Искала я милого моего

– Убивать плохо? – уточнила Милли.

– Отчего же? Нормально, но только если тебе это зачем-то нужно. Глупых случайных смертей лучше избегать. Мы не убиваем от дурного настроения и по неосторожности, – сказала Мадина тоном образцовой гувернантки, каким обычно говорят: «Леди не спускаются к завтраку неопрятными и не едят на ходу».

У Милли хватило ума уловить иронию и рассмеяться, но правило она приняла всерьёз и в следующие годы много работала с отцовскими записями, доводя до совершенства его идеи. К сожалению, в них не нашлось ни слова о том последнем роковом заказе, но ей и без того было чем заняться.

Дом и прочее хозяйство тоже требовали заботы. Милли подозревала, что не было острой необходимости выращивать овощи, разводить кур и возиться с козами – примерно раз в месяц Мадина исчезала, а потом возвращалась, нагруженная припасами. Но хлопоты не оставляли времени на горькие мысли.

Сидя в убежище, Милли не тосковала по людям и никогда не просилась с Мадиной в ближайший город или куда она там бегала. Это было рискованно, женщину и девочку искали по всей стране, и даже самая изощрённая маскировка могла подвести. Но не очень-то и хотелось, её родной мир закончился безвозвратно, а к новому, в котором она чужачка, ничто не привязывало, кроме мести. Милли боялась, что заорёт от боли и гнева, едва увидит улицы, которые помнили её отца живым. Этот вопль оставался у неё внутри, прятался до поры, но однажды он вырвется наружу, и хорошо, если в тот момент она будет сильной и опасной. А пока совершала пробежки в холмах, училась лазить по скалам, купалась в холодных горных ручьях, относясь к окрестностям утилитарно. Казалось, прелесть нетронутой природы пробьёт дыру в её защите – сначала ощутишь красоту, потом свою слабость, а дальше нахлынет всё, о чём нельзя думать. Чувствовать больно, она сможет себе это позволить позже, когда окрепнет. Не сейчас.

«Не чувствовать» было бы невозможно для прежней Милли, чуткой и внимательной, которая годами училась впитывать впечатления, но та девочка умерла в десятый день рождения, улетела в пропасть вместе с красным автомобилем и своим чудесным добрым отцом. А нынешняя Милли, сирота, наследница ночного аптекаря, неплохо справлялась.

Когда Милли исполнилось пятнадцать, Мадина сделала ей подарок. Ближе к вечеру ушла на пару часов, а Милли, закончив занятия в лаборатории, уселась в саду с книжкой. За домом начиналось небольшое поле, поросшее уже выгоревшей до золота травой – кукушкины слёзки, дикая гвоздика и львиный зев росли только здесь, в горах, внизу им было слишком жарко. Милли то и дело поглядывала туда, откуда должна вернуться Мадина, и наконец увидела её тонкий силуэт на дальнем конце поля. Та тоже её заметила и помахала, и Милли неожиданно даже для самой себя решила пробежаться навстречу. В коротком платье, из которого порядком выросла, голоногая и быстрая, она неслась к ней, легко перескакивая кротовые ямы и колючие кустики татарника, а в груди просыпалась забытая радость жизни. И тут возле Мадины возник высокий мужчина, но она только улыбнулась ему, и Милли поняла, что это свой. Она бежала к Мадине, но так получилось, что и к нему тоже, и когда приблизилась, они оба обняли её и рассмеялись.

– С днём рождения, змеёныш! У нас сегодня гость, устроим маленький праздник, не возражаешь?

– Нет, – Милли отстранилась, не переставая улыбаться, и перевела взгляд на мужчину.

Сирилл. В последующие годы Милли вот так же, снизу, заглядывала во множество глаз, но только эти запомнила навсегда – светло-серые, почти белёсые, с тёмным ободком вокруг радужки. На фоне смуглого местного населения блондины вообще выделялись, но этот производил магическое впечатление. День, а за ним и сама жизнь разделились на две части: в одной Милли видела, например, кухню, стол с глиняными чашками и тарелками, белое густое молоко в кувшине и прозрачный золотой мёд, жёлтое масло и тёмный ноздреватый хлеб; видела цветы в саду, луговые травы и ястреба, падающего с небес на перепуганную мышку. В другой же остался только Сирилл, даже если она не смотрела на него, то ощущала как сияющее пятно на границе зрения. Засыпая, чувствовала его присутствие где-то в доме, и этого было достаточно для спокойной ночи без кошмаров. Остальное же рядом с ним стёрлось, отошло на второй, размытый план. В лаборатории удавалось до некоторой степени сфокусироваться, но прежней концентрации не получалось, она беспокоилась, что если по-настоящему отвлечётся, то потом, когда опомнится, узнает, что он уехал. А так будто цеплялась за него мыслями, как тонкими побелевшими пальцами, удерживала и не отпускала.

Милли не назвала бы это влюблённостью, о любви она читала, но в её чувствах не было ни сладости, ни романтики, ни страсти, одна животная или даже растительная нужда в его сиянии. Ей и говорить с ним не требовалось, и внимания она хотела не больше, чем подсолнух, следящий за солнцем. Да если бы оно действительно повернулось и посмотрело, цветок бы сгорел в беспощадных лучах – ну и зачем это?

Но он всё-таки посмотрел. Через сколько-то тех странных, выбеленных его сиянием дней Сирилл окликнул её вечером, когда она уже собиралась спать.

– Милли. – Он оказался рядом, приподнял её подбородок и снова посмотрел своим невыносимым взглядом. И больше ничего не сказал, отпустил.

Милли не помнила, как вернулась к себе, лицо и глаза её были обожжены и сердце тоже, а чуть позже, когда в темноте скрипнула дверь и кто-то большой опустился рядом с ней на кровать, были обожжены и губы, и тело, и вся она изнутри и снаружи.

В последующие дни и недели казалось, что она превратилась в саламандру, которая всегда в огне, только в нём и жива. Он бывал ровным и горячим, бывал тихим и уютным, иногда вспыхивал до небес, поглощая всё вокруг, – но горел всегда. Сирилл научил её тело наслаждаться всей кожей, ощущать самые лёгкие прикосновения – можно представить, чем для неё было касание кончиками пальцев, если она чувствовала даже взгляд. Он не отпускал её ни ночью, ни днём, она привыкла спать в его объятиях, из его рук брать еду и горьковатый травяной чай, вместе смывать любовный пот под струями прохладной воды.

Они, наверное, разговаривали, но память Милли не сохранила ничего, кроме одной фразы: «Я всегда буду помнить, как ты бежала ко мне через поле». А кроме этого только стоны, хриплый шёпот, звук его дыхания. Ничего не знала о нём, кроме того, что на пике наслаждения поцелуи его леденеют, а глаза светлеют до белого – в отличие от героев любовных романов, чей взгляд от страсти темнел, а уста пылали.

Никаких других дел не осталось, кроме как любить его, дни слились с ночами, сны с явью, кристалл на её шее, отцовский подарок, поглощал энергию страсти и тихо светился, а когда они оба истощались, поддерживал их силы. Но Милли всё равно в течение дня иногда проваливалась в глубокое сладкое забытьё, которого требовало не столько её тело, сколько рассудок.

Как-то она проснулась после такого короткого отдыха, не нашла Сирилла рядом и прислушалась, пытаясь понять, далеко ли он. В конце концов, туалет они посещали по отдельности, и вообще должны были как-то разделяться ненадолго (хотя она и не вполне понимала зачем). Он был где-то поблизости, и Милли, завернувшись в его рубашку, бездумно побрела следом, туда, где его чувствовала.

Оказалось, это недалеко, в комнате Мадины, и Милли, прежде чем войти, остановилась перед закрытой дверью. Не успела даже постучать, потому что мгновенно увидела этим своим новым внутренним зрением то, что сейчас там происходит. И знакомый низкий стон услышала, и хриплый голос, спросивший после длинной паузы:

– Попить? Красного или белого?

– Светлого, как твои глаза, – чуть насмешливо ответила Мадина. Голос её был совершенно счастливым, как у самой Милли в те редкие минуты, когда она могла говорить. – Сто лет знакомы, и всё никак не привыкну.

Зазвенело тонкое стекло, полилось вино, казалось, было слышно даже, как в пересохшее горло стекает прохладный глоток.

– Обожаю тебя, котик.

– И я тебя, – так же ласково протянул он.

– Что малышка?

– Малышка настоящее чудо, – с искренней теплотой ответил Сирилл, – нежная, отзывчивая. Лет через десять будет неотразима, я бы голову от неё потерял.

– А то сейчас не потерял.

– Ты же знаешь, я предпочитаю постарше и поопытней. – Скрипнула кровать, он снова лёг рядом.

– Льстец, – хмыкнула Мадина.

Милли на цыпочках отошла от двери и вернулась к себе в комнату. После услышанного разговора ничего для неё не изменилось.

Нельзя ревновать свет, нельзя его присвоить, невозможно удержать. Однажды Милли проснулась, когда Сирилла опять не было поблизости, привычно потянулась к нему мыслями и не нашла. Не было и его рубашки возле кровати. Вскочила, кинулась в комнату к Мадине, та подняла взлохмаченную кудрявую голову от подушки и сонно сказала: «Ушёл».

Выбежала из дома, заметалась, пытаясь учуять его следы – хотелось, как собаке, вынюхивать землю, высматривать отпечатки ног, но лёгкий горный ветер унёс все запахи, выровнял песок на дорожке, выпрямил примятые травы. Света не стало, огня не стало, только тот, что теперь сжигал Милли изнутри.

Месяц привыкала жить в темноте, будто ослепшая. Поначалу не вставала из постели, хранившей его запах, не мылась, чтобы не смыть с себя прикосновения. Потом пришла Мадина, выдернула её из-под одеяла, как в первые недели жизни в убежище, поволокла ослабевшую и всё-таки яростно сопротивляющуюся Милли в душ. Поглядела, как она опустилась на пол и скорчилась у стены под горячими струями, вернулась в комнату, сменила бельё. Вытащила Милли, вытерла, обрядила в халат и повела на кухню.

Постепенно вернулись привычные тренировки и работа, в конце концов, и без солнца можно выжить, при свете кристаллов и свечей. Милли уже один раз умирала, так что не боялась.

А ещё через месяц Мадина снова отлучилась и вернулась со смуглым парнем по имени Лиор, тоже старым приятелем. На вторую ночь он вошёл в комнату Милли, и та его не выгнала. С утра выпила уже знакомый чай, хранящий от беременности, и отправилась на пробежку, а потом в лабораторию. На уход Лиора через неделю не обратила особого внимания. Разве что во время спарринга обычная боевая злость стала ледяной и ей впервые удалось зацепить Мадину всерьёз, потому и запомнила этот день.

Позже новые мужчины появлялись ещё несколько раз, одних Милли пропускала, с другими получала большое удовольствие.

Потом ей исполнилось шестнадцать, и настал день, когда Мадина исчезла. Она предупреждала, что это случится однажды и когда угодно – всякий раз, уходя ненадолго, может и не вернуться. Попалась или просто решила, что долг её исполнен? Но в любом случае этот этап жизни для Милли закончился, теперь следовало покинуть убежище, и быстро. Мадина на такой случай припрятала под полом сумку: несколько комплектов документов, в том числе и подлинные, наличные деньги, письма в банк, оружие, кристаллы, набор необходимых склянок, тёплая шаль из жаркой козьей шерсти и бельё на первое время. Добавить воду, вяленое мясо, лабораторный журнал, и можно идти, только ботинки надеть покрепче. Так Милли и поступила. Заперла дом, выпустила коз, открыла курятник и ушла так легко, будто на короткую прогулку, но почти бегом, стараясь выбирать не слишком проторённые тропки – если Мадина влипла, то совсем скоро на Милли начнётся охота.

На рассвете второго дня путешествия решила перебрать сумку и в пачке бумаг нашла незнакомый конверт, видимо, он появился там незадолго до исчезновения Мадины. Хорошенький, с вычурными цветочками по краю, в таких девчонки присылают друг другу приглашения на день рождения, но несколько пожелтевший. Неужели Мадина всё-таки оставила ей записку? Милли вскрыла конверт, развернула лист кокетливой розоватой бумаги и задохнулась. Всего одна строчка «Навести Дерево» – вот так, с большой буквы, как имя или кличка. Но это была рука отца, и они оба знали, о каком дереве речь.

Лет с четырёх, когда умерла мама, Милли с отцом очень сблизились. Он обязательно находил время поиграть с ней, читал книжки и учил буквам, придумывал секреты, о которых не полагалось знать няням. Одной общей тайной был старый эвкалипт, растущий в глубине сада, точней, дупло внизу ствола. Генрих просверлил его сам, на такой высоте, чтобы Милли смогла дотянуться. Он оставлял для неё маленькие подарки и записки, и Милли усердно училась читать, чтобы их разобрать. Через пару лет в доме появилась Мадина, но даже она не знала о Дереве, а неожиданные послания стали реже, но не закончились. Милли привыкла, что в трудный момент стоит пойти в сад, опуститься на колени перед заветным эвкалиптом и заглянуть в дупло, иногда там прятался ответ на её вопрос – несколько монет, коротенькая записка, вещь, служащая подсказкой, которую следовало разгадать. А иногда не было ничего, тогда приходилось справляться самой.

Теперь он тоже ей помог, ближайшие планы прояснились – добраться до Мелави и незаметно проникнуть в сад.

Милли думала, что порядком одичала, но через три дня, войдя в город, почувствовала себя как рыба в воде. И ожидаемой боли не было, теперь, когда её ждала весточка от папы, его смерть не казалась окончательной. Он что-то хотел ей сказать, а значит, был не вполне мёртв.

Поддельные документы, прибавившие ей пару лет, позволили снять номер в гостинице, а новая одежда и покрывало из ближайшей лавочки превратили Милли в юную девушку бедов, приехавшую в город по делам, – их женщины были скромны, но самостоятельны. А ночью к воротам дома аптекаря пришёл мальчишка, тоненький и почти неразличимый в темноте.

Милли беспокоилась за сторожевой контур, но он признал её прикосновение, и калитка открылась. Дом по-прежнему принадлежал семейству Грим, земельный налог исправно поступал в городскую казну с безымянного банковского счёта, а маг, нанятый в своё время для обслуживания охранных кристаллов, до сих пор получал плату и выполнял свои обязанности. Был ещё поверенный, к которому Милли могла обратиться в любой момент и подтвердить свою личность, но время для этого не настало. В ближайшие месяцы, а может и годы, следовало оставаться безымянной тенью или скрываться под личиной.

Сад встретил её бесконечно родным ароматом влажных трав, многое из аптечного огорода погибло, но самые неприхотливые растения сохранились. Она могла бы пройти с закрытыми глазами, ориентируясь только на запахи: здесь тянет прохладой от мяты, там дурманит голову конопля, дальше розмарин и полынь, от забора несёт спермой – зацвело рожковое дерево, но раньше Милли не знала, о чём именно оно напоминает женщинам. В конце пути благоухает белый олеандр, душистая двухцветная лиана квисквалис и, собственно, эвкалипт. Она продралась через одичавшие кусты, склонилась к старому стволу, похожему на слоновью ногу, и ощупью нашла дупло. Пальцы сомкнулись на кожаном мешочке, Милли вытащила его и, не медля, отправилась в обратный путь. Хотелось бы заглянуть в дом, но на сентиментальность времени не было, пусть и провела в саду всего несколько минут, мало ли какие следилки могли сработать.

В мешочке лежала маленькая плоская фляга унций на десять, записка, в которой было перечислено восемь имён, и простенькая фигурка – змейка, привставшая для удара, безделушка из чернёного серебра с изумрудными глазами. И ответ, и путь, и благословение.

Завтракая, Эмилия просматривала газеты. Сделала глоток и привычно поморщилась: что-то слишком давно она пьёт паршивый кофе, этак недолго и состариться. Её и без того тревожило некоторое угасание внутреннего огня, будто способность очаровывать, прежде естественная и привычная, постепенно уходила или просто засыпала. Соблазнение было её даром, и не только сексуальное, которое само по себе штука нехитрая. Но увлечь человека так, чтобы мир закручивался вокруг него искрящимся потоком, заставить его смотреть в глаза, слушать голос, разделять желания, вместе смеяться и вместе горевать, а потом оставить с ощущением, что с ним случилось что-то прекрасное, может быть, самое прекрасное в жизни – такое умеют немногие, а для Эмилии это был всего лишь навык и немного фармакологии. Но теперь она всё чаще полагалась на зелья, иначе возникало впечатление растраты, в то время как раньше обольщение ощущалось органичным проявлением личности, не требующим усилий. А когда что-нибудь экономишь, оно и правда начинает уменьшаться – этим утверждением вертопрахи всех мастей обычно прикрывают свою расточительность, но Эмили как никто знала, что в вопросах таланта они правы. Может ли светлячок не сиять? Но ей всё чаще не хотелось.

Настроение испортилось настолько, что кошки попрятались, и даже ветер в саду притих, только цветущий апельсин в кадке пахнул по-прежнему дерзко. Новости оптимизма не добавили: на востоке Мелави опять был взрыв, очередная чёрная лаборатория взлетела на воздух, есть жертвы. Снова работа для следаков из энергетического контроля и для «Истинной Благодати». По ассоциации мысли Эмили вернулись к недавним похоронам: в городе шептались, что за проводы Ронни отец Свилан почему-то не взял ни копейки. Вот и зря, ведь именно этот служитель Колесованного основал «Истинную Благодать», и теперь деньги бы им особенно пригодились. Эмили потянулась к блокноту и сделала пометку «пожертвовать ИБ» – не будучи экзальтированной благотворительницей, Свилана она заочно уважала, а это для неё редкость. Общество оказывало «последнюю помощь» – откапывало под завалами трупы, иной раз собирая тела по частям. Последователи и Колесованного, и Безымянного считали, что мёртвых должно погребать строго по обычаю и, желательно, целиком, иначе загробный путь души сильно затрудняется. И отец Свилан однажды создал команду добровольцев, которая постепенно расширилась до большой организации, но до сих пор он сам выходил к местам катастроф и, стоя на коленях, в пыли, копоти и чужой крови, перебирал обломки, отыскивая оторванные руки и ноги. Эмили считала, что это работа для святых и маньяков, но последние вряд ли стали бы заниматься спасением душ. А в «ИБ» работали только волонтёры, которые оказывали жертвам последнюю услугу, не делая различий между мертвецами разных конфессий. И на этом их труд не заканчивался, они, насколько могли, помогали и осиротевшим семьям. Так что в бедных кварталах на Свилана «Золотое сердце» молились, а в богатых для него открывались любые двери. Ведь взрывы в Мелави случались всегда, и пусть усилиями энергоконтроля они гремели всё реже, полной безопасности не было ни у кого.

Корни этого явления, как им и положено, таились глубоко в земле – в священной земле Ареции, в самом её сердце, бьющемся под городом из белого камня.

Если взглянуть на обычную географическую карту, то расположение Джераба может вызвать недоумение: находится на краю пустыни, рек поблизости не имеет, торговым путям взяться неоткуда. Но люди пришли, поселились и век за веком отвоёвывали каждую пядь у сухих песков и камней, выкапывали искусственные водоёмы, рыли каналы, сажали деревья и возводили стены, защищаясь от раскалённых ветров. Объяснение тому нашлось на энергетических картах: прямо под Джерабом располагался один из самых мощных Источников, возможно величайший из шести существующих в мире, не считая, конечно, седьмого, спрятанного внутри планеты, – Ядра, чьё наличие доказано только с помощью вычислений. Физически до него добраться невозможно, и слава богам – иначе рванёт так, что никакая «Истинная Благодать» косточки не соберёт.

Собственно, в этом и крылась проблема, для работы с энергией к Источнику следовало максимально приблизиться, но ни в коем случае не нарушать его целостность, ни механически, ни с помощью контуров. В Джерабе он находился на серьёзной глубине и даже подступы к нему охраняли строже, чем любую из святынь трёх религий, так что город и его окрестности были в безопасности.

А вот Мелави в этом смысле не повезло – или повезло, как посмотреть. От каждого Источника во все стороны расходятся тонкие линии энергетических рек, ручьёв и ручейков, понятное дело, чем дальше от центра и глубже они залегают, тем слабей. Но именно в Мелави имелась некоторая аномалия – там, продолжая водную аналогию, кое-где из земли били ключи. Точечные сгустки энергии в нескольких районах располагались довольно близко к поверхности, активность то затихала, то разгоралась, и потому в их свойствах разобрались не сразу. К тому моменту город уже разросся и аномальные зоны были застроены особенно густо, потому что всякую тварь неосознанно тянет к местам силы. Жить там можно долго и приятно, вот только черные лаборатории растут как грибы. Выращивать кристаллы, строить контуры высокой сложности и создавать новые схемы имели право только дипломированные учёные и только в специально отведённых защищённых зданиях. Но когда запреты останавливали тех, кто стремится к Истине и большим бабкам? Люди с даром и авантюрной жилкой стекались в Мелави и норовили создать свой маленький бизнес, спрос на энергию никогда не заканчивался. Но возбуждённые умы и жадные дрожащие ручки то и дело совершали ошибки, и чёрные лаборатории, спрятанные в жилых кварталах, часто взлетали на воздух, унося с собой многие невинные жизни.

В последние годы ситуация стабилизировалась, энергополиция рыла землю в прямом и переносном смысле, отыскивая преступников, все «ключи» более или менее контролировались. Но учитывая их миграцию и всплески, полностью обезопасить город не мог никто, и детище отца Свилана не оставалось без работы надолго.

Этой ночью рвануло в бедном квартале, который давным-давно был жалкой трущобой, но лет десять назад начал оживать и хорошеть. Мэр полагал, что это принёс плоды его план развития города, но на самом деле просыпался очередной ключ, потихоньку поднимаясь к поверхности. Преступный мир жив только потому, что соображает быстрей государства, вот и теперь кто-то сориентировался раньше всех и открыл лабораторию в одном из глухих подвалов. Но то ли на специалисте сэкономили, то ли ключ взбрыкнул, но сегодня «Истинная Благодать», разбирая завалы, нашла пятерых, не считая сумасшедшего учёного, на которого милосердие не распространялось. Впрочем, и жители дома могли быть в деле, зачастую мафия в целях конспирации покупала под свои нужды всё здание и селила там надёжных людей. Вот только трёхлетняя девочка погибла без вины, даже если её родители замешаны.

Эмилия, как и все честные горожане, не любила чёрных энергетиков. Во-первых, ей не нравилась непредсказуемость и неуправляемость этого вида смерти. А во-вторых, ей в принципе не нравились бизнесы, которые она не контролировала. В Мелави таковых было мало, но с этими психами она сама не желала иметь дело. Несколько раз получала заманчивые предложения, но всякий раз отказывалась.

– Мне папа запретил, – объяснила как-то особенно настойчивому дельцу.

И это было правдой, однажды отец, объясняя маленькой Милли причину очередного переполоха на улицах, взял с неё слово никогда не приближаться к этим опасным людям. Как ни странно, она послушалась, и позже, многократно приближаясь к разным другим опасным людям, чёрных энергетиков избегала. Постепенно они и сами перестали искать с ней встреч, главным образом потому, что заметили связь между попытками наладить отношения со Змейкой и внезапными смертями в своих рядах.

Со временем у Эмилии выкристаллизовались собственные правила жизни, частью основанные на уроках отца и Мадины, частью на собственном опыте. Например, она считала, что её прекрасный умный папа был кое в чём не прав: нельзя быть исполнителем чужих планов. Рано или поздно исполнителей всегда убивают, даже если ты курица, несущая золотые яйца. Вдруг перестанешь нестись, узнаешь лишнего или кто-то просто захочет бульона, но шею однажды свернут. Поэтому Эмилия работала лишь на себя, разве только в юности соглашалась служить какому-нибудь господину, чтобы подобраться поближе ради собственных целей.

Другой важный принцип заключался в том, чтобы не позволять себя бить. Последней из тех, кто поколотил её и выжил, была Мадина – по крайней мере, Эмилия надеялась, что та жива, ведь дрались они на тренировках, мстить не за что. С остальными она была настолько сурова, что не любила даже жёсткий секс. Неосторожный кавалер, который попытался в постели играючи хлопнуть её по щеке, мгновенно получил прямой удар в челюсть – тело среагировало раньше, чем Эмилия успела сообразить. Жаль, конечно, упущенных эротических впечатлений, но руку лучше не сбивать. Она точно знала, что репутацией рисковать нельзя. Если мир таинственным образом узнает, что тебя можно бить, он своего не упустит.

Третий принцип состоял в том, чтобы никогда не есть на ходу. Никакого рационального объяснения для него не было, но в глубине души Эмилия считала, что это правило делает из неё леди. После всего, что произошло и ещё произойдёт в её жизни, хоть в чём-то она должна остаться приличной женщиной.

В полдень Эмилия спустилась в мастерскую. О небольшой отцовской лаборатории она теперь вспоминала с нежностью – у неё-то был огромный подвал, разделённый на несколько помещений, и в каждом из них она прибирала сама. Эту обязанность нельзя доверить даже Эльфриде, которая уже много лет управляла домом и отчасти жизнью Эмилии. Пусть у неё мёртвая хватка и железный характер, не слабеющий с годами, но есть вещи, которые невозможно разделить даже с самыми надёжными людьми, хотя бы ради их же безопасности.

Сегодня Эмилия не собиралась работать с ядами или кислотами, ей предстояла подзарядка домашних кристаллов. Люди неодарённые, к которым она принадлежала, нанимали для этих целей магов и платили им хорошие деньги, но у Эмилии были свои методы. Правда, это немного нарушало закон об энергопользовании, но ей-то можно.

Комната, которую она отперла, размерами скорее напоминала зал – мощная лампа под высоким потолком освещала изрядную часть пространства, но углы всё равно оставались в тени. Несколько полок на стенах и больше ничего лишнего, тихо, как в склепе, но тепло и сухо – система вентиляции и обогрева этих подземелий стоила ей целое состояние, даже несмотря на дармовую энергию. Каменный пол испещрён набросками самых разных схем. Сверяясь со шпаргалкой, Эмилия выбрала нужную и принялась дорисовывать линии. В основе лежала обычная пентаграмма, но для каждой задачи требовалось добавлять и удалять различные линии и символы. Когда закончила, ссыпала в центр кристаллы, которые нуждались в обновлении, и разложила в каждый из лучей несколько кусочков сырого мяса. Снова поднялась наверх и постучала вилкой по краю жестяной миски. Некоторое время ничего не происходило, а потом отовсюду начали появляться её кошки. Они не слишком спешили, но шли целеустремлённо, одна за другой входили в зал и рассаживались внутри схемы – Александрин, Мицуко, Фелисити, Васья. Последней в дверь скользнула серая тень Гамлета и заняла своё место. Эмилия расставила свечи в вершинах пентаграммы, зажгла, отошла в сторону и выключила лампу. Она наблюдала, как животные едят, а потом степенно замирают, будто маленькие деревянные статуи, меловые линии наполняются сиянием и шерсть кошек слегка искрит. Постепенно кристаллы в центре звезды начали оживать, отливая золотым и розовым, а темнота вокруг, наоборот, сгустилась, будто из неё высосали последние капли света. Через двадцать минут сеанс закончился, Эмилия поняла это по исчезновению какого-то неуловимого звука, то ли гудения, то ли шипения – она вроде бы ничего не слышала, но, когда он угас, наступившая тишина стала очевидна. Кошки одна за другой поднялись, потягиваясь и отряхиваясь. Теперь будут вылизываться не меньше часа, как всегда в таких случаях. Всё же более удачных проводников ещё не придумали, ни живые медиумы, ни какие-либо химические элементы не справляются с задачей так легко и безвредно для себя, как домашние коты. Не все подряд и не с каждым хозяином – специалистов, умеющих с ними взаимодействовать, насчитывались единицы, и само это знание тщательно оберегалось. Возможность за короткий срок зарядить кристаллы на сотню часов работы могла совершенно обесценить энергию, не говоря о возможности продлевать жизнь и поддерживать молодость. Когда бы мир знал, кошки бы стали на вес золота, а пока они просто необычайно привлекательны для людей. Смотреть на них приятно, а присутствие утешительно – вот и всё, что о них знает большинство.

Эмилия взяла веник и размела несколько линий. Легкомысленные ученики часто оставляли закрытые схемы и уходили, а потом пожинали удивительные плоды своего разгильдяйства – раз в год и палка стреляет, и пустой контур активируется. Поэтому у Эмилии было железное правило всегда прибирать за собой. Папа бы ею гордился.

А вот Эльфрида вечно ворчала, ведь на обычный домашний уклад это правило не распространялось.

Во второй половине дня её ожидало по-настоящему важное дело – прогулка по модным магазинам ради пополнения гардероба. Из-за утраты интереса к нарядам она тоже изрядно беспокоилась, ведь любой человек испытывает радостное, почти сексуальное воодушевление, когда видит нечто привлекательное для себя во множестве, будь то библиофил в книжной лавке, сладкоежка в кондитерской, воин в оружейной мастерской, химик в идеальной лаборатории или владелец банковской ячейки, полной золота, – ощущения их во многом сродни восторгам юноши, явившегося в бордель. И ей бы следовало волноваться при виде каталогов от модистки, ювелира и обувщика, ведь частью своей души она оставалась простодушной женщиной, любящей вкусную еду, больших мужчин и красивые вещи. Но всё чаще при мыслях о покупках её охватывала та томительная лень, которую постаревшие ловеласы выдают за мудрость: опять охотиться, тратить время, силы, деньги – ради чего? Гордость обладания, несколько минут удовольствия, а после досадливое раздражение от необходимости что-то делать с использованной вещью. Не лучше ли сидеть в тени цветущей жакаранды со стаканчиком вина и снисходительно поглядывать на тех, кто ещё не утратил вкус к подобным развлечениям? В самодовольного импотента она не желала превращаться ни в каком смысле, тем более и правда изрядно обносилась. Любимые платья стали органичными, как вторая кожа, а некоторая потёртость, по мнению Эмилии, сообщала им дополнительный шарм – шикарней платка из плотного шёлка, расписанного модным художником, может быть только платок, сотканный в прошлом веке, а лёгкая поношенность дорогой сумки выдаёт подлинное богатство её хозяйки. Не вчера, стало быть, куплено, старые деньги, привычная роскошь, приличная семья.

В конечном итоге Эмилия обнаружила, что выстроила целую этико-эстетическую систему, лишь бы не допускать в свою жизнь ничего нового. И борьбу с этим застоем следовало начинать с мелочей.

Так что в торговые ряды она пришла с той же решительностью, с которой немолодые дамы заходят в кабинеты жуликоватых косметологов, обещающих с помощью магических манипуляций и секретных снадобий вернуть им сияние двадцатипятилетней давности. Магазины, набитые одеждой, обязаны воскресить в ней некое угасшее томление. О, этот длинный ряд пуговиц на спине узкого платья-футляра, которые нетерпеливый любовник расстёгивает дрожащими пальцами, а девушка стоит покорно, как школьница, и белый кружевной воротничок подчёркивает её невинность. О, эти лёгкие шифоновые ткани, окутывающие тело от шеи до ступней и всё же не скрывающие ни одной линии. И непристойные конструкции из нескольких верёвочек и тряпочек, в которых женщина сможет только открыть мужчине дверь, потому что он при виде неё потеряет голову прямо на пороге. А ведь есть ещё одежда, соблазняющая не мужчин, а самих женщин, потому что дарит им то ощущение себя, которое они ищут: себя – юной, себя – дерзкой, себя – умной, романтичной, строгой, уверенной. Многое может совершить с человеком платье.

И к закату Эмилия вышла из торговых рядов немного иной, будто определила для себя, какой хочет быть в ближайшее время. Пришлось признать, что ни молодость, ни сексуальность не прельщают её так, как свобода. Свободной она хотела быть, а потому купила вещи, не содержащие никакого специального послания миру, одно только чувственное удовольствие – что-то очень лёгкое, гладкое, пушистое, самое разное, в чём её телу будет приятно. «Надо было сразу идти к старухе Розмари, которая торгует игрушками для женского развлечения, сэкономила бы кучу времени».

Ужинать пошла в кондитерскую «Даль», о которой немногие знали, потому что завсегдатаи тщательно охраняли её секрет. Она пряталась в переулках возле парка Сусаны Даль и относилась к ресторану под названием, которое проницательный читатель наверняка угадал – тоже «Даль». Центральное заведение было дорогим и закрытым, получить там столик считалось большой удачей, о шеф-поваре ходили легенды: будто сам он к основным блюдам прикасается только в финале, внося последний штрих, который делает вкус божественным. Зато любит готовить десерты, и кондитерская, цветок его души, вполне доступна, а качество такое же заоблачное. Это культовое место возникло в некогда плохом районе: некий филантроп вычистил здешние трущобы, разбил прелестный сквер и построил школу танцев для бедных мальчиков и девочек. Неожиданное решение, обычно благотворители открывают больницы и приюты, но у этого были какие-то свои резоны. И теперь Эмилия шла меж цветущих грейпфрутов, которыми был засажен садик, заходящее солнце золотило камни дорожек, а в воздухе витал обожаемый ею сладкий аромат цитрусовых, вульгарный в духах, но обольстительный живьём. На площадке под руководством учителя занимались балетные дети, а юный длинноволосый барабанщик отбивал им ритм.

И тут её окликнули:

– Госпожа Змейка, позвольте же мне с вами говорить!

Только самоубийца мог в глаза назвать её старой кличкой, самоубийца или юродивый.

Эмилия вздохнула: милая Надия относилась ко вторым, так что ничего ей за это не будет.

– Госпожа Змейка, простите за беспокойство, но у меня такое горе, такое горе. Пропала моя деточка, моя Мици, сок сердца моего. Не видали вы её?

– Это которая у вас Мици, серенькая?

– Нет, чёрненькая, только на грудке белое пятно. Такая хорошенькая!

– И давно её нет?

– С вечера, госпожа! Она не пришла даже кушать!

– Ничего, милая, она ведь уже вошла в возраст? Немного погуляет и вернётся непорожней.

– Вы думаете? Дай-то бог! Но если увидите её, дайте мне знать поскорей.

– Конечно, милая. Если беспокоитесь, покричите возле окрестных подвалов, вдруг отзовётся.

Подложив таким образом свинью соседям Надии, Эмилия прибавила шагу и скоро уже сидела за столиком под виноградом, с трепетом разрезая хрустящий профитроль, полный ванильного крема. Ах, Надия, Надия. Она родилась в далёкой северной стране, в Мелави оказалась в раннем детстве, но её язык навсегда сохранил лёгкую нездешнюю неправильность. Она была хрупкой и к своим сорока пяти выглядела девочкой, которую зачем-то загримировали, покрыв неубедительными морщинами. Говорили, что в юные годы произошла какая-то беда, остановившая её развитие. Родители, сколько могли, поддерживали Надию, но умерли рано, сгинув при очередном взрыве, а полоумная дева выжила и оказалась на улице. Пришлось помыкаться, но в конце концов о ней позаботились добрые люди, выделили комнату в полуподвале и небольшую пенсию. Деньги Надия тратила на окрестных кошек, вокруг неё всегда крутились две-три перекормленные попрошайки. Мягкое сердце милой Надии было полностью поглощено заботами о животных и лишь изредка отвлекалось на краткосрочные влюблённости. Будучи ребёнком, она и любила по-детски, не сводя восхищённого взгляда с объекта чувств. Зачастую это был какой-нибудь бродяга, задубевший от пьянства, который искал пристанища на дождливую зиму. Сначала она чинно встречалась с ним на скамейке в парке, прогуливалась по аллеям, рассказывая о бурной жизни кошек, жаловалась, советовалась, иногда плакала от несправедливости мира, не смущаясь отсутствием какой бы то ни было реакции. А через приличное время приводила его к себе домой, и потом появлялась на улице уже другой, гордой и сияющей от любви. Затем начиналась семейная жизнь с общим хозяйством и обязательными пятничными выходами на рынок. Надия вешала на руку плетёную корзинку и плыла рядом с избранником, важно поглядывая по сторонам. Никакой болтовни со случайными прохожими, лишь иногда кивала избранным знакомым, а так всё больше смотрела на своего мужчину, улыбалась и розовела, поправляя кудрявые каштановые локоны. Обычно она собирала волосы в тугой пучок, но в дни любви распускала его, и тогда происходило чудо. У нелепой маленькой Надии были самые прекрасные волосы на свете: мягкие, как ангельские перья, густые и тонкие, они вились крупными тёмными кольцами, ниспадая до талии, и отливали золотом, будто вся её несбывшаяся радость спала в них. Надия не седела, её причёске не требовалось ни краски, ни заботы парикмахера, хватало дешёвого мыла и гребня. Среди девушек Мелави считалось хорошей приметой встретить счастливую дурочку и прикоснуться к её распущенным волосам, это приносило удачу в любви.

У самой Надии счастье заканчивалось весной, когда очередной бродяга уходил. Она горько, но коротко плакала, а потом затягивала кудри потуже, сосредотачивалась на своих кошках и снова приставала ко всем встречным с бурными разговорами. На улицах её не обижали, то ли не поднималась рука на безумную девочку, то ли была у неё какая-то защита, хранящая от пьяной злобы и несчастного случая.

Закончив с десертом, Эмилия снова прошла через парк Даль – после заката цветущие деревья начинали пахнуть как сумасшедшие. Потом свернула в переулок, резко остановилась и едва не вскрикнула, увидев на каменной мостовой алые пятна крови – будто свинью зарезали. Только через мгновение поняла, что это всего лишь красные соцветия огненного делоникса, раздавленные ногами прохожих. «Нервишки шалят», – в очередной раз отметила она и вышла на соседнюю улицу, широкую и освещённую, где было полно народу. Снова повстречала Надию, бредущую с рассеянной улыбкой.

– Есть новости, милая?

– Мне сказали, что видели чёрненькую кошечку с белым пятнышком, представьте! Она бегала с растерянным видом возле… – И вдруг лицо Надии исказилось от страха, она зажала рот рукой и попыталась спрятаться за Эмилию.

Та обернулась и пожала плечами: обычная праздная толпа, разве что мелькнул в ней священник, спешащий куда-то по своим богоугодным делам, хотя в сумерках Эмилия могла ошибиться.

– Что, Надия, кто вас испугал?

– Очень-очень нехороший человек, госпожа, очень-очень. Нельзя, чтобы он меня увидел!