Помоги проекту - поделись книгой:
Б. ИСАЕВ,
майор внутренней службы
НА ПЕРЕДНЕМ КРАЕ
Давно проснулся старый Кошкарбай, а вставать и выходить из дому, на ветер, не хочется. Ноги ломит, и в степи еще совсем темно, ноябрь уже. Лежит старый на кошме под теплым одеялом, пригрелся и думает свою одинокую стариковскую думу.
Кто сейчас живет в ауле? Джигиты, здоровые, крепкие мужчины ушли на фронт, воюют с фашистами. Землю нашу защищают. Остались такие же, как он, старики да женщины, детишки малые.
У него, у Кошкарбая, внук есть Тилек, сын его сына Ахметжана. Лежит сейчас Тилек в бесике, проснется, заговорит, залопочет. А мать его Айша сегодня на ферме на ночь осталась. Там сейчас одни женщины: и доят, и пасут, и стерегут. Сегодня она сторожит колхозных коров.
Старуха уже два года как умерла, и теперь только ему за внуком присматривать остается, некому больше. Хорошо хоть корова Пестрая пока доится, да четыре барашка есть, одного можно будет к холодам зарезать, нелегко ведь жить на одной кукурузе… Думает Кошкарбай, думает, а вставать все равно надо. Надо скотину покормить, камыш принести, печку истопить. Когда еще келин придет — промерзшая и голодная.
Заползает холод в землянку, скоро зима. Холодная нынче осень стоит даже здесь, в теплых, краях.
Вышел аксакал на улицу, в лицо ударил холодный ветер, скрипит на проволочных петлях калитка в камышовый загон для скота. Почему она открыта? Да и тихо: не слышно, как корова жует, не перхают овцы. Нехорошее подумалось старику, пошел быстрее, побежал, припадая на больную ногу. Заглянул в загон — сердце зашлось: пусто — нет коровы, кормилицы, нет барашков.
— Ой-бай, ой-бояй, — запричитал старик, — горе какое на мою голову…
Вспомнил, как сын Ахметжан говорил, когда уходил в военкомат, чтобы берег скотину.
— Ни ружья у тебя, ни собаки нет, — говорил он тогда, — на отшибе живешь, а недобрые люди не перевелись. Ташкент недалеко, там, в городе, вон народу сколько, мяса много надо…
Кошкарбай отвечал ему, что нечего бояться, кто, мол, позарится на его коровенку и овечек, кто посмеет обидеть старика, у которого жена умерла, сын на фронт ушел с фашистами сражаться, сноха своими слабыми руками мужскую работу выполняет, а в бесике внук малый пузыри пускает и молочка ждет. Кто старика такого обидит — все равно, что фашист, враг.
Посмотрел на сырую глину возле загона и увидел следы. Хорошо кованная лошадь стояла здесь, топталась сытая, спрыгнул с нее человек грузный — глубоко вдавил каблуком в землю камышинку. Добрые у злодея сапоги, тоже с подковками, новые. А рядом широкий след Пестрой…
Пришел, услышав хозяина, Серый — ишак, стал неподалеку, опустил низко, к самой земле голову, будто соображал, что приключилось здесь.
Надо отнести Тилека к соседям, доставать с крыши седло и ехать в район, в милицию. Слышал он, что пропадал скот и у других людей, в соседнем ауле двух коров уже дней десять найти не могут, у одинокой старухи, что за большим арыком живет, корову увели. Плачет старая, а разве слезами поможешь? В милицию ехать надо, пусть ищут.
— Ох, беда пришла, — бормочет старик, — горе какое… Женщины и ребятишки от зари до зари работают, кто что может, то и делает, стараются. В районе, куда он сейчас поедет, а особенно в Ташкенте, людей прибавилось. Тоже в основном женщины, ребятишки, называют их длинным и непонятным словом — «эвакуированные»…
Впереди путь неблизкий, но и не далекий, километров сорок. До вечера доберется до района. Кряхтя, стащил старик с крыши старое ободранное седло, положил его на ослиную спину.
Начальник районного отдела милиции вызвал к себе участкового уполномоченного старшину милиции Абдухакимова, сказал сердито:
— Третья кража скота у тебя на участке, Абдумажит. Ты можешь поручиться, что сегодня ночью четвертая не случится? Ты думаешь о том, что мы, ты да я, здесь на переднем крае остались, что нам с тобой защищать стариков, женщин и детишек? Думаешь, раз подал рапорт, чтоб на фронт отправили, значит здесь тебе делать ничего не нужно?
Обидные были слова. Рапорт Абдумажит действительно подал, но дело свое делал и думал сейчас, что ночей спать не будет, днем покоя не найдет, пока не отыщет и не приведет к старикам того вора, шайтана этакого, ночного грабителя.
— Пойду по следу, — сказал он. — Я думаю, это не один человек делает, не один ворует, несколько их, целая шайка. Одни крадут, другие режут, третьи — торгуют.
— Правильно думаешь, — смягчился начальник. — А что предлагаешь?
— Начну с самого конца, с ташкентского базара. Погляжу, кто там мясом торгует, может быть, и выйду на след.
— А не долгую ли ты историю затеял, Абеке, не завязнешь ли? Может, поближе посмотреть?
— Разрешите начать с базара, — стоял на своем участковый. — Степь большая, сегодня здесь украдет, завтра в другом месте, а продавать все равно на базаре придется. Человек только нужен на помощь… Знаю, людей у нас мало, но для такого дела…
— Для такого дела бери милиционера Есена Ваганова, он бывал в Ташкенте. Мужественный человек, себя не пожалеет. Бери его…
Несколько дней ходили Абдумажит и Есен по необъятному рынку Ташкента, терялись в людской толчее возле мясных прилавков и наконец узнали, что выручка от нескольких торговцев мясом непонятно почему уходила в руки одного человека по фамилии Расулов, который, как оказалось при проверке, был опасным рецидивистом с воровской кличкой Дос.
Но где он скрывается? Этого работникам милиции пока установить не удавалось. Проходили дни, участковый Абдухакимов и милиционер Ваганов все ближе подбирались к преступной группе, они уже неплохо знали некоторых родственников и дружков Доса, располагали некоторыми уликами их причастности к воровской шайке скотокрадов, видели, как эти шакалы сорят деньгами, которые добывались на слезах и горе честных тружеников. Уже можно было кое-кого арестовать, возместить ущерб, нанесенный этими проходимцами. Но главный преступник хитер, увертлив, предельно осторожен. Задержишь сообщников, он уползет, как змея, в расщелину и ищи его потом.
И вот выдался, наконец, долгожданный день. Между торгашами на базаре возникла ссора, она переросла в потасовку. Прибывший наряд милиции задержал нескольких хулиганов и среди них родственника Расулова — Асхата.
Ох, как он выворачивался, как старался выкрутиться в районном отделе милиции! Но ему предъявили неоспоримые свидетельства преступлений. Деваться некуда. И — такова психология преступника: своя шкура дороже, своя рубашка ближе к телу — чтобы выгородить себя, Асхат показал, что Расулов днем хоронится в камышах, там у него логово, а на ночь приходит в надежный дом, где пирует и остается спать. Он вооружен до зубов — у него винтовки, маузер, много патронов.
Это была опасная операция, каждый из работников милиции немногочисленной оперативной группы рисковал жизнью. Но и Абдумажит Абдухакимов и Есен Ваганов знали, что здесь у них свой фронт, свой передний край, Расулова задержали без единого выстрела.
Кражи скота в районе прекратились, старый Кошкарбай сам приходил за сорок километров сказать свой «рахмет» смелым милиционерам… С благодарностью им поклонился аксакал.
А вскоре участковый уполномоченный Абдухакимов получил повестку. Его рапорт был удовлетворен.
З. ИСМАГИЛОВ,
полковник внутренней службы
ПРОСТОЕ ЗВАНЬЕ — ГВАРДИИ СОЛДАТ
Моя родина — село Зильдярово расположено в одном из живописных мест Башкирии, меж небольших речек Зильдяр и Уязы, несущих, свои воды в Дему, а та — в красавицу Белую, на высоком берегу которой стоит Уфа. Здесь я учился в школе, здесь стал комсомольцем, познал радость и цену труда.
Отсюда 2 февраля 1943 года, в день совершеннолетия, ушел в Красную Армию.
В начале сентября грозного 1943 года нас отправили на фронт. Все испытания, которые мы выдержали, начались с того памятного дня, когда погрузились в вагон-«теплушку» и поехали на запад. Ехали долго, потом выгрузились и пошли пешком. Это была уже территория Украины, только что освобожденная нашими войсками от фашистов. Кругом сожженные, разрушенные города и села.
Пока линия фронта была далеко, шли днем, затем только по ночам. В моей памяти этот марш-бросок остался как тяжелое испытание. Мы были в полном боевом снаряжении: винтовка, подсумок с патронами, противогаз, лопатка, фляга с водой, гранаты, шинель в скатке, надетая через плечо, котелок, теплое белье и т. д., что в общей сложности составляло около 30 килограммов.
Прошли Харьков, освобожденный войсками 2-го Украинского фронта. Отступая, фашисты не жалели взрывчатки. На месте вокзала руины. Тракторного завода тоже нет. Когда-то цветущий прекрасный город лежал в развалинах.
Подошли к Днепру. Через реку был наведен понтонный мост, по которому ночами переправлялись на запад боевая техника и живая сила. Днем переправу постоянно бомбили, обстреливали из пулеметов.
Наконец дошли до назначенного места.
399-й стрелковый полк (командир полка Семенов) 111-й стрелковой дивизии (командир М. А. Бушев), в ряды которой я был зачислен, стремительным марш-броском двигался к линии обороны. Фронт нуждался в срочном пополнении, и мы, догнав его, с ходу должны были вступить в бой.
Осень была дождливая. Нас заливало так, что убежища-окопы напоминали глубокие лужи, мы стояли по колено в воде.
В одну из ночей в темноте на нас неожиданно напали фашисты. Многие погибли в ту ночь.
Через несколько дней нас подняли по тревоге и в спешном порядке мы снова зашагали по раскисшим от осенних проливных дождей дорогам, по полям с неубранными, втоптанными в грязь хлебами. Через двое суток мы заняли рубеж, вырыли окопы. Но только стали устраиваться в них, как последовала команда: «Пополнить запасы боеснабжения! Подготовиться к наступлению!»
Нам предстояло выбить гитлеровцев из села, находившегося в полутора-двух километрах от наших позиций и занять там оборону.
Полусогнувшись, держа на изготовке винтовки, мы высыпали из лесочка. Приказано было держаться друг от друга на расстоянии 10—12 метров, но мы незаметно для самих себя укорачивали эту дистанцию, видимо, близость товарища отгоняла страх, придавала смелость. Если спросить теперь у меня, боялись ли мы идти на врага, то нетрудно ответить: конечно, боялись, хотя внешне никто этого не показывал и никто об этом не говорил.
Когда приблизились к окраине села, враг открыл прицельный огонь, заставивший нас прижаться к мокрой, грязной земле.
По команде мы открыли встречный огонь. Немцев не было видно, они прятались в укрытиях, но стреляли. Мы несли ощутимые потери. Тогда прозвучала команда «Вперед!», и мы бросились на противника. Стрельба усилилась, а мы все бежали и бежали. У первых домов кто-то крикнул «Ура!», все дружно подхватили и, стреляя на ходу, ворвались в село. Это был самый ответственный момент: кто кого? Останавливаться нельзя — это поражение и верная смерть. Поэтому наши командиры, не ослабляя накала атаки, вели нас вперед.
И противник не выдержал. Петляя, немцы бросились врассыпную. Так впервые мы увидели спину убегающего врага.
Но только мы заняли село, на нас обрушилась лавина артиллерийского огня. Грохот рвущихся снарядов, взлетающие в воздух глыбы черной земли, гарь, дым. Слышались крики, стоны. Командир приказал занять оборону, выкатить противотанковые пушки, приготовить гранаты. Начали окапываться на окраине леса. И не успели мы вырыть окопы, как на нас пошли танки. Их было семь. Мы открыли бешеный огонь по ним. Враг не выдержал, и танки повернули назад, оставив три подбитых машины.
Все затихло. Только слышались стоны раненых. Мы оказывали им помощь, перетаскивали в сохранившиеся дома, укладывали прямо на пол. Подобрали погибших. Оставшихся в живых направили на другой участок.
Шли всю ночь. Дорога разбита, вся в ухабах, в ямах, грязь липкая, тяжелая, мы с трудом вытаскивали из нее ставшие пудовыми сапоги.
К утру заняли новые позиции. Как можно глубже окопались и, обессиленные, тотчас же уснули. Но поспать не удалось, вновь начался артиллерийский обстрел наших позиций, вокруг рвались снаряды.
Всего второй день участвовали мы в военных операциях, а казалось, что прошла вечность. Во время артобстрела из головы не выходила навязчивая мысль, что следующий снаряд упадет обязательно на тебя. Трудно описать, что переживаешь в такие моменты…
После артподготовки немцы под прикрытием танков и самолетов перешли в наступление. Наша задача — отбить их любой ценой. Вот они уже настолько близко, что мы хорошо их видим, пошли в ход гранаты. От взрывов гранат, залпов ПТР, треска автоматных очередей вокруг гул, дым, комья грязи и шипение осколков. Временами доходило до рукопашных схваток. Немцы не выдержали и повернули вспять. Нам удалось в этот день продвинуться вперед почти на десять километров, выбить фашистов с очередных позиций и занять оборону в их же окопах.
Надо сказать, что боевого снаряжения и техники в этот период нам частенько недоставало. На редкость дождливая осень 1943 года сделала почти непроходимыми дороги. Мы, пехотинцы, с большим трудом преодолевали грязь бездорожья, а танки и артиллерия нередко отставали от нас. Застревала и часто подводила нас походная кухня.
…Шел конец ноября 1943 года. Ночами начались заморозки. Появились обморожения у многих бойцов, находившихся в окопах, а бои продолжались.
Как-то в очередной раз мы вынудили противника отступить, а сами на ночь окопались. Оправившись от удара, фашисты после сильной артподготовки начали контрнаступление, но оно было приостановлено нашими частями.
Дрались мы отчаянно, но на дополнительную помощь рассчитывать не приходилось. Каждый знал — подкрепления не будет и дрался за троих.
Убедившись в бесполезности атак, фашисты решили добить нас с воздуха. Самолеты повели обстрел наших позиций, с флангов им вторили минометы и орудия. Зенитных орудий у нас не было, с воздуха мы не были прикрыты, мы стреляли из винтовок в пролетавшие над окопами в бреющем полете самолеты.
Ненадолго все стихло. Потом заурчали моторы, показались танки, их было одиннадцать, шли они прямо в лоб. Наши силы были уже на исходе. Многих командиров убило или ранило. Мы собрали все имеющиеся в наличии гранаты, противотанковые ружья и приготовились к бою.
За нашими плечами было уже более полутора месяцев войны, а каждый бой закалял нас.
Решили подпустить немецкие танки на близкое расстояние. Обстреливая нас на ходу, они подошли почти вплотную. Была ли команда, я не слышал, но огонь мы открыли одновременно все. Фашистские танки дали ответные залпы. Все заволокло черным дымом. Стоял непрерывный грохот от взрывов. Стреляли из противотанковых ружей, винтовок по щелям танков, бросали гранаты и бутылки с горючей смесью под гусеницы. Из всех боев, в которых мне довелось участвовать, этот был, пожалуй, самым тяжелым. Мы, вооруженные в основном одними винтовками и гранатами, противостояли врагу, вооруженному до зубов. Бой длился в течение дня. Мы вышли победителями.
Вечером отошли во второй эшелон, а утром, подкрепленные новым пополнением, наши части вновь пошли в наступление. Почти беспрерывные бои шли трое суток.
Наша задача — любой ценой продвинуться вперед, в направлении Александрии, которая была ключом к таким важным пунктам, как Знаменка и Кировоград.
Напряженные, кровопролитные бои шли за каждый населенный пункт, каждую высоту.
…Одна из контратак фашистов была особенно яростной, гитлеровцам удалось подняться на высоту. Наши солдаты били врага штыками, прикладами, даже раненые поднимались с земли и вступали в рукопашную схватку.
Рядовой Радичев в упор расстреливал фашистов, огнем прокладывал дорогу вперед. Будучи раненным в ногу, а затем в руку, он продолжал драться. Пулеметчик Федор Николаевич Попов не прекращал огня до тех пор, пока его пулемет не был раздавлен немецким танком. Сам он, оставшись в живых, продолжал расстреливать гитлеровцев из винтовки. До последнего патрона, до последнего вздоха сражались солдаты Александр Бобров, Алексей Зубков.
Кровь героев была пролита не зря. Они удерживали важный рубеж до подхода наших танков.
…Мне и солдату Струкову командир поручил уничтожить беспокоившую нас огневую точку на левом фланге. Приказ мы выполнили, пулемет замолчал, наши солдаты вырвались вперед и заняли выгодные позиции.
В этом бою я был тяжело ранен в бедро, а Струкову вражеская пуля раздробила кисть руки. Перестрелка продолжалась, и выбраться с передовой не было никакой возможности. Пошел дождь со снегом, невыносимо болела нога, тело окоченело от холода, пальцы ног примерзли к ботинкам. Я потерял сознание.
Очнулся: кругом тихо, ночь. Я крикнул — никакого ответа. Соседи по окопу молчали, зато тут же «откликнулись» фашисты, моментально открыли прицельный огонь и повесили осветительные ракеты. Я подумал: наши, измотав силы, не сумели удержать занятую позицию и, воспользовавшись темнотой, отошли. Это означало или плен, или мучительную смерть.
Я не мог не только двигаться, но даже повернуться. На всякий случай нащупал винтовку и положил рядом. Казалось, надежд на спасение не оставалось.
В этот момент я услышал шаги, которые приближались ко мне от окопов врага. Идут осторожно, никаких разговоров не слышно, все ближе и ближе. Я решил, что это немцы. Вот шаги совсем рядом. Чей-то тяжелый сапог придавил мою раненую ногу. От невыносимой боли я вскрикнул. Опешив, двое неизвестных тотчас залегли. С передней линии врага в ответ на мой крик взлетели ракеты и затрещали пулеметные очереди.
Слышу вопрос: «Кто тут?». Отвечаю: «Свои!». В нескольких словах шепотом сообщил, что ранен, двигаться не могу…
Оказалось, эти двое ходили в разведку к немецкой линии фронта. Все это происходило в нескольких сотнях метров от линии фронта. Немцы вновь повесили осветительные ракеты и открыли огонь. Сколько времени и какое расстояние они меня тащили, не знаю, так как временами от сильной боли терял сознание.
В ночной тьме послышался шум и скрип телеги.
Двое солдат на повозке направлялись в свою часть. Разведчики опустили меня на землю и стали договариваться с обозниками, чтобы те доставили меня в медпункт. И тут, бывает же такое, как раз в это время лошади рванули вперед, и моя раненая нога попала под колесо. Я опять громко вскрикнул. И опять стрельба со стороны немцев. Заработали пулеметы и пушки. Повисли осветительные ракеты. Нельзя было медлить, иначе немцы могли накрыть нас прицельным огнем. Меня мигом подняли, уложили в бричку, и мы помчались в ночную мглу.
Скрылись и разведчики. Тогда я, конечно, не мог ни расспросить, ни узнать фамилий и имен своих спасителей. До сегодняшнего дня не дает мне покоя вопрос: кто же были эти ребята, живы ли они?
А мое «путешествие» на бричке продолжалось. Я лежу в повозке, почти доверху нагруженной винтовками, станковыми пулеметами и ящиками с патронами. Все это хозяйство ходит ходуном. Сопровождающие то бегут, то идут рядом, держась за вожжи. Кромешная тьма, дороги нет, неизвестно, в каком направлении мы движемся. Разговаривать нельзя: где-то рядом линия фронта.
Очнулся в полевом госпитале. Невыносимо болела нога.
Когда стали разматывать бинт, пропитанный кровью, оказалось, что он глубоко врезался в опухшую ногу. Рана начала гноиться, воспаление распространилось, была задета кость, пальцы ног обморожены.
Лежал я на соломе, на полу. Полевой госпиталь был переполнен. Медперсонал просто не в состоянии сразу же обработать всех раненых. Прошло несколько дней. Нас отправили на восток, в глубь страны.
Тишина, забота, чуткое обслуживание — все это было так непривычно после ада дней и ночей на полях сражений.
…Много фронтовых дорог прошел я по территории Польши и Германии, много было боев, походов, испытаний. И вот, наконец, пришел долгожданный, великий день Победы.
9 мая 1945 года нас выстроили на площади у Рейхстага в полном боевом снаряжении.
На трибуну, оборудованную на кузове грузовой автомашины, поднялось командование Первой танковой армии. Командир корпуса И. Ф. Дремов огласил приказ об окончании Великой Отечественной войны и тепло поздравил нас с Победой.
Демобилизовались многие мои командиры и друзья-однополчане. Очень хотелось домой. Все мысли и разговоры были только о том, как сложится жизнь после демобилизации, строили самые разнообразные планы. Всей душой мы были уже дома. Наконец подошла и наша очередь. Не было предела нашей радости от предстоящей встречи с родными, отчим домом. Мы понимали, что, возвратившись домой, должны будем заново строить свою жизнь, на легкое счастье не рассчитывали.
…В 1952 году я окончил юридическую школу, затем юридический факультет КазГУ. По распределению попал в распоряжение Министерства внутренних дел. Направили меня в районное отделение милиции города Алма-Аты оперуполномоченным ОБХСС.
Распорядок дня у нас был тогда такой: с 10 утра до 5 вечера и с 9 вечера — почти до утра. На место происшествия ходили в основном пешком, особенно ночью, когда городской транспорт не работал. Позже в нашем отделении милиции появились мотоцикл с люлькой и грузовая бортовая автомашина «полуторка».
Много лет я проработал в Министерстве внутренних дел республики на оперативной и следственной работе. По душе пришелся темп, постоянное общение с людьми. Я видел, что наш труд приносит ощутимые результаты.
Начиная с 1971 года, будучи начальником отдела инспекции, я часто выезжал в области не только для инспектирования и проведения профилактической работы, но и для расследования. Опыт работы в следствии дал мне возможность ориентироваться в сложных ситуациях, помогать своим сотрудникам.
…Мой жизненный путь начинался со звания гвардии рядового. Так он начинался у многих моих товарищей по службе, сменивших фронтовые шинели на милицейскую форму. Груз пережитых испытаний, отметины, оставленные навсегда вражескими пулями, суровая память войны помогали нам отчетливей видеть намеченные цели, работать без устали, по-фронтовому, воспитывать молодых сотрудников в духе непримиримости ко всему тому, что мешает нашим людям мирно трудиться и спокойно отдыхать.
БУДНИ
А. ПЛАТАЕВ,
генерал-лейтенант внутренней службы
В ЗОНЕ ПОВЫШЕННОЙ ОПАСНОСТИ
Патруль ГАИ выполняет ответственное задание. На машине проблесковый маяк синими всполохами предупреждает: «Внимание! Внимание! Будьте осторожны».
Позади патрульной машины движется колонна автомобилей с людьми, среди них много детей. Их безопасность вверена капитану милиции С. Такенову и лейтенанту К. Алимкулову.
Шоссе стремительно несется навстречу, оно нескончаемо, оно убегает далеко, к самому горизонту. Белая полоса делит его посредине надвое, проносятся встречные машины. Белая полоса — как граница.
Поделиться книгой: