Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь я понять не могу, как это случилось. Это все равно что кормить ненасытную акулу.
Квартиру я продала в августе 2004 года, а к декабрю у меня уже ничего не осталось.
10. Разговор с родителями
В этот трудный момент случилась и нечаянная радость. В июле 2004 года я обнаружила, что беременна. Мы оба были очень счастливы, изо всех сил старались зачать ребенка, и вот это удалось. Я молилась, чтобы это был сын – мне хотелось исполнить мечту Уилла. Может быть, это был знак, что ситуация начинает улучшаться. Это событие должно было подтолкнуть его к скорейшему решению проблем с работой. Мне хотелось, чтобы он больше времени проводил дома.
Когда мы сообщили новости родным, они как-то не обрадовались. Особенно расстроилась мама – она понимала, что нагрузка на меня увеличится, и боялась, что я не справлюсь.
В этот период я во многом зависела от мамы. Она всегда была рядом, когда Уилл отсутствовал, играла важную роль в жизни детей, и мы с ней общались каждый день. Было ясно, что она с большим подозрением относится к Уиллу – честно говоря, она вообще никогда его не любила. Она была уверена, что он дурачит меня и не относится к своим обязанностям серьезно. Ей не нравилось, что он ставит работу выше семьи. И считала, что ему пора остепениться и больше внимания уделять мне и детям. Я нуждалась в маминой поддержке, поэтому у меня не оставалось выбора, кроме как рассказать ей о положении Уилла. Стала больше рассказывать ей об Уилле и его работе. Я точно знала, что она свято сохранит нашу тайну. Кроме того, мама знала людей, которые много лет работали в британской разведке, и смогла бы понять мое положение. Мама не обрадовалась. Но она всегда была замечательной женщиной, поэтому не стала вмешиваться и давать советов, сказала лишь, что всегда готова мне помочь, но мне нужно сделать так, чтобы Уилл бывал дома почаще.
Наши финансовые проблемы огорчали родителей. По моим разговорам с мамой они догадывались о занятиях Уилла, но лишь в общих чертах. Однажды отец попытался поговорить с ним на эту тему. Он спросил, в чем заключается его «другая» работа и почему он до сих пор с этим не разобрался. Уилл был поражен. Он не догадывался, что моим родителям это известно. Когда мы вернулись домой, он был раздражен. И сказал, что у него в кармане лежал мобильник и этот разговор наверняка записывали. Уилл опасался последствий и показался мне напуганным. Мне было очень тяжело видеть его в таком состоянии.
Почти сразу же кому-то перезвонил и позже рассказал, что физические последствия были тяжелыми. Коллеги попросту избили его, и он не мог их за это винить. Он и сам участвовал в подобных избиениях, когда секретную информацию выдавали другие сотрудники. Когда понимаешь, что безопасность и даже жизнь всей команды зависит от доверия и соблюдения секретности, лишние разговоры – серьезный проступок. Я чувствовала себя ужасно. Ведь это я была во всем виновата, рассказала родителям об исчезновениях Уилла больше, чем им следовало знать. Отец ни в чем не виноват.
Но была и хорошая сторона. Ему позволили включить моих родителей в круг осведомленных лиц. Я была безмерно благодарна – ведь теперь мне было с кем поговорить. Хотела все рассказать маме, чтобы она поверила, что Уилл предан мне.
Мама всегда была самым близким моим человеком, ближе мужа. Она была моим лучшим другом. Я всегда знала, что она по-настоящему любит меня. Уилл, конечно, тоже. Для меня было важно, чтобы оба они были на одной стороне.
Когда Уилл приехал домой в очередной раз, мы договорились поехать к родителям для разговора. Телефоны были отложены, кофе сварен, и мы вчетвером уселись за стол. Он рассказал моим родителям свою историю с самого начала: как его завербовали, как работал в разных странах – в Японии, Бразилии и Европе, как попал в Израиль и Палестину, когда я была беременна Эйлид. Сказал, что отошел от полевой работы и теперь работает консультантом.
Уилл подробно поведал о резне в Дженине, о том, как это повлияло на него и изменило отношение к службе, которой была посвящена его жизнь. Он хотел уволиться и жить нормальной жизнью, обеспечивать меня и детей. Мы справимся с этим вместе, говорил он. Уилл высоко ценил поддержку, какую родители оказывали мне, когда он находился в отъезде. Но он обязательно расплатится, очень, очень скоро. Еще заверил моих родителей, что любит меня. Не думаю, что они ему поверили целиком и полностью, но, как и я, они не видели причин полностью ему не доверять. Какую пользу он мог бы извлечь, если бы эта история оказалась фальшивкой? Как и я, они предпочли ему поверить. Они доверяли моему здравому смыслу – а я ему верила. Поговорив с ними еще раз, когда Уилл уехал, сделала вывод, что наши отношения больше не вызывают у них такой тревоги, хотя грозящая моему мужу опасность не добавляла спокойствия.
Когда Уилл возвращался, он работал из дома, кодировал сайты, обрабатывал видеозаписи и фотографии для министерства обороны и ЦРУ. Работой для министерства обороны он занимался также на военно-авиационной базе в Нортоне – там он проверял видео- и фотодокументы. Он показал мне кое-что из своей работы, и один фрагмент глубоко меня потряс. Это была видеозапись казни Кеннета Бигли, взятого в заложники в Ираке. Уилл объяснил мне, что считает это видео фальшивкой, поскольку имелись нарушения в последовательности кадров. К этому времени двух американских заложников уже обезглавили, и Уилл подтвердил истинность видеозаписей казни. Эти записи показывали по телевидению, но одну из них я видела на телефоне мужа еще до выпуска новостей.
Уилл рассказал мне, что британская разведка помогла Кеннету Бигли бежать, поэтому видео, появившееся в средствах массовой информации в начале октября, было весьма подозрительным. Позже стало известно, что Бигли действительно бежал, но позже террористы снова его схватили и казнили. Как и говорил Уилл, первое видео было фальшивкой – Кеннета Бигли застрелили, а не обезглавили. От этих деталей меня замутило, и я не стала задавать дополнительных вопросов.
Муж проверял фотографии заложников и снимки жестоких преступлений, совершенных в Ираке американскими солдатами. Многое из этих материалов через несколько дней попадало в новости, а то, что он называл фальшивкой, объявляли таковыми публично. Он занимался этой работой, потому что был хорошо знаком с регионом. Например, на одной фотографии он показал мне, как заложники сидят, прислонившись к стене из шлакоблоков. Уилл объяснил, что такой материал в этом регионе не используется. А потом показал мне видео с армейским грузовиком на Ближнем Востоке. Эта запись тоже оказалась подделкой, потому что там ясно был виден номер машины – оказалось, что грузовик никогда не покидал Великобритании. Впоследствии в новостях это видео также приводили как пример фальшивки.
В конце октября 2004 года мы вместе работали в нашем офисе – он за своим компьютером, я за своим. Пока я составляла отчет для делового клиента, на моем компьютере появилось уведомление от ВВС. Умер Ясир Арафат. Поскольку мы ощущали тесную связь с этим регионом и Уилл провел там немало времени, я в изумлении замерла.
– Ясир Арафат умер, – сказала я мужу.
Уилл не оглянулся, не перестал печатать – вообще никак не отреагировал.
– Нет, он не умер.
– Умер. Об этом только что сообщили в новостях.
– Он не умер. Мне бы сообщили.
Я ему не поверила и продолжала работать. Он объяснит мне все, когда освободится от работы. Через два часа ВВС сообщила, что сообщение было ошибочным. Ясир Арафат не умер. Он смертельно болен, и его поместили в больницу. Журналисты ошиблись, а Уилл оказался прав. Он ничего мне не объяснил – мы вообще больше об этом не говорили. Ясир Арафат вскоре умер – он не вышел из комы, которую журналисты ошибочно приняли за смерть.
Уилл редко бывал дома, но, когда появлялся, с ним было интересно. Он был мягким, любящим, его окутывала аура принадлежности к какому-то большому делу. Ведь он трудился во имя общего блага.
Жизнь продолжалась, Хотя Уилл больше не работал по контракту, он все равно много путешествовал по всей стране, подыскивая новых клиентов, а также связываясь с теми, кому заплатил за документы, необходимые для увольнения из ЦРУ. Он постоянно говорил, что держится вдали от нас, чтобы защитить семью, но не объяснял, какая опасность нам грозит. Каждую неделю и каждый день обещал больше бывать дома, а потом не приезжал. Часто говорил мне, что находится в дороге и свяжется со мной, когда доберется до места. Думала, что он приедет через полчаса, а он исчезал на день или на несколько дней. Я постоянно волновалась за его безопасность и не понимала, почему он не говорит, что не вернется домой. Его обещания стали меня раздражать, но я все еще верила ему и жила надеждой – ведь совсем недавно наша жизнь действительно улучшилась.
Хотя Уилл клятвенно обещал, что будет рядом со мной во время беременности, он стал приезжать домой все реже и реже.
Я жила в страхе за его жизнь. К тому же я была беременна, и мне приходилось заботиться о двух маленьких детях.
11. Сообщение
Но вскоре у меня вновь зародились сомнения. Нет, не совсем так. Как-то раз случилось то, что невозможно было понять и что лишило меня сна на долгие месяцы.
Уилл все еще был в отъезде, искал работу. Я была беременна, работала, присматривала за двумя маленькими детьми, паниковала и смертельно боялась, что нас обнаружат «сомнительные личности», от которых он нас защищал. А потом Уилл позвонил мне по ошибке. Я была на встрече, сообщение на голосовой почте обнаружила позже, когда села в машину.
Почти сразу мне стало ясно, что он набрал мой номер случайно, на фоне я слышала только чужие голоса – женщина разговаривала с детьми. Мне показалось, что семья едет в машине и болтает. Я прислушалась – точнее, замерла, прижав телефон к уху. Женский голос произнес: «Это твоя?» – а потом заверещали дети – двое или трое. Один из детей принялся допрашивать: «Куда мы едем, папочка?.. Папочка? Куда мы едем?» А потом раздался голос Уилла – нетипично раздраженный, но точно его. «Пристегни ремень, немедленно!» – прикрикнул он на детей. Я похолодела и не могла поверить собственным ушам. Это была какая-то ерунда.
Прослушала сообщение еще раз, и еще, и еще. Пыталась расслышать что-то еще, кого-то еще – что угодно, лишь бы понять, что происходит. Я слышала его голос, раздраженный и озлобленный. Таким тоном не говорят с чужими детьми, но и с нашими детьми он тоже так не говорил.
Я позвонила Уиллу, сказала, что нам нужно поговорить. Хотела знать, в чем дело – мне нужна была правда! Уилл приехал, тщательно проверив, что за ним не следят.
На этот раз он не был так терпелив. Мое «любопытство» его явно раздражало.
– Ты знаешь про Мишель! Ты знаешь, что у меня есть контакт с ней, а у нее есть дети! Почему ты придаешь этому такое значение?
Я была зла и обижена. Спросила, его ли это дети – ведь у них были отношения, когда он ее вербовал, и я должна была знать, врал ли он мне о своем бесплодии. Уилл обиделся и ответил, что мне-то это должно быть лучше известно. Он повторил то же самое, что говорил с самого начала: он не мог иметь детей, все изменилось только в наших с ним отношениях. Наши узы, наша любовь – вот что создало жизнь, что было ему совершенно недоступно прежде. Как я могу разрушать эту магию, это чудо своими беспочвенными подозрениями?
Я спросила, почему ребенок называл его папочкой, а он ответил, что был не единственным мужчиной в машине. Мальчик разговаривал со своим отцом – тот загружал оборудование в багажник, и он же ответил мальчику.
– Ты же слышала его ответ?
– Нет!
Уиллу не удавалось меня убедить. Я продолжала доставать его вопросами. Почему он кричал на чужих детей? Он ответил, что знает их с рождения и остается единственным постоянным мужчиной в их жизни. Иногда он раздражается и бывает грубоват, особенно когда возникает опасность. Он не помнил, что именно сказал, но, когда в машине перевозят тяжелое оборудование, дети должны сидеть на местах и быть надежно пристегнуты.
– У них разные отцы, – объяснил Уилл.
Реальные отцы разъехались кто куда, и только Уилл являл им образец для подражания. Он изо всех сил старался обеспечить им стабильность, создавая некое подобие семьи – особенно пока у него не было собственной семьи.
Раздражение его спало, он взял меня за руку, посмотрел прямо в глаза.
– Ты должна мне верить, Мэри, – сказал он. – Ты знаешь мое положение. Мне безумно жаль, что тебе приходится так тяжело. Мне жаль, что это отдаляет нас друг от друга. Разве не понимаешь, как мне тяжело уезжать от тебя и детей? Ты моя жизнь! До тебя я вообще не представлял, что такое настоящая жизнь.
Мы проговорили несколько часов. В конце концов я так устала, что не могла больше об этом думать. Мама всегда говорила, что нельзя ложиться в постель после ссоры, и я инстинктивно пыталась разрешить все конфликты до сна. Но была измучена. Уилл продолжал настаивать на своем. Это не его дети. Эта семья поддерживала его и дала ему возможность приехать в Великобританию. Он снова и снова отвечал на одни и те же вопросы, спокойно повторяя, что его семья – это мы и он говорит мне правду.
Я снова сдалась и поверила. Его слова совпадали с тем, что мне уже было известно. Но полностью поверить ему я не могла. В моей душе зародилось сомнение, которое росло с каждым днем. Росток реальности пытался расти в тени густых, шипастых, скрывающих солнечный свет кустов.
12. Персидский залив
Это была настоящая развилка. Жизнь должна была пойти либо одним, либо другим путем. Либо Уилл верный, преданный, любящий и ответственный агент ЦРУ и муж, либо он мошенник, обманщик и двоеженец. Либо – либо. Я уже далеко ушла по дороге, на которой верила в искренность и преданность Уилла и не сомневалась, что он действительно работает на разведку, потому что многие его слова и поступки вполне соответствовали тому, что он мне рассказывал. Работа была для него всем, работой он жил и дышал. Но была и другая дорога – причем совсем близко, по которой я не сделала ни одного шага, потому что две дороги разделяла бездонная пропасть.
Я видела дорогу за пропастью и понимала, куда она ведет: банкротство, статус матери-одиночки, дети, лишенные отца, отчаяние и позор. А я стояла на дороге надежды – постоянно слышала обещания, что жизнь вот-вот улучшится, деньги появятся, проблемы решатся, все будет хорошо, он будет чаще бывать дома и обеспечивать детей, и мы наконец станем семьей. Передо мной стоял выбор: все или ничего, надежда или отчаяние.
История повторилась. Я снова была беременна и одинока, и мне снова пришлось решать финансовые проблемы. Теперь, по крайней мере, я могла хотя бы с мамой поговорить – она знала, в каком я положении, и не ругала меня, а поддерживала. Ей не нравилось происходящее, но она скрывала свои чувства, потому что знала, что любые попытки оторвать меня от Уилла приведут лишь к отчуждению. Я старалась быть сильной, всячески показывала, что справляюсь. Но теперь у меня хотя бы появилась возможность поговорить с ней о своей жизни – одиночестве, страхе, гневе, печали. И мама всегда была на моей стороне.
Другие родственники тоже тревожились за меня. Моя сестра несколько раз пыталась вернуть Уилла. Она писала ему электронные письма, взывая к его чувству ответственности. Накануне рождения нашего второго ребенка она написала ему:
Дорогой Уилл,
пишу, чтобы узнать, как ваши дела? Моя младшая сестра Мэри вот-вот родит вашего второго ребенка. Она очень устала, и ей нужна поддержка. Не пора ли вам вернуться домой и начать заботиться о ней и о вашей семье? Мэри сможет справиться со всем. Обсудите с ней проблемы работы, денег и все, что не позволяет вам вернуться.
Пожалуйста, будьте честны с Мэри – это основа гармоничных отношений. Семейная жизнь требует времени и усилий. Порой это бывает тяжело, но чаще очень радостно (да вы и сами, наверное, это знаете). Если вас останавливает это, расскажите Мэри.
Порой дети буквально сводят меня с ума. И расслабиться мне удается только после общения с моим партнером в конце дня. Не представляю, как Мэри со всем справляется, когда вас вечно нет дома.
Мэри не рассказывала мне, чем вы заняты, но я все же решила написать и высказать свою тревогу за сестру и племянниц.
Ваша искренне обеспокоенная свояченица,
сестра Мэри,
Уилл ответил Изабель. Он написал, что очень любит детей и меня и хочет быть с нами, но это пока невозможно. С того времени Изабель почувствовала себя лучше – она поняла, что Уилл старается. Впрочем, чувство это быстро угасло, когда он так и не появился.
В то время Уилл начал писать Изабель. Он писал, что мы с ним вовсе не разошлись, что быть дома и заботиться о наших детях – его заветная мечта. Дети очень дороги ему – и две девочки, и еще не родившийся ребенок. Напряженность в наших отношениях – это результат нереализованной любви, подавленности из-за невозможности поддерживать друг друга, как мы непременно сделали бы в иных обстоятельствах.
Уилл завидовал близости, царящей в нашей семье. Он огорчился, поскольку Изабель решила, что он не заботится о благополучии жены и детей. Он многое мог бы ей сказать. Ему хотелось бы объяснить ситуацию. Но время залечит все раны, и, когда «все обстоятельства нашей жизни станут известны», Изабель не станет осуждать его так сурово. И это его единственное утешение. А пока он старается сделать все, что в его силах, чтобы вернуться домой ко мне и детям.
Он продолжал твердить, что никто и ничто не помешает ему быть рядом со мной при рождении нашего ребенка: «Я не оставлю Мэри… она моя жена до конца моих дней. Я проведу с ней и нашей семьей всю оставшуюся жизнь. Что бы ни случилось, изменить это не сможет ничто… Без Мэри я не могу быть настоящим, полным человеком…»
Уилл согласился с Изабель, заверил ее, что знает обо всех моих трудностях и проблемах. Только настоящий партнер может знать, что значит для него другой человек и что он ему дает. Он писал, что горд называть ее свояченицей.
Уилла не было, а мы все глубже и глубже залезали в долги. Лимит по кредитным картам был исчерпан, но он продолжал ежедневно ими пользоваться. В конце концов банки заблокировали мои кредитные карты, однако сперва они дали мне вычерпать лимиты карт больше чем наполовину – а у одной из карт лимит был 15 тысяч фунтов. Но даже тогда Уилл продолжал пользоваться картами для небольших платежей – 20 фунтов там, 30 фунтов сям, причем по несколько раз в день. Такие платежи проходили через систему.
Каждый раз, когда я замечала его платежи, Уилл клялся, что это был последний раз – просто возникла острая необходимость. Он часто говорил, что это какая-то ошибка, и тогда я звонила в компании кредитных карт и оспаривала платежи, которые Уилл отрицал, и даже перевыпустила карты, поскольку он считал, что ему вредят коллеги по ODCI.
Но в конце декабря 2004 года ситуация стала просто отчаянной. У меня не осталось денег от продажи дома, не было кредитных карт. Все мои деньги кончились, но Уиллу было нужно все больше и больше. Однажды он позвонил мне в полной панике:
– Кое-что случилось… Это моя вина… Я недосмотрел… кто-то… За мной следят… Это очень серьезно! Мне нужно две тысячи фунтов! Немедленно! Можешь что-то придумать, Мэри?
– Нет, – упавшим голосом ответила я.
– А если взять у твоего брата или сестры? Они могут одолжить нам денег? Я все верну через пару недель. Это очень серьезно, Мэри! Не говори им, что случилось! Путь они думают, что это для тебя.
Уилл сказал, что, если я не смогу найти денег, все пропало. Мы потеряем все! Нам угрожает реальная физическая опасность.
Я была в отчаянии. Он уже забрал все мои деньги, но, если я не найду этих двух тысяч, все будет потеряно. Я спросила у брата, не может ли он одолжить мне такую сумму. Уилл настаивал, чтобы я не говорила, для чего, но я не собиралась начинать со лжи – это было противно моей натуре. В конце концов я сказала, что деньги нужны мужу, но не стала объяснять зачем. Брат пришел мне на помощь.
Он привез мне 2000 фунтов наличными и спросил, все ли в порядке. Я была в панике. Все было совсем не в порядке. Я уже не знала, поверит ли мне кто-нибудь, а если я расскажу о своих подозрениях, они могут стать реальными. Я верила, что мне угрожает физическая опасность, что за мной следят и меня подслушивают. Если я расскажу брату, что происходит, то подвергну опасности и его тоже.
Поэтому я сказала, что все нормально. Я улыбнулась, спросила, как у него дела, искренне поблагодарила, а как только он ушел, сразу позвонила Уиллу. Я нашла деньги для него. Он мгновенно приехал за деньгами, сказал, что ему нужно отъехать на пару часов, чтобы все уладить и купить рождественские подарки. Хотя денег у него немного, но он обязательно хочет что-то подарить мне и детям. В тот момент я подумала, что это очень трогательно. Он был счастлив – эти деньги позволят ему провести Рождество с нами. Однако на Рождество он так и не появился, и снова я его увидела лишь в январе 2005 года.
В январе он провел у нас несколько дней, но вскоре исчез. Я почувствовала, что наши отношения становятся напряженными. Он почти каждый день обещал приехать, говорил, что уже в машине и направляется к нам. Он часто просил меня наскрести ему сотню фунтов на бензин, и я опустошала последние счета, но он так и не появлялся. Иногда он говорил, что остался без денег, спит в машине и не ел несколько дней. Часто у него кончались деньги на телефоне, и он не мог мне даже позвонить, а порой отключал телефон, чтобы поспать. Иногда ему казалось, что за ним следят, и он исчезал без предупреждения, потому что не хотел наводить «сомнительных личностей» на наш дом.
Я говорила маме, что его исчезновения меня раздражают, но не рассказывала о физических угрозах, от которых он нас защищает. Я не хотела тревожить ее еще больше.
Уилл не выполнял своих обещаний, и подозрения мои усиливались. Он так и не нашел работу, чтобы содержать семью. В январе 2005 года наши мобильные телефоны заблокировали на исходящие звонки, потому что я не оплатила счет, и мне пришлось пользоваться голосовой связью стационарного телефона. Поскольку оба наши телефона были оформлены на мое имя, я поняла, что могу получать и его голосовые сообщения. Могла открыть сообщение и, не сохранив, удалить его, он даже бы не понял, что я это сделала. А если не знал он, значит, не знал никто.
Я стала прослушивать его сообщения как одержимая. Мне нужны были хоть какие-то доказательства – чтобы знать, что происходит.
Прослушивая голосовую почту, я узнала, что Мишель страшно злится на него, потому что он взял ее машину и исчез с ней – сказал, что едет в аптеку, и не вернулся. Я узнала, что он купил дом, – позже он сказал мне, что лишь делал вид, что покупает, и это было очередное прикрытие, что они не платили няне и агентство этим очень недовольно, что история с Мишель продолжается. Я не почувствовала, что между ними существуют какие-то теплые, любовные отношения. Тон ее был очень деловым. В своих сообщениях она буквально орала на него и перечисляла все, что он должен сделать.
Доказательств у меня по-прежнему не было.
В феврале 2005 года Уилл снова со мной связался – теперь ему нужно было пять тысяч фунтов. Но к этому времени у меня ничего не осталось, и я не могла больше получить кредит у банков или воспользоваться кредитными картами. Я попросила помощи у брата, даже не желая, чтобы он сказал «да». Он спросил: «Это для Уилла?» Я кивнула, и он категорически отказал. Не поверите, но я была счастлива. К этому моменту мне стало ясно, что Уилл – это бездонная яма.
Ему постоянно нужны были деньги. А я, как игрок, который уже все проиграл, но обнаружил в кармане последний фунт, все еще на что-то надеялась.
Я принялась искать последний источник денег. В конце концов продала свой страховой полис – единственное, что у меня осталось. Последние пять тысяч фунтов я отдала мужу – а как иначе я могла поступить.
Мы не оплатили аренду, и хозяин дома был этим очень недоволен. Уилл твердил, что перечислил деньги на его счет и это какое-то недоразумение. Впрочем, такие голословные заявления я слышала и раньше.
В марте 2005 года я была на восьмом месяце беременности, и у меня не было денег даже на еду, не говоря уже об аренде или счетах. У меня не было ничего. Мне пришлось забыть о гордости и спросить у мамы, можно ли нам пожить у них, пока не родится ребенок. Родители приняли нас без лишних вопросов, кормили и заботились о нас. Меня никто не упрекал. Только благодаря им я сумела остаться на плаву.
Уилл по-прежнему твердил, что оплатил аренду дома. Он говорил, что свяжется с хозяином и разберется, почему тот не получил денег. Я предоставила ему разбираться со всем. Общение с ним стало совсем эпизодическим. Мы не виделись с января, я получала все меньше писем и текстовых сообщений, хотя в каждом он писал, что вот-вот приедет домой.
За две недели до рождения нашего сына я получила от Уилла отчаянное письмо. Ему снова нужна была крупная сумма, но на сей раз он более подробно объяснял, почему и зачем.
Это письмо я получила 16 марта 2005 года, он писал, что это, пожалуй, самое тяжелое письмо в его жизни. Ему придется поделиться конфиденциальной информацией, но у него нет выбора, поскольку на кону моя безопасность и безопасность нашей семьи. Ему остается только надеяться, что я все пойму и прощу его за то, что принятые им решения довели нас до такого состояния.
Уилл предупреждал, что не сможет объяснить все откровенно, но постарается в меру сил. Я уже знала, чем он занимался в прошлом, поэтому сейчас он писать об этом не будет – лучше не перегружать информацией одно письмо. Он может лишь сказать, что по роду своей работы вынужден был контактировать со множеством «сомнительных» личностей и даже организаций, поскольку они были для него источниками информации. Через них он приобретал оружие и порой кого-то вербовал. Последнее его задание было связано с проникновением в британскую мусульманскую общину, где были весьма опасные личности. «Обычно это делалось через посредника», – писал он. Такому человеку можно доверять, хотя непосредственного отношения к разведке он не имеет. На последнем задании таким посредником был сын «бизнесмена из Брэдфорда, у которого были связи с антизападными силами в северном регионе».
Уилл подробно рассказывал мне о подобных вещах в прошлом, но никогда еще не писал об этом. Теперь же подробно рассказал о своем задании: он должен был завербовать человека, который смог бы ввести его в интересующую разведку группу, рассказал мне все детали, назвал имена. Это потрясло меня до глубины души. Никогда прежде он так не поступал. Судя по всему, у Уилла очень серьезные проблемы. Физическая опасность угрожает ему или нам всем. Я была страшно напугана, но в то же время испытывала необычный прилив адреналина.
Он писал, что младшего брата его связного убили во время летних беспорядков 2001 года, и эта утрата заставила связного усомниться в правильности действий своего отца и в соответствии с духом веры. Уилл использовал эти сомнения, чтобы подружиться с этим человеком и уговорить помочь ему проникнуть в общину.
Когда задание было выполнено, Уилл устранился, следуя обычным процедурам, и полагал, что на этом все кончено. И он никак не рассчитывал наткнуться на того же молодого человека, работая по контракту в Кембридже. На второй месяц работы его познакомили с аналитиком, «приехавшим» из Пакистана. Им оказался тот самый молодой человек, который изменил внешность и сменил документы. Проблема заключалась в том, что он тоже узнал Уилла.
Именно по этой причине ему пришлось свернуть работу в Кембридже. И вот почему в нашей жизни появилось столько проблем. Я начала понимать, к чему он клонит, но все еще не понимала, почему он решил мне все так подробно рассказать.
Уилл писал, что моя финансовая помощь позволила ему подготовить документы для ухода из ЦРУ. Ему нужно было сделать так, чтобы все следы из Кембриджа указывали на Оксфорд – то есть на Мишель, – а не на Шотландию и его реальную семью. Но Уилл считал, что тот молодой человек сообщил другим оперативникам о его перемещениях – ведь он с легкостью мог узнать о его регистрации в кембриджской компании. После этого было бы безумием связываться с кем-то еще, поскольку означало бы подвергнуть людей серьезной опасности.
После ухода из кембриджской компании он старался «затеряться» и порвать все связи с теми, кто ему дорог, – особенно с нами. Сделать это было очень трудно, поскольку у него не осталось доступа к возможностям своего истинного работодателя, то есть ЦРУ. Ему пришлось воспользоваться услугами «нежелательных» личностей и «совершить ряд сомнительных поступков», о которых он сожалел. «Но все это только потому, что я серьезно опасаюсь за вашу безопасность. Сейчас, когда должен родиться ребенок, просто не могу пойти на такой риск и оставить это дело незавершенным».
Я задрожала от ужаса и быстро дочитала письмо. Если Уилл опасается за нас, значит, нам грозит серьезная опасность. Он всегда был твердо уверен, что может нас защитить и обеспечить нашу безопасность. Сейчас же его уверенность пошатнулась, и меня это напугало. Вроде бы Уилл не писал о деньгах, но мне было совершенно ясно, что ему нужно и почему он пишет так подробно.
«Мэри, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня. Я знаю, это идет вразрез со всем, что ты говорила, и может тебя сильно огорчить. Возможно, это даже на какое-то время испортит твои отношения с семьей. Ты должна знать, что я говорю тебе все это по одной лишь причине. Я оказался в отчаянном и совершенно безвыходном положении. Мне нужно занять 5000 фунтов, и я не могу даже сказать, когда верну эту сумму».
К пятнице ему нужно было 3000, на следующей неделе 2000. Если я подтвержу, что это возможно, он «даст инструкции, что делать дальше», приедет домой и останется до четверга.
Сердце мое упало. Я знала, что никак не смогу собрать такую сумму.
Уилл объяснил свой план на будущее: найти любую работу, в идеале в Эдинбурге или поблизости, а затем начать восстанавливать все потерянное – и в финансовом, и в личном отношении. Он уговорит кредиторов подождать, а потом будет постепенно расплачиваться с ними, когда найдет работу. Он безумно хочет быть рядом в первые месяцы жизни нашего сына, восстановить отношения с дочерьми – и, конечно же, с женой. Другой жизни он для себя не мыслит. Альтернативы нет. Он не может сказать, что произойдет, если я ему не помогу. В прошлом он всегда пытался уменьшить риски, связанные с его работой, но более это невозможно. «Никогда прежде я не попадал в такое отчаянное положение», – писал он.
Уилл по-прежнему твердил, что я ни при каких обстоятельствах не должна никому рассказывать о том, что происходит. Никто не должен об этом узнать, как бы тяжело мне ни было. Особо он подчеркивал, что я не должна обсуждать эту ситуацию со своей семьей: «Они никогда не должны узнать об этом, Мэри! Никогда!» Он понимал, что мне придется лгать, чтобы достать деньги. Его мучило чувство вины, но другого выхода не было. Он готов был пойти на единственную уступку: когда все закончится и я захочу узнать про его «инструкции», он расскажет мне, но я, разумеется, не должна буду ни с кем этим делиться. Он обещал, что никого не подвергнет риску.
Уилл писал, что несколько часов набирался смелости, чтобы отправить это письмо, но ему ничего другого не осталось. У него больше нет выбора. Ему жаль, что наш первый контакт за два месяца оказался именно таким. Он не хотел тревожить меня перед рождением нашего сына.
Но, несмотря на все завуалированные угрозы, содержащиеся в письме, я ничего не могла сделать. Хотя он обещал вернуться, если я сумею раздобыть денег, я не верила, что так будет. И знала, что мне нечего продать и негде достать необходимую сумму. Я не собиралась лгать своим родным и втягивать их в долги. Это мои проблемы. Они не должны попасть в такую же ситуацию, как и я. Это была крайняя черта. Пора остановиться. Довольно. Я была просто разбита – и виной тому был мой муж и отец моих детей. У меня ничего не осталось, я ничего не могла ему дать. Я рыдала, поняв, что все кончено.
Поделиться книгой: