривайся, ты же не ищешь ему оправданий.