Искала я милого моего

– Он обидел ваших котиков?

– Не котиков, нет. Нет-нет! Мне нужно уйти, чтобы не случилось беды, не говорите ему обо мне, попрошу вас!

– Да кому же, Надия?

Но она только мотала головой и пятилась, а потом скрылась в подворотне и растворилась в тени.

«Психическая», – пожала плечами Эмилия и отправилась домой.

Один день в неделю Эмилия выделяла для «светской жизни» – несрочных деловых встреч и визитов. Узкий круг действительно нужных людей мог связаться с ней в любое время суток, а по-настоящему важные новости долетали в считанные минуты, и не только с помощью нелюбимых ею телефонов. Эмилия знала, что основу власти составляют три И: информация, инструмент, инстинкт. Если пренебречь чем-то одним, поначалу ничего ужасного не произойдёт, до некоторой степени слабое звено вытянут другие два. Но постепенно система ослабеет и однажды разорвётся, как прогнившая сеть. Начни отбрасывать неприятные и непонятные факты, которые не укладываются в удобную картину мира, перестань слушать интуицию, не исправляй ошибки и беспорядок, как только заметишь, используй ненадёжных людей и непроверенные средства – и время твоего благополучия начнёт обратный отсчёт. И досужие разговоры тоже имеют значение, полезно нюхать воздух, ловя новости и настроения. Болтовня кумушек полна бессмысленного мусора, но в нём иной раз мелькнёт наблюдение, которого не принесёт самый профессиональный шпик. Умонастроения граждан, чьё-то надвигающееся разорение или будущий успех, даже смена политического курса в сплетнях ощущаются раньше, чем где бы то ни было. Если, конечно, умеешь правильно слушать.

И потому Эмилия, которая вообще-то ненавидела то, что люди называют «общением», запрещала себе замыкаться, закрывать глаза и затыкать уши, как бы этого ни хотелось,

Сегодняшний воздух не принёс ничего интересного. Опять оживление на востоке города – очередная жила даёт о себе знать; новая программа в «Нефритовой устрице» – король умер, да здравствует король; среди дам набирает обороты брутальная мода на стиль «сафари» – слишком давно в Мелави царит мир, стало не хватать агрессии; «Истинная Благодать» помогла молодой вдовице – интересно, как их на всех хватает; сегодня в южном порту будет много сильных мужчин – очередное соревнование среди армрестлеров. Это последнее, пожалуй, заслуживало некоторого внимания, и потому вечер застал Эмилию на набережной, с заварной булочкой в руках и умилением в сердце. Она сидела на одной из каменных скамей амфитеатра и любовалась на двух потных мужиков со сцепленными в замок руками. На радость публике самый хорошенький был сильней – тонкий, как плеть, Джакомо явно укладывал большого краснорожего Олафа. Блондин значительно крупней, лапища в два раза толще, чем у соперника, но мышцы гибкого тёмного чёрта буквально искрили и звенели, и у рыхлого гиганта не было никаких шансов.

Эмилия смахнула с губ белёсую сладкую каплю и подумала, что к парню стоит присмотреться, не для кофе, так для работы сгодится. Завтра, решила она, завтра же займусь. А почему не сегодня, когда мужик пахнет слаще садовых роз – победой и яростью? Раньше бы она уже летела к нему, как бабочка, а сейчас просто облизывает сладкие пальцы и щурится на заходящее солнце, равнодушно поглядывая, как к сцене стекаются восторженные женщины, самые разные – взрослые дамы в прелестных элегантных платьях, фигуристые девки в обтягивающих штанишках, скромные девушки в покрывалах, – его сила нужна всем. Что ж, пусть подберут крошки сейчас, а она придёт позже и возьмёт сразу всё.

Так вялость в очередной раз маскируется под мудрость, отметила Эмилия и поднялась, потягиваясь. Худая тренированная попа имеет свои недостатки, на твёрдом долго не просидишь.

Хотя ночью ей снилась игра мышц под смуглой лоснящейся кожей, с утра она благополучно забыла об этом Джакомо и вспомнила только через пару дней, увидев аршинный заголовок в газете: «Пропажа золотых рук» – верхние конечности армрестлера исчезли в прямом смысле, а сам он прокомментировать этот факт не мог, потому что найден мёртвым неподалёку от порта. Без рук, да.

«Опять без кофе, – усмехнулась Эмилия. – Теряю хватку». Но ей было совсем не смешно: она обленилась настолько, что интересного мужика увели из-под носа, а в драгоценном городе происходит какая-то хрень и не замечать её уже невозможно, да и опасно.

Милли понадобилось пять лет, чтобы сделать отцу тот подарок, которого ждала его душа. Это сейчас для отправки восьмерых на тот свет ей хватит считанных часов, а шестнадцатилетней девчонке в бегах и без связей нужны годы. Найти в родном городе жильё, оставаясь неузнанной, придумать легенду и легальную работу, заводя при этом связи в криминальных кругах, – та ещё задачка. Поначалу она пошла простым путём, устроившись подавальщицей в портовом кабаке, но после того, как на второй вечер сломала нос не в меру ласковому клиенту, снова пришлось искать место. В конце концов попросилась в помощницы лекаря, к одному из тех неразборчивых врачевателей, которые штопали уличный люд, откачивали передознувшихся и делали аборты на любых сроках, не отправляя отчёты в полицию. Лекарь смотрел на тоненькую девчонку с большим сомнением, но та продемонстрировала кое-какое знание лекарственных трав, сделала перевязку гнойной раны, не грохнувшись в обморок, и клятвенно пообещала не забеременеть в ближайшие три года. Умные бойкие помощники на дороге не валялись, поэтому лекарь пожал плечами и взял Эмму Снейк, восемнадцатилетнюю сиротку из Джераба, на испытательный срок и ни разу об этом не пожалел. Ну то есть пожалел один раз, но только в самом конце своей жизни, так что не считается.

Для Милли на первых порах самыми главными оказались не практические задачи, а необходимость успокоить ум – точно как говорила Мадина, усаживая её в медитацию перед спаррингом. Пришлось как-то объяснять своему рвущемуся сердцу и кипящему рассудку, что вот прямо сейчас мы никого не убьём и даже не кинемся на поиски врагов со списком в одной руке и с флаконом яда в другой. Именно теперь, когда до цели осталось всего ничего, нужно расслабиться и попытаться жить, как обычная молоденькая девица из низов – грязная работа, короткий отдых, простые радости вроде покупки платья в базарный день. Первые крошечные шаги можно делать не ранее чем через полгода, а пока важнее всего не дать снам вернуться. Демоны, которые послушно ждали шесть лет, начали просыпаться, требуя исполнения долга. Они уже чуяли своих жертв, они уже хотели увидеть, что там, под содранной кожей. И Милли начала осторожный путь, сложную пляску убийцы, который должен стать настолько органичным, чтобы соединиться с самой тканью мира, проникнуть в неё, протечь между нитей, вынырнуть в нужном месте, забрать жизнь и снова раствориться.

Это была долгая история про то, как маленькая медсестричка завела знакомство с пламенными борцами за справедливость, как нашла среди них свою любовь – бесстрашного и гордого революционера, чьё имя было одним из тех восьми. Она любила его бескорыстно и нетребовательно, отдавалась жарко, не закрывая глаза во время соитий, а после лежала у него на плече, вычерчивая пальчиком неведомые узоры на его волосатой груди. И когда однажды его нашли в тёмном переулке с ножом в горле, рыдала так, что соратники испугались за её рассудок. После этого случая она стала своей в их кружке, а из уважения к её скорби к ней даже не слишком приставали, ожидая, когда выплачет своё горе и выберет сама. И однажды она снова нашла себе мужчину – того, чьё имя стояло в списке первым. Был он невысокий и лопоухий, но среди соратников слыл непримиримым. Очень скоро она ушла от лекаря, переехала к новому любовнику и два года следовала за ним повсюду, как молчаливая шёлковая тень. Он считал её немного тронутой, но высоко ценил за преданность и кротость.

А потом наступил день, когда состоялось общее собрание, на котором присутствовали двадцать четыре человека – все члены боевой группировки. Были ещё какие-то мелкие сошки, толком не знавшие, на кого работают, но верхушка, идеологи движения, все собрались здесь. И маленькая медсестричка стояла за плечом своего вдохновенного возлюбленного, который поднимал бокал за светлую цель, и его друзья тоже пили. Девчонка разливала вино и улыбалась, на лице её сиял искренний чистый восторг, как у безумной Свободы, несущей знамя борьбы.

Через шесть дней она встала с любовного ложа и неспешно начала одеваться, а он курил, стряхивая пепел в миску, стоящую на его бледной впалой груди. Он только что попросил воды, и она принесла, покорная и быстрая, как всегда, а вот теперь зачем-то натягивала штаны, хотя он ещё с ней не закончил.

– Эй, а ты куда собралась? – начал было он и вдруг понял, что не способен сказать ни слова. Мышцы гортани свело, он с ужасом подумал, что не сумеет даже вздохнуть, но нет – дышал, только не мог пошевелиться.

А девчонка подняла голову и посмотрела на него с ангельской улыбкой.

– Ну наконец-то.

А дальше начались самые страшные часы его жизни. Милли сочла, что если остальные шестеро умрут легко, просто не проснувшись завтра поутру (да и тот, в переулке, упокоился слишком быстро), то этому придётся отдуваться за всех. Она попробовала на нём свою собственную разработку, парализующую жертву, но не лишающую её чувствительности. Поудобнее переложила тело и надела здоровенный фартук, закрывший её от горла до самых колен. В полной мере одежду он не убережёт, Милли в любом случае собиралась её сжечь перед уходом, но не хотелось работать мокрой. Взяла острый скиннер с загнутым клинком и впервые заглянула прямо в глаза своего любовника:

– Извини, папа, что пришлось подождать, но я спешила как могла…

И дальше она неспешно рассказывала отцу, что по нему очень скучает, но ни в чём не винит, ведь он пытался её уберечь. Что он просил восьмерых, но она решила подстраховаться, ведь неизвестно, кто из группы приходил к нему в ту ночь. Поэтому она отправляет ему всех.

Она говорила, а руки её неспешно действовали, разрезая и отслаивая кожу. Мужчина прочувствовал каждое прикосновение и всю боль, которую она для него приготовила. Когда Милли остановилась, кожи на нём почти не осталось, но самым жутким мгновением для него осталось то первое, когда она посмотрела на него, а он увидел демонов, глядящих из её зрачков.

Закончив, она пошла в каморку горничной, нанятой совсем недавно, – Милли специально выбирала невысокую субтильную девицу. Та спала мёртвым опиумным сном и не проснулась, даже когда Милли её волокла и укладывала в постель к любовнику. Дальше всё было просто: залить горючим маслом тела, гостиную, собственную комнату и кухню, переодеться, взять собранную сумку, а потом вернуться в спальню и бросить зажжённую спичку на окровавленную парочку. Она постаралась рассчитать время точно, чтобы капли её отца, дающие милосердную смерть, не прервали жизнь мужчины раньше времени. Он должен умереть в огне – в огне, на котором она горела все эти годы. Теперь же она наконец-то увидела то, что терзало её воображение: оказалось, ничего особенного нет под человеческой кожей – грязно-жёлтый жир и тёмное мясо, подсыхающее и тускнеющее. После этого демоны навсегда покинули её душу и кошмары прекратились. Разве что кровь Милли возненавидела на всю жизнь.

Напоследок ей пришлось заглянуть к лекарю, который слишком хорошо запомнил сиротку Эмму, но для него всё закончилось легко и быстро.

Следующий год Милли провела в Мелави под новым именем, живя почти столь же аскетично, как и в горах, – книги, лаборатория, тренировки, медитация. Большую часть времени заняло исследование волшебных капель, полученных в наследство. Она разгадывала рецепт, пытаясь думать, как отец – если кому это и было по силам, то именно ей. И однажды решение пришло, именно в тот момент, когда она отчаялась воссоздать формулу и сосредоточилась на ходе его мысли. Это была не её догадка, она как будто стала Генрихом и вдруг вспомнила.

Затем она обдумала, чего хочет от жизни – достигнув того, к чему стремилась более десяти лет, постаралась прислушаться к своим настоящим желаниям и отыскать новую цель. Осознав её, Милли занялась изучением тёмной стороны Мелави – потому что возжелала этот город. Весь, целиком. Она должна завладеть им, кое-что изменить на свой вкус, очистить от лишнего и по возможности украсить.

Когда Милли исполнилось двадцать два, она вернула себе настоящее имя и приготовилась начать. Трезво оценивая свои силы, собиралась покорить Мелави к тридцати, но справилась чуть раньше. Два таланта были у неё – убивать и очаровывать, и папина лаборатория в придачу, этого ей хватило, чтобы взять город.

Эмилия сняла телефонную трубку, сопя от ненависти. Обычно звонками занималась Эльфрида, но было бы странно договариваться о встрече с бывшим любовником через домоправительницу. Поэтому она набрала короткий номер и вздохнула. Орен ответил почти сразу:

– Эмили? Только ты так гневно молчишь, прежде чем начать разговор.

– Если ты такой умный, то, может, знаешь, зачем я звоню?

– Конечно. Ты умираешь по моему кофе и хочешь посплетничать. Тебя видели на состязании рестлеров.

– Тогда почему ты ещё не здесь?

– Не хотел навязываться, любимая. Вылей ту бурду, что у тебя в чашке, сейчас буду.

Пикировки всегда им удавались, они могли обмениваться игривыми колкостями бесконечно – это была одна из причин, благодаря которым он продержался с ней довольно долго. Остроумие и хороший секс, но второе умели многие, а рассмешить её мог не каждый.

Не прошло и четверти часа, как Орен уже хозяйничал на её кухне. Понюхал джезву и выплеснул остатки кофе в горшок с чайными розами. Эмилия выругалась – садовник её растерзает, – а Орен только пожал плечами:

– Им ничего не сделается, а тебя эта дрянь когда-нибудь убьёт. Понять не могу, как гениальный химик умудряется быть таким бездарным кулинаром.

– Обычно я не употребляю сама то, что готовлю в лаборатории.

– Учту. Если когда-нибудь накормишь меня вкусной едой, я пойму, что ты меня отравила.

Эмилии захотелось его поцеловать, но пришлось удержаться. Она не видела ничего дурного в том, чтобы иногда освежать старые связи, но Орен другое дело, он слишком серьёзно к ней относится, нельзя давать ему напрасных надежд. Эмилия уважала страсть и высоко ценила тех, кто любил её всем сердцем, – их она убивала только в самом крайнем случае и без лишних мучений.

Орен поставил перед ней чашку, Эмилия сделала первый глоток и прикрыла глаза. Будто она снова молода, и красивый сыскарь пытается наладить отношения с новой госпожой города. Он, помнится, начал с завуалированных угроз, не вполне веря всему, что говорили об этой милой женщине. Вроде бы читал отчёты об эпидемии быстрых смертей среди теневых воротил, видел портреты русоволосой красавицы с тонким бледным лицом, даже знал, что на правом плече у неё приметная родинка, а длинные пальцы с розовыми миндалевидными коготками с недавних пор удерживают две трети чёрного рынка. Но та, которая стояла перед ним, не могла быть исчадием ада, разве что чьей-то ширмой, да и то не по своей воле. Смешливая, большеглазая и хрупкая, у ног вьётся серый котик, тычется лобастой головой, требует ласки. Она его обожает, сразу видно, а на гостя поглядывает спокойно и невинно, намёков как не слышит. Такой и угрожать неловко, ей ведь, наверное, самой помощь нужна и забота, как цветку.

Эмилии действительно понадобилась его забота, сначала на кухне, потом в постели, а позже и в жизни вообще. И он всё правильно понял, исчадием ада она не была – всего лишь хорошей рациональной хозяйкой Мелави, который объявила своим домом. И соответственно им управляла, в том числе и уничтожая крыс, регулируя поголовье скота, заботясь о домочадцах так, как считала нужным. Это звучало слегка аморально, ведь горожане – не рабы, но если не придираться к мелочам, как сама она выражалась, то под её управлением Мелави расцвёл и жить в нём стало легче и веселей. Убрать её пытались бесчисленное число раз, как с помощью грубой силы, так и её собственным оружием – интригами и ядом. Но госпожа Змейка не просто уворачивалась от ударов и силков, она всегда оказывалась в совершенно другом месте, наблюдая за покушениями с безопасного расстояния. Ходили слухи, что она использует магию особого порядка, создаёт двойников, имеет иммунитет против всех известных ядов, а кожа её при малейшей опасности превращается в чешую из заговоренного золота, которую не взять ни огнём, ни кинжалом, ни пулей.

Эмилия, которая сама же и придумывала большую часть легенд о себе, никогда ни в чём не признавалась, не подтверждала и не отрицала сплетен, к роскоши не стремилась и всегда держалась в тени – настолько, что с течением лет люди поговорили-поговорили, да и перестали. Хозяйка Мелави превратилась в неубедительную легенду, ведь были же настоящий мэр, полиция, чиновники, богатые горожане, почтенные семьи и знаменитости, славные талантами, экстравагантностью или добрыми делами, – на свете предостаточно тех, кто олицетворяет власть и влияние, привлекает к себе всеобщее внимание и вызывает пересуды. Подросли дети, которые не только не знали её в лицо, но и не очень-то верили в госпожу Змейку. Какой-то фольклорный персонаж, вроде зубной феи, только эта фея сама с большими ядовитыми зубами. Да если и существовала такая, то сколько же ей лет теперь должно быть? Дом её отца, ночного аптекаря, конечно, все знали, он по-прежнему хорошо охранялся, но явно стоял пустым.

Эмилии же хватало того, чтобы в городе всё шло в соответствии с её планами. Отцовский дом она и правда не посещала, нехорошая у него память. А что до молодости, то над её сохранением приходилось неустанно работать. Кроме общеизвестных способов энергетической подпитки, у неё были свои секреты, которыми она мало с кем делилась, разве что с избранными, по-настоящему нужными ей людьми, и то крайне редко. В некоторых вопросах альтруизм неуместен, только начни спасать, и сам не заметишь, как окажешься на колесе – один такой уже доигрался, пытаясь продлевать жизни. Так что к этим своим разработкам Эмилия не подпускала никого.

Зато с прочими делами справлялась отнюдь не в одиночестве, у неё давно сформировалась своя маленькая невидимая армия, пронизавшая город сверху донизу. Кого-то пришлось купить или запугать, но Эмилия предпочитала соблазнять – многие служили ей ради идеи прекрасного свободного Мелави, где побеждена бедность, расцветают искусства и науки и даже есть справедливость. Пока ещё сохранялись отдельные недостатки, но со временем, со временем… Мэр, например, работал ради светлого будущего (и немного ради одного интересного лекарства, без которого не мог обходиться уже многие годы). У других были свои тайные слабости и горячо любимые семьи, которые следовало оберегать. Орен тоже ей принадлежал – из любви. И сколько бы ни храбрился и ни спорил, всегда был на её стороне.

Эмилия открыла глаза и посмотрела на Орена с такой нежностью, что он поёжился.

– Просто скажи, кого ты уже убила или хочешь убить. Зачем эти психические атаки между своими людьми?

– Клянусь твоей матерью, никого.

– В такие минуты я даже рад, что она уже не с нами. Надеюсь, на тот свет твои возможности не распространяются.

– Да ладно. Расскажи про Джакомо. До запястья?

– До плеча.

Эмилия хмыкнула. В определённых кругах руки до сих пор рубили тем, кто совершал особенно наглые кражи, разорял общак или ещё как-то обирал своих. Дело-то житейское. Но и тогда чаще всего отнимали только кисти, а вора оставляли в живых – в назидание. Мёртвому-то увечья не страшны, а поди поживи изуродованным, когда собственные штаны застегнуть не способен.

– Интересно. Он ведь грузчик? Мог увести товар у контрабандистов, из крупного что-нибудь. Но я ничего не знаю о таком. – Эмилия была в курсе самых значительных операций, начальник порта еженедельно предоставлял ей отчёты и по белым, и по теневым перевозкам, и в последних ничего подходящего не встречалось. Очень плохо, если возник поток, идущий мимо неё. А когда Эмилия говорит «очень плохо», это к беде.

– Нет, – заверил её Орен. – Я присматриваю, ничего интересного. Скорее всего, бойцовские дела. Вроде как должен был лечь под Олафа, договорился, уже и деньги взял, а потом взбрыкнул. Покрасоваться захотел? Ставок нигде не делал, просто наплевал на соглашение, разделал соперника, подхватил выигрыш, бабу какую-то бедскую из толпы выдернул и смылся. Но далеко не убежал, нашли его в нумерах без денег, без бабы и без рук, но с дополнительной дыркой в горле. Кровищи было…

– Представляю. Подружка не могла?

– Да ладно. Опоить и ограбить – одно, а кости пилить не женское дело. Хотя следов борьбы не было, будто сонного взяли.

– Руки-то не нашли?

– Нет, кормят уже рыб, наверное, это же возле порта.

– Хорошо, а буков[1] ты опросил, кто у нас такой грубый?

– В том-то и дело, божатся, что наказать не успели, не они это.

– Как следует спросил?

– Как умею. Не веришь – сама займись.

– Да уж не премину. – Но Эмилия знала, что Орен доставал информацию почти так же эффективно, как и она. Не так чисто, но у всех свои методы. Она обязательно перепроверит, но в целом картина любопытная, «всё как у кошки, но не кошка», версия слишком очевидная, чтобы быть правдой.

– Ладно, душа моя, возможно, мы усложняем. Работай и держи меня в курсе, пожалуйста. – Эмилия была с ним очень вежливой, когда не хамила нарочно. Хороший человек, грех обижать. Сегодня она не дразнила, а он не играл с ней в злого полицейского, общались как коллеги. Кристалл его раздражением не зарядить, но толковый разговор дороже энергии.

Орен тем временем рассматривал её лицо с тем же жадным вниманием, что и годы назад. Она никогда не переставала его интересовать и никогда не переставала ему нравиться. Он любовался её тонкими летучими чертами тогда, любуется и теперь, хотя лёгкости стало меньше. В Эмилии было одухотворение, и всё, что он знал о ней, всё, что она натворила в жизни и ещё натворит, не сделает её жёстче, грубее, некрасивее. Так и будет улыбаться среди белых своих цветов, купаться в аромате апельсинов, гладить кошек, трепетать над сладкими булочками и трахаться с кем попало – самозабвенно, будто отдаётся богу. Однажды он вручил ей свою жизнь в этом же саду, и с тех пор ничего не изменилось.

Эльфрида явилась после обеда, раздражённо повела прекрасным породистым носом и опять куда-то исчезла. Как выяснилось, спустилась к морю, набрала воды и потом долго отмывала прихожую, кухню и веранду «седьмой волной», бормоча очередной заговор. Несмотря на северные корни, она впитала восточные суеверия во всей полноте и постоянно чистила дом от дурного глаза, сыпала в огонь соль, обходила комнаты с колокольчиком, жгла можжевеловые благовония, а веник держала у двери перевёрнутым. Эмилия с пониманием относилась к её причудам, вот только порчу Эльфрида ощущала каждый раз, когда в доме появлялись гости – любые, люди не нравились ей в принципе, вне зависимости от пола, национальности, расы и социальной принадлежности. Её регулярные камлания порой становились утомительными, но обычно Эмилия любила смотреть, как высокая чопорная дама в тёмном платье яростно размахивает свечой и отчитывает духов так, будто они нашкодившие школьники. Это при том, что Орен был Эльфриде наименее отвратителен, ему даже разрешалось называть её Элфи и дарить чёрный, как горе, шоколад. И всё-таки она утверждала, что господин следователь приносит дурную энергию на одежде, ибо якшается с отребьем и ходит рядом со Смертью. Эмилия не считала необходимым напоминать, что Смерть практически живёт у нее дома, мало ли какие очищения способна измыслить домоправительница. К тому же Эльфрида страшно развлекала Гамлета, во время ритуалов серая тень постоянно кралась у неё за спиной, замирала в уголке и с интересом наблюдала.

Сегодня Элфи управилась довольно быстро и уже через час заглянула к Эмилии с отчётом, который, по сути, был перечнем указаний: злых духов не подкармливать, энергию порока не производить, а мясника по возможности сменить, ибо заказанная к ночи Сошествия парная телятина обойдётся в невиданную сумму, от которой небо гляди того упадёт на землю, а упомянутые духи обретут ужасную силу и овладеют миром.

Эмилия добродушно выслушала и пообещала поразмыслить над этим. В глубине души она считала, что в этой женщине и есть главная опасность для человечества, ибо выносить её и не исходить той самой порочной энергией способны только святые.

Плохую весть принёс мальчишка. Почтовый ящик Эмилии только выглядел обыкновенным, на самом деле его почти невозможно взломать, а когда внутрь падает письмо, на охранный контур приходит сигнал. Эмилия как раз вышла в сад, когда тоненько запел колокольчик, и потому успела увидеть маленькую тень, удаляющуюся от ворот. В записке был только адрес – дом неподалёку от садика Даль, и неприметная метка, подтверждающая, что послание от своего человека. Почерк Эмилия узнала и без подписи. Орен вряд ли назначит свидание попусту, поэтому не стала даже возвращаться в дом, прихватила только потёртую сумку из ниши на крыльце. Внутри всегда лежал нож, немного денег и несколько флаконов из тех, за которые понимающие люди, не задумываясь, отдали бы жизнь (не свою, конечно). Но все заинтересованные лица знали, что даже попытка прикоснуться к имуществу Эмилии заканчивается плохо не только для исполнителей, но и для заказчиков. Совершенствование защит было её маленьким удовольствием, которому она могла предаваться бесконечно. Нагородить ловушек и навешать следилок сможет любой дурак, примитивные системы стоят в каждом приличном доме наряду с обычными дверными замками. Эмилия же создала невидимую сеть, которая казалась почти разумной, настолько тонки были её настройки. Главная прелесть состояла в том, что она не мешала своей хозяйке. Сеть реагировала на прикосновение, взгляд, голос, дыхание, и потому некоторые двери выглядели незапертыми – ровно до тех пор, пока к ним не прикасался посторонний. Для Эльфриды, нескольких доверенных людей и кошек существовал определённый доступ, но в полной мере он был только у Эмилии и Гамлета. Простыми замками и засовами в доме тоже не пренебрегали, хотя порой возникало ощущение, будто сеть немного обижается, если хозяйка пользуется тупой механикой. Но Эмилия помнила, что самые осторожные лисицы, чересчур увлёкшись хитростями, попадаются на грубые приёмы. Идеальная защита должна быть разноплановой и учитывать самые невероятные возможности: а вдруг в дом врежется метеорит, разом пропадёт вся энергия, Эльфрида окончательно сойдёт с ума и попытается обнести сейфы или коты вступят в преступный сговор с врагами? Как ни смешно звучит, но Эмилия допускала любое развитие событий. Мир велик, непознаваем и всегда готов убить тебя непредсказуемым способом.

Всю дорогу Эмилия измышляла экзотические варианты покушений и в переулок Дружбы свернула, хихикая. Но улыбка сама собой исчезла с губ, когда она увидела толпу зевак, топчущихся под роскошным огненным деревом, распахнутую дверь подвала и жёлтую полицейскую ленту, натянутую в проёме. А самым безнадёжным был запах – густой сладковатый смрад, не оставляющий никаких иллюзий. Эмилия поднырнула под ограждение и остановилась у стены, привыкая к полумраку. А когда привыкла и разглядела тело, лежащее на каменном полу, непроизвольно зажала рот тем извечным жестом, каким женщины всех времён и народов удерживают рвущийся крик.

Этот уродливый, стремительно разлагающийся труп был маленькой Надией – буквально на прошлой неделе был ею, а теперь она стала гнилым мясом.

Орен подошёл к ней, обнял и сказал единственно правильную фразу, которая могла её утешить:

– Спокойно, она умерла легко. Это сделали уже после.

Другой бы не помогло, но Эмилия чуть расслабилась и задышала ровней. Ей не хотелось, чтобы Надия страдала, а остальное… что ж, за всё остальное наказать проще.

Дело в том, что у милой Надии теперь не было волос. Совсем-совсем, они исчезли вместе с кожей – проще говоря, кто-то оскальпировал местную дурочку, к счастью, предварительно перерезав ей горло.

– Кому-то понадобилась её удача, – заметил эксперт, работавший с телом.

Следовало бы самой всё осмотреть, но уж очень не хотелось. Поэтому кивнула Орену:

– Зайди ко мне ближе к вечеру, пожалуйста, – и выбралась на солнечный свет.

– Да, и вот ещё что! – Её окликнул эксперт, пришлось обернуться. Он протянул ей пинцет, в котором был зажат цветок, покрытый бурыми пятнами: – Это лежало у неё на груди. Какой-то цветущий цитрус, мы позже уточним.

Закат встречали у моря, сидя в обнимку на деревянных ступенях, спускающихся от набережной к пляжу. Рассматривали купальщиков, ныряющих в заходящее солнце, и сплетничали о женщинах. Как всегда, здесь было на что посмотреть: некоторые девушки прикрывались только крохотными лоскутками ткани, другие укутывались с головы до ног, причём с качеством фигуры это никак не соотносилось.

– Я всё-таки человек старого воспитания и считаю, что женщина, явившая солнцу жир на ляжках, опозорена. Хочу ввести запрет на купальные костюмы из трёх верёвочек. – Эмилия ханжески поджала губы.

– Ты с ума сошла, любовь моя, революции захотела? Против тебя единым фронтом выступят оба пола.

– А я не для всех. Введу ценз, эстетическую полицию, пусть ходит по берегу и штрафует тех, кто оскорбляет общественность своим видом.

– Эх, будь я помоложе, уволился бы и приступил прямо сейчас, – мечтательно сказал Орен.

– Ну уж нет, от мужиков в таких делах сплошная коррупция. Я женщин назначу.

– Интересно, как тебе удаётся придумывать самые кошмарные сценарии, а потом всё-таки удерживаться от их воплощения? С твоими склонностями ты должна уже десять раз взорвать этот город, а смотри-ка, стоит и неплохо себя чувствует.