— Я никогда не наблюдал за тем, как просыпается солнце, — Арнольд повернул голову ко мне. — А ты?
— Видела, — кивала головой, — и не раз.
— И как?
— Всё такой же, — встала и подошла к магнитофону, рядом с которым лежали маленькие кассетки, часто разбросанные по салону нашей прошлой машины, в которой мы ездили до рождения Арнольда, — даже ярче, — падавшее мне на глаза, солнце мешало читать названия групп, подписанных маркером на некоторых из них.
— Ты включишь магнитофон? — мой брат рассмеялся. — Но здесь же нет электричества!
— Он на батарейках, — через плечи я чувствовала кривляющееся лицо Арнольда, к которому я уже привыкла, — так что надеюсь, что он заработает спустя столько времени, — глянула в отсек для них, как вдруг поняла, что там совсем новые батарейки, купленные мамой на прошлой неделе.
Мне кажется, она приходила сюда и не раз, чтобы послушать песни своей молодости. Как— то я пыталась представить себя через лет двадцать, но не могла поверить, что за молодостью идёт старость, как и вместо гриппа у тебя окажется болезнь Альцгеймера, а на месте подростковых прыщей — морщины: «это не я и не моя история», как говорила тогда Анна. Но я думаю, мама чувствовала себя вечно молодой, когда прибегала сюда втайне ото всех, чтобы послушать то, что слышала по радио лет шестнадцать назад. Может, в этом эликсир счастливой старости?
Заиграла музыка, и я решила заткнуть уши Арнольда своими ладонями, как делал давным-давно в очереди отец, создавая вокруг них воображаемый вакуум. Я не знаю, понял ли Арнольд, зачем я трогала его лицо своими грязными пальцами, но мне хотелось заменить ему”папу”, вероятно, не сделавшего ничего хорошего для него, помимо подарка в виде старого плеера. И тогда я пообещала ему, что отдам ему уже не нужные мне отцовские наушники, не стоящие для меня и более той накидки, под которой сидел брат.
В такие моменты понимаешь, что название диагноза и не играло никакой роли, не должно было убивать своими симптомами или угнетать мнением окружающих. Тогда мы сидели и думали о том, как здорово, что у нас есть уши, руки и кассеты, а завтра вспомним о том, что у нас есть и ноги, которыми мы наконец побежим в школу.
— Почему ты остался дома? — спросила я, убрав руки, но засыпающий Арнольд замялся. — У тебя проблемы? — тогда он отвернулся. — Ты знаешь: меня всю школьную жизнь дразнили, называя “принцессой” и считали себя лучше. Тяжело справляться с травлей, но нельзя прогибаться под неё и делать то, чего хотят окружающие — быть униженным.
— Старшаки достают меня, — повернул свою голову к моей и закатал рукав пижамы. — Вот, — показал синяк, — они ударили меня, когда я стал молчать в ответ на их слова, — спрятал обратно. — Что со мной не так?
Что не так с мамой и Арнольдом? Почему люди делают им больно? Мне кажется, мы постоянно мечемся из стороны в сторону, ища проблему в себе, когда она во всех вокруг. Когда я лгу, люди могут начать думать, что они заслуживают лжи, когда папа изменяет маме, она начинает думать, что заслуживает такой нелюбви, когда старшаки обижают Арнольда, он начинает считать себя никчёмным, потому что младше и слабее. Ответа на этот вопрос не существует: сколько бы мы не рылись в поисках его, наша голова будет выдавать “ошибку”.
— Как думаешь: что скажет мама, когда вернётся? — я опять промолчала в ответ на его вопрос.
— Отругает, — поник Арнольд, — но зато я впервые увидел просыпающееся солнце.
Мой бойкий брат Арнольд, десять минут назад смеявшийся с того, что существуют магнитофоны на батарейках, заснул на моём плече, пуская слюни на дно пыльного облака, пока я наблюдала за тем, как желтый круг стремится вверх.
— Элиза! — послышалось снизу. — Вы не ходили в школу?
«Все привыкают — и вы привыкнете, Ребекка»
Это был будто сон.
Тот самый, который запоминается на десятки лет, который ты проживаешь всё снова и снова. Лежа в ванной, пока служанка вымывала ступни Элизы, она щепала себя за локти в ожидании того, что проснётся и вернётся в свои шестнадцать.
— Вы давно моете ступни двадцатилетним девушкам? — спросила Элиза, глядя на девушку.
На вид ей было около двадцати шести: измученная, но всё ещё без морщин. Ходила в наряде двадцатого века, что не походило на наше время. Все здесь будто отстали на десятки лет.
— О чём вы, Ребекка? — уставилась на её ступни как проклятая.
— Вы давно работаете на эту семью? — перестала себя щепать.
— О чём вы, Ребекка?
Тогда Элиза щёлкнула пальцами у лица служанки, а та в ответ и глазом не повела.
— Вы давно знаете Ребекку?
— С сегодняшнего дня, — ответила она, всё же посмотрев на девушку и глупо улыбнувшись. — Я была в отпуске, — стала монотонно рассказывать, — приехала сюда навестить старую бабушку, — прекратила свой рассказ, перейдя на вымывание запястий.
— И? — вглядывалась в женщину.
— Я так рада вашему приезду, Ребекка, — снова начала произнесла она, не издавая своим каменным лицом ни одной эмоции.
— С чего вы взяли, что я — это она?
— Я так рада вашему приезду, Ребекка.
Служанка, подобно роботу, повторяла одну и ту же фразу, отвечая на вопросы обнажённой Элизы, лежавшей в ванне посреди комнаты. Вся ванная напоминала ей целую гостиную в её старом доме — самое большое помещение на всей территории, но всё же была намного богаче, не говоря о высоте потолка.
— Это безумие, — прошептала себе под нос Элиза и начала вставать из воды, которая на удивление, была очень чистой.
— Мы не закончили, Ребекка, — служанка повернулась в сторону девушки и махала ей мылом.
— Элиза закончила, — ответила девушка, укутавшись в полотенце, и вышла из ванной, оставляя за собой водянистый след.
— Ребекка! — радостно крикнул Симон, выходивший из своей комнаты. — С лёгким паром!
— Каким паром? — недовольно спросила у него Элиза, двигаясь в сторону спальни. — Почему у вас нет горячей воды?
— Ты, — парень остановился, — никогда не любила горячую воду: это же наша шутка, — угрюмо посмотрел. — Почему ты не смеёшься?
Несмотря на наличие больших грозных окон, коридоры не были освещены. Девушке казалось, что всему виной были окружающие её люди, похожие на семейку Адамс, но дело было в осени, затемняющей всё вокруг. Она закрыла дверь своей комнаты перед носом своего нового брата и решила проверить шкафы в надежде найти что-то, похожее на повседневную одежду, но наблюдала там только детские наряды.
— Из этого только одежду собакам шить, — недовольно закрыла дверцы шкафа и уселась на огромную светлую кровать. — Мона! — позвала служанку, чьи шаги в ту же секунду услышала за дверью.
Та долго стояла перед комнатой, как вдруг Элиза встала сама и грубо распахнула перед ней двери.
— Почему ты не заходила? — со вздохом спросила она.
— Вы не разрешили мне, Ребекка, — ответила служанка, стоя на месте, как статуя.
— Разрешаю, — двинулась в середину комнаты, пока девушка сзади ехидно поглядывала на Элизу. — Во что мне одеваться? — спросила она у служанки, также подошедшей ко шкафу.
— У вас полно одежды, Ребекка.
— Детской?
— Вы сами её выбирали, Ребекка.
Её прямые волосы, короткий нос, монотонность в речи, маленькие карие глаза, совершенно не моргающие, а только пусто глядящие в одну точку, вечно убранные за спину руки, — всё выводило Элизу из себя, а во время произношения имени «Ребекка» она была готова убить девушку.
— Когда?
— Двенадцать лет назад, Ребекка.
— Р-е-б-е-к-к-а, — твёрдо произносила по буквам, перебирая вешалку за вешалкой, — уродское имя.
— Я бы не стала так себя оскорблять, Ребекка.
— Вы уже оскорбили себя, — повернула голову в сторону служанки. — Раз уж приехали к тётушке, то и жили бы у неё, а не ходили по этому страшному дому, подтирая людям пятки, — замерла, — страшно богатому дому, — на секунду подняла указательный палец вверх и снова принялась пересматривать вещи маленькой Ребекки. — Вкус, конечно, у девчонки отвратный: розовые и голубые тона, блёстки, пришитые бантики.
— Не вы ли любили читать сказки, Ребекка? — улыбнувшись, спросила девушка.
— Мона! — грозно крикнул Симон, вошедший в спальню без стука. — Ребекка, ты разрешала ей войти? — уставился на сестру.
— Ей, — посмотрела на служанку, — да, а вот тебе, — глянула на нервного брата, — нет.
— Извини, — подошёл ближе, — но родители приглашают нас за стол завтракать, а ты возишься со своими нарядами, наша модница, — на словах «наша модница» Элизе хотелось выплюнуть всю ту воду, что она проглотила сегодняшней ночью в баре. — Что вы здесь делаете?
— Ребекка никак не может вспомнить, почему вся её одежда такого окраса, — ответила служанка.
— Неправда, — девушка слегка ударила Мону по ноге, — я восхищена, но не знаю, как это всё налезет на меня, — вставала, придерживая полотенце на своей фигуре.
— Мы совсем не подумали об этом! — заёрзал Симон, кружа вокруг себя, как собачка. — Тебе же нужна одежда на пару размеров больше, — задумчиво положил указательный палец на губы.
— Ты меня недооцениваешь, — посмеялась Элиза.
— Сею минуту! — он быстро выбежал из спальни.
— Он сошьёт мне новую одежду? — спросила у служанки девушка, готовая провести лишний час на своей новой мягкой кровати.
— Ему не придётся шить, Ребекка.
— О чём вы, Мона? — удивлённо поинтересовалась Элиза, присев на край ложи.
Буквально через минуту светловолосый парень прибежал с десятком вешалок таких же костюмов, что и в шкафу, но на пару пар размеров больше. Девушка с открытым ртом наблюдала за тем, как её новый брат выбрасывал к её ногам всё больше новой одежды.
— А обувь? — спросила Элизы у запыхавшегося Симоны.
— Обувь? — нервно прижался к стене парень. — Я думал, что по приезде домой ты начнёшь снова ходить босиком.
— Босиком?
— В детстве ты никогда не носила обувь.
— Точно, — девушка уставилась в одну точку и закивала головой, — не носила и откажусь от этой глупости.
— Отлично! — заметно обрадовался Симон и неуклюже выбежал из детской.
— Ходить босиком? — посмотрела на Мону. — Может, лет двенадцать назад дороги и были чище, но сейчас я явно столкнусь с неудобством.
— Все привыкают — и вы привыкнете, Ребекка, — ответила ей служанка.
«Запах горелого предупреждает болезнь»
Почти всю первую октябрьскую школьную неделю я, будучи уже одиннадцатиклассницей, провела одна в уборной, куда обычно сбегались все курящие нашего клуба «непонятых», который мы придумали три года назад на большой перемене у мусорных баков.
— Не «неудачники», не «обузы», не «подсосы», а «непонятые», — говорил Оливер — самый старший и главный из нашей потасовки — перешнуровывая свои столетние кеды.
Когда люди с насмешкой называли меня «принцессой», а другие делали такие движения руками, будто «надевают корону», мне пришлось подружиться с ребятами того столика, куда садиться считается постыдным действием.
— Почему «непонятые»? — спрашивал Николас, чьё нахождение в этой группе мы тогда никак не могли обосновать. — Почему не «не такие как все»? — он был самым младшим из нас и любил задавать никому не нужные вопросы, из-за чего получал по шапке.
— Потому что мы такие, как все, но на ранг выше, — отвечала Стефана, ударяя его в затылок ладонью, — поэтому нас не понимают, — сидя на крышке одного из баков.
— Что скажешь ты? — спросил Оливер, повернувшись ко мне, пока я сидела на земле, опираясь о каменную стену.
— Чем мы будем заниматься?
Я считала своё умение врать суперспособностью, о которой печатают комиксы, лежащие у Арнольда под кроватью в тайне от отца, ведь я могла врать, не краснея, и быть на вершине айсберга, пока чаши весов сами не перевернутся, а я не окунусь под воду. Как— то раз я рассказала об этом Стефании в шестом классе во время рисования, пока сидела без рисунка, ведь «карандаши отобрали ребята постарше и переломали пополам», а та решила, что это будет отличным поводом для мести тем, кто нас не понимает.
— Ты, — Стефана схватила меня за плечи, спрыгнув с мусорного бака, — будешь нашими глазами и ртом, а мы — твоими руками и ногами.
— О чём ты? — испуганно прокричала я.
— Каждый раз, когда будут делать больно нам, мы будем делать больно в ответ.
Такое понятие как «пранк» описывало всю нашу деятельность с восьмого по одиннадцатый класс. Регулярно, раз в год, мы устраивали потасовки на территории школы: в уборной, когда вкинули горящий рулон туалетной бумаги в кабинку вредной двенадцатиклассницы, любящей называть Стефану «оборванкой», на площадке для спортсменов, когда наполнили баскетбольный мяч десятиклассников краской, разлетевшейся на лица и одежду всем тем ребятам, которые сломали детский велосипед Николоса, в столовой, когда подмешали в суп пять пачек слабительного всей школе, пока все распространяли обнажённые фотографии Оливера. И сколько бы страшных дел мы не творили, за всех говорила я — и тогда нам верили. Но что касается меня?
Лист календаря остановился на первом понедельнике октября — на дне, в который мы с заснувшим Арнольдом были пойманы с поличным мамой.
— Я не ожидала такого от вас! — кричала она, придерживая упавшую лестницу, по которой мы спускались вниз. — И теперь я не удивлюсь, что это происходило и не раз!
— Держи лестницу крепче, — недовольно сказала я, наблюдая за тем, как мама агрессивно махает руками.
— Элиза! — привычно для меня рявкнула она.
Спустившись, я отряхнула себя от пыли, а затем — Арнольда, чуть открывающего глаза, и, как ни в чём не бывало, прошлась вдоль второго этажа, схватив за руку брата, зевающего и еле-еле перебирающего ногами по скрипящим балкам.
— Вы не хотите объясниться? — спрашивала недовольно мама, идущая по нашим следам.
— А что объяснять? — ответила вопросом на вопрос я, спускаясь по ступенькам и придерживая чуть падающего Арнольда.
— Элиза! — снова рявкнула она.
После чего мы молча прошлись на кухню, и я, усадив брата на стул у барной стойки, взяла стакан, куда стала наливать воду, а мама, скрестив руки, с недовольным видом стала ждать оправданий нашему прогулу. Открыв аптечку, я достала пачку таблеток и одну из них вкинула в стакан — послышался звонкий звук «ш— ш— ш».
— Посмотри на него, — указала на втыкающего в стакан с открытым ртом Арнольда, — он же не здоров.
— Ты о чём? — у мамы забегали глаза.
— Что? — тихо спросил мой брат, как вдруг я подошла к нему сзади и стала держать за плечи.
Поделиться книгой: