— Он еле-еле держится, — сказала я, пустив слезу. — Пока ты ошиваешься днями на работе, не замечаешь, как твоему сыну тяжело, — Арнольд резко проснулся, подумав, что я расскажу матери его секрет.
— Арнольд, — она уставилась на моего брата, — ты не здоров?
— Конечно, не здоров, — отвечала я, — посмотри на его лицо, — схватилась за него двумя руками.
— Я не здоров, — неправдоподобно покашлял.
— Тогда почему я нашла вас на чердаке?
На этом моменте я выпала, потому что придумать оправдание чердаку, на котором мама нас нашла, я не могла. Было бы глупо сказать, что больной Арнольд сам сбежал наверх, а я нашла его, заплаканного, под белой простынёй. Но вдруг мой брат чихнул — эффект от пыли, летающей после часов шести сна на старом диване.
— Арнольд! — мама вскочила с места и, подбежав к нему, стала держать его лоб, проверяя температуру, способную подняться выше, чем тридцать семь градусов.
Когда мама оказалась слишком близко, наши глаза впервые за долгое время наконец соприкоснулись. Тогда я смогла разглядеть её морщины вблизи, ведь мы так долго не были рядом, пока она работает, а я её избегаю. В тот момент я тоже хотела, чтобы она на секунду подумала обо мне: о моей температуре, трогая меня за лоб, о моём учебнике по истории, помогая искать его по дому, о моём состоянии, спросив у меня, как дела. И я не ненавидела Арнольда за любовь, которую я хотела почувствовать на себе, а скорее, была рада за него, порой завидуя его диагнозу, который привлекал слишком много внимания. Тогда я задумалась о том, что, возможно, мой ужасный отец так же искал эту нежность в других женщинах, похожих на маму.
— Но почему
— Твоему брату не здоровится, — взяла его за руку, — не время для разговоров.
Пока мама укладывала «больного» Арнольда на диван в гостиной, я снова осталась одна на кухне и спрашивала у самой себя: «Где люди берут эти часы, на которых видят, сколько им ещё осталось жить? Откуда они знают, что у них нет времени?» Вылив воду с лекарством в раковину и усевшись за стол, где мы принимаем всей семьёй, состоящей из трёх человек, пищу, я стала играться с пальцами, заводя в каждый их них по кольцу — и обратно. Не замечая времени, в своих мыслях я проводила кучу параллелей с хорошим исходом событий: «а что, если Арнольд бы не родился?», «а что, если бы отец не изменял маме?», как вдруг застала толстую стрелку настенных часов на семёрке — час, когда мама начинает готовить ужин.
— Заснул, — вздыхала она, зайдя на кухню, но я оставила её без ответа.
— Ты уезжаешь к отцу? — не в тему спросила я.
— Да, — включила кран, чтобы вымыть руки, — в субботу, — выключила. — Не хочешь со мной? — в ответ я повертела голову вправо-влево.
Но я ненавидела поездки к отцу с тех пор, как в тринадцать лет, сидя в больнице, узнала о том, что он делал больно не только матери, но и молодой девушке, не знающей о существовании нашей ещё тогда счастливой семьи.
— Почему музыка? — спросила невзначай я, встав с места.
С приходом осени темнота заполоняла небо намного раньше, отчего нам приходилось прожигать света больше, а коммунальная плата росла.
— Какая музыка? — мама открыла холодильник, забрав оттуда мясо для готовки.
— Ты возвращаешься на чердак и слушаешь её.
— Что за бред? — посмеялась она, как вдруг вовсе замолкла.
— Ты стесняешься правды?
— Элиза, — стала нарезать тонкими слайсами мясо, — это мой мир, и я не хочу, чтобы ты нём копалась, будучи в юном возрасте.
Ирония была в том, что мы действительно находились в разных мирах и не могли понять друг друга, но не в силу прожитых лет, а неудачного опыта: я неудачно ходила в школу, мама — влюблялась. Мы выглядывали их разных углов соседних комнат, завидовали, не заходя внутрь, а жалуясь на свою с ободранными обоями.
— Поможешь мне? — улыбнувшись, спросила она, как ни в чём не бывало, и я встала, схватив один из ножей и начиная нарезать овощи для салата. — Не думай о том, что Арнольд стоит выше тебя, — боком глянула на меня, — но он требует больше времени, чем обычный ребёнок. Я благодарна тебе за то, что ты помогаешь мне. И несмотря на то что иногда привираешь, я доверяю тебе, — на пару секунд замолчала, — и люблю.
Что-то тогда ёкнуло в моём сердце. То ли чувство стыда, то ли шпатель, замазывающий раны, прошёлся по груди. Слова, которые я ждала с рождения моего брата, прозвучали в первый и последний раз моей жизни, но ответа на них я не нашла.
— В духовку? — спросила я у мамы, схватившись за противень.
— Да, — плакала, нарезая лук, — будем делать запечённое.
— Сегодня Арнольд впервые встретил рассвет, — рассказала я, — и он был счастлив.
— Такое не приносит мне радость, Элиза: я беспокоюсь за вас.
— Разве ты не была такой?
— Я много училась, — поперчила мясо, — рано начала работать, потому что возможности быть обеспеченной родителями не было. В таком положении хватаешься за всё: за людей, за мелкую работу, но никак не успеваешь встретить рассвет, — выложила его на смазанный мною противень, — но я не обижена судьбой, а, наоборот, рада, что всё так сложилось.
— И ты счастлива?
— Временами, — поставила в духовку, — но, мне кажется, у любой такой истории есть счастливый конец.
— Что для тебя значит счастливый конец? — спрашивала я, поедая остатки овощей с доски для нарезки.
— Спокойствие и стабильность, — вытерла слёзы от луковых колец. — Но мне кажется, что сейчас я столько всего упускаю, — смотрит на меня, — работая то в дневные, то в ночные, то в обе смены.
Та тишина, которую люди называют кромешной поникла в воздухе, когда мы обе наконец остались без моего брата и стали разговаривать. Я чувствовала жалость не только к себе, но и к маме, подумав, что страшнее остаться не без ребёнка, а без знания его самого: когда ты выбираешь работу вместо семьи, когда материальное становится важнее духовного.
— У нас всё впереди, — покивала головой я.
— У тебя же есть друзья? — спросила встревоженно она.
— Да, — скрестила руки, — полно.
— Вчера ты к ним убегала после встречи с Вильгельмом?
— Да, я задержалась не по своей вине.
— Не налегай.
— На овощи?
— Помни об образовании.
Мама не знала, что такое «дружба», а лишь представляла в голове отрезки безобразных потасовок, машины, заполненные дымом, и малолеток с косичками, курящих и разъезжающих по городу.
— Хочешь интересный факт? — вдруг сменила тему я.
— Давай, — улыбнулась мама.
— Запах горелого предупреждает болезнь, — в ответ она метнулась к духовке.
«Элиза»
Стол стоял ровно. Стул был слишком мягкий. Симон, которому в этом году исполнилось двадцать четыре, только и делал, что старался держать спину ровно. Элиза расположилась по центру, наблюдая за поедавшей корм знакомой ей собакой, нервно отрезая «фламандское тушёное мясо» и попивая виноградный сок, ягоды которого эта семья выращивает под домом.
Эти похотливые, но в то же время измученные улыбки, это похабное отношение к служанке, вымывающей всему дому пятки, и глупая лесть Элизе казались ей более, чем омерзительными. Но если бы дом был рядом или она в ту же секунду могла уплыть, то, подумав получше, она всё же осталась бы: нигде, как здесь, её ублажать без образования и работы не будут.
— Ну-с, — положил свою грязную вилку на тарелку Симон, заранее переглянувшись со всеми членами семьи, — узнаешь родной дом?
— Я вам скажу так, — отвечала девушка с набитым ртом, — сначала я и поверить не могла, что всё это время была таких кровей, — вытерла рот тканной салфеткой, — но сейчас я чётко вспоминаю этот кувшин, — указала на него, — эту вазу и вас, мама и папа, — улыбнулась в ответ на их обеспокоенные лица.
— И где же ты была всё это время? — спросила мать Симона.
— Где я только не была! — крикнула она, зарядив свой голос натуральным соком. — Париж, Россия, Амстердам, Нью— Йорк, Лондон, — махала руками по сторонам, — даже Африка!
— Удивительно, — кивал головой отец семейства, охотно поедая содержимое тарелки.
— Эти приезжие возили тебя по всему миру? — спросил парень, испуганно уложивший руки на стол.
— Более чем, — отрезала кусок мяса, — сначала возили они меня, а затем я — их.
— Стоило быть, — строго посмотрела на Элизу «мама», — они здорово запудрили тебе мозги.
— Эти приезжие, — обратился к ней Симон, — только и умеют, что врать, врать и врать, а я ненавижу, когда мне врут! — стукнул кулаком по столу.
— Я вам расскажу вот что, — уселась в удобную позу Элиза, — мало того, что они сначала таскали меня по всему свету, так ещё и усадили к нам в карету медведя.
— Карету? — усомнившись в правде, спросил «папа».
— А вы что думали? — посмеялась девушка, закинув ногу за ногу. — Это вам не голландцы.
— Это точно, — нервно покивал головой «брат» и принялся доедать завтрак.
На удивление, приём пищи обходился без молитв, к которым привыкла Элиза, но где-то глубоко в сознании она слышала голос матери, затем отвечала на её же вопросы о прошедшем дне и об учёбе, а местами видела её рядом с собой.
— Я думала, — сказала девушка, — здесь едят только рыбу, — в ответ «папа» подавился.
— Рыбу? — спросил Симон. — Мы же не едим рыбу.
— Ребекка, вероятно, говорила не о нашей семье, а о людях вокруг, — ответила «мама», покрутив пальцем вокруг.
— Да, — испуганно начала смотреть в тарелку Элиза, — я ненавижу рыбу, но по приезде заметила, что здесь её полно.
— Это правда, — начал говорить «папа», — до того, как мы начали производить своё вино, мы занимались рыбой, но затем все отказались от неё, иначе ты обижалась.
— Ведь мы же семья, — сказал, успокоившись, Симон.
Всё сказанное за прошедший день складывалось в целое полотно, которое девушка старалась изучать по мере того, что происходит вокруг: никакой рыбы, девочка ходила босиком, любила читать сказки — и бинго.
— Русалки, — прошептала себе под нос Элиза, попивая виноградный сок.
— Мона! — со всевозможной строгостью крикнул отец семейства, подтерев свои страшные усы тканной салфеткой. — Убери грязную посуду, — провёл свою руку чуть ниже её спины.
— Мона, — обратился к ней Симон, — подотрите подо мною, — указал глазами на лужу.
Бедная служанка никак не успевала за приказами своих «хозяев», отчего спешила.
— Моночка, — позвала к себе прислугу «мама», — будь добра: подлей мне сок.
Взяв кувшин в свою трясущуюся руку, девушку поднесла её к стакану, но отвлёкшись на пса, виляющего хвостом около её ног, уронила, разбив не только его, но и тарелку женщины.
— Мона! — озлобленный Симон резко встал. — Не учат тебя ничему мои слова! — взял её за волосы, приподняв вверх, отчего она запищала, и стал отводить куда-то в неизвестном направлении.
— Постой! — выкрикнула с места Элиза. — Оставь её, — встав, подбежала к нему, разъярённо несущему девушку, — ей же больно.
— Мне тоже больно, — остановился парень, откинув девушку на пол, и, подойдя к столу, вытер своё лицо тканной салфеткой, — поэтому я пойду отдыхать, — пошёл в сторону лестницы, обиженно топая.
Обеспокоенная Элиза опустилась на пол к девушке и стала осматривать её бесившее ещё утром лицо, чуть сверкающее от слёз и крови, стекающей из пробитого об пол лба. Она, подбежав и взяв полотенце со своей стула, стала вытирать служанке лицо, хотя так отмахивалась и не давала трогать её.
— Она не останавливается, — наблюдала за струёй крови Элиза.
— Аптечка, — наконец открыла своё лицо служанка, — наверху в ванной.
— Ребекка, — «папа» подошёл ближе, — оно тебе не нужно, — протянул руку, дабы дочь встала с колен.
— Симон ранил её, — провела указательным пальцем, собрав кровь со лба, и уткнула её в лицо мужчине.
— Это глупость! — крикнул он, поправляя свой халат.
— Оставь их, — подойдя, стала отводить «папу» «мама», — ей же нужно всё— таки кого-то спасать, — и увела в сторону веранды.
Ухватив Мону за руку, девушка приподняла её с пола и повела хромающую на второй этаж, где располагалась ванная с медикаментами. Такое понятие как «спасать кого-то» казалось глупостью для семьи, живущей здесь. Проходя эти старые коридоры, стены звучали слишком пусто, а порой в них можно было услышать струи чего-то манящего и завораживающего.
— Что за звуки? — спрашивала Элиза у Моны.
— Звуки? — посмеивалась она. — Это не звуки, а гипноз.
— Гипноз?
— Да, — покашляла, чуть оставив кровь на ковре, через который мы проходили, — поэтому не вслушивайтесь.
— Как не вслушиваться, если кругом тишина? — удивлённо посмотрела на служанку.
— Напевайте себе что-нибудь под нос.
Тогда она напела Элизе какую— то старую детскую колыбельную на незнакомом ей языке, отчего с трудом могла повторять за девушкой, а лишь проговаривала концы фраз. Эта летающая пыльная песня сочилась в стены «замка» и будто блокировала его «гипноз», успокаивая и возвращаю куда-то назад, когда «мама» Элизы так же читала ей, а бывало, пела.
— О чём эта песня?
— О рыбе, плывущей в гуще воды, но только на поверхности, — повернули в сторону ванной, — а затем она погружается глубже и жалеет о том, что не делала этого раньше из-за страха, — дверь распахнулась — и через панорамные окна на девушек упали лучи утреннего солнца.
Элизу удивляло не столько то, что служанка стала живо разговаривать с ней, а то, как из «злобного робота» она превращалась в простую жертву обстоятельств.
— Нужно обработать? — наивно спросила девушка у служанки.
Поделиться книгой: