Верь мне

— Я сама, — ухватилась за коробочку с бинтами и стала перебирать её содержимое.

Пройдя по полу всей ванной и пересчитав её плитки, Элиза остановилась у огромного окна, которое выходила на пустой из-за осени пляж. Он был пустой и пасмурный, приводящий в состояние тоски. Как— то она приметила дедушку, гуляющего в одиночестве, и придумывала в своей голове сценарии, где он, ещё молодой, приезжает в этот город, но по какой-то причине остаётся тут на всю жизнь, а затем вовсе влюбляется и решает гулять по пляжу здесь до самой смерти, ведь здесь умерла его любимая.

— Романтично, — произнесла служанка с заклеенным лбом, подойдя к девушке.

— Он одинок, — с досадой ответила Элиза.

— Все мы в какой-то степени одиноки, ведь, в конце концов, мы остаёмся наедине с собой.

— Верно, — кивала девушка, — люди уходят и приходят.

— Я так рада, что Вы приехали.

— Ты забыла моё имя?

— Элиза.

Без сожаления в глазах и дрожи в пальцах

Мы знали, сколько звёзд в солнечно системе, научились решать квадратные уравнения, повторили второй закон Ньютона, но так и не поняли, за что наши родители отдают столько денег на налоги и ездят по грязным дорогам.

В шесть лет я думала, что наш маленький серый городок окутан теми самыми нитями, не дающими выехать за полосу между территорией-соседом и нашей, но дело было в деньгах. Отец приходил домой с зарплатой, затем половину спускал на покер, а другую — на нас — в такие моменты хочется верить, что он был настолько не здоров, что ему не хватало сил и купюр, чтобы расплатиться с нами. Чаши весов, что он использовал, когда на его карту поступали деньги, почему-то недолго качались, а затем останавливались на одном уровне.

Когда у него появилась любовница, вероятно, она тоже, как и я в шестом классе, расстроилась, узнав, что нам с ней оставалось по четверти отцовской зарплаты, а ту самую половину он всё же спускал на глупые фишки. С возрастом всё становится проще: отец оказывается банальным лгуном, мать — его верной игрушкой и служанкой, Арнольду просто не повезло, ведь он не такой, как все, а я каждый день боялась быть похожей на мужчину, забиравшего меня со школы до десяти лет.

Когда Вильгельму стало лучше и он не нуждался в каждодневном наблюдении врачей, я каждое воскресенье встречалась с ним, в отличие от меня, яро любившим географию и шахматы, на втором этаже небольшого дома его семьи. Если бы вы не видели его лицо, то подумали, что я тусуюсь со стариком, но этому деду на момент нашего знакомства было около пятнадцати.

Тогда, в тринадцать лет, я не понимала его маму, думая, что она втайне ненавидит своего сына за то, что он настолько сильно болен и не даёт ей жить полноценной жизнью, но затем я стала понимать, что её жизнь переставала быть такой без него или с таким, но опечаленным из-за расставания с очередной подругой. И в свои шестнадцать, пока мы валялись в его комнате, разглядывая на потолке приклеенные звёздочки, светившиеся в темноте, я не было удивлена тому, как она порой заглядывает в комнату Вильгельма, чуть улыбаясь. Его мама привыкала к моему каждонедельному приходу с пачкой крекеров в форме рыбы, ведь он их обожал, а я к её строгому выражению лица.

За все четыре года, пока я, пробегая пару километров от своего дома к их, отсиживала своё законное место у него на кресле за игрой в шахматы, видела папу Вильгельма лишь десяток. И кажется, я всё поняла, увидев глаза его родителей и сравнив их: отцовские карие, материнские зелёные и голубые, в которые я внимательно вглядывалась, пока Вильгельм в первое воскресенье октября решал сделать ход.

— У тебя есть детские фотографии? — спрашивала я, перешагивая его круглую фигурку на доске.

— У кого-то их нет? — посмеялся.

— У кого-то их нет, — утвердительно отвечала я.

— Ты что-то хочешь узнать? — спросил Вильгельм, сбивая три мои шахматы подряд.

— Как?

— Десять лет игры в шахматы, — откладывал их в свою сторону.

— Тебя отец учил?

— Нет, — забрал ещё одну.

— Вы не близки? — мой ход.

— Нет, — очередная в его кучу круглых фигурок. — Ты проигрываешь, потому что отвлекаешься, — строго сказал Вильгельм, твёрдо уложив свою шашку на доску.

Комната моего друга была полностью увешана различными снимками со всего света, контурными картами с пометками, а над дверью висели огромные часы размером с его голову: видимо, сначала он поглядывал на крестики, нарисованные на огромных листках бумаги, затем переключался на стрелки часов и сожалел о том, что время идёт, а он уже девятнадцатый год сидит в клетке под названием «диагноз».

— Почему ты спрашиваешь? — невзначай спросил Вильгельм, перепрыгивая последнюю мою фигурку.

— Потому что ты хорошо играешь, — ответила я.

— Я про твои вопросы об отце, — вставал он, держась за трость, перекладывая палец за пальцем.

— Наблюдения, — рука Вильгельма соскользнула, и я резко повела руку в его сторону.

— Я же тебе не поддаюсь, — сказал он, ухватившись за кресло, на котором сидел последние пару часов. — Какие наблюдения? — Вильгельм продолжил опрос.

— Глаза, — выкатила свои на него, — они разные.

— У меня голубые, — прихрамывая, прошёлся к диванчику посреди его большой комнаты, — у мамы — зелёные, — уложил трость около него, — а у отца — карие.

— Я не уверена насчёт отца, — смущённо встала и я.

— Потому что он появляется здесь не каждое воскресенье?

— Потому что он не живёт с вами? — уселась рядом с ним.

— Живёт, — усмехнулся, — но постоянно работает.

— Порой мне кажется, что всё вокруг крутится вокруг денег, — я хотела перевести тему, нежели заставлять Вильгельма волноваться по поводу отца.

— Мы учимся, чтобы зарабатывать и зарабатываем, чтобы учиться.

— И есть, — я ухватилась за пачку крекеров, лежавших в углу дивана.

— Это уже потребность, — взял пару из упаковки, — как и моё лечение, если его можно так назвать.

— А как ещё?

— Поддержание жизни.

— Но ты же не похож на больного, — удивлённо посмотрела я на Вильгельма, хрустящего рыбками во рту.

Мой новый лучший друг, за которого я держалась больше, чем за своих школьных товарищей, хоть и впечатлял меня своей худобой, но обнадёживал живостью голоса, три года назад ещё писклявого. И это скорее было последствие возраста, чем след выздоровления.

— Мы видимся с тобой каждый седьмой день недели, и все остальные кажутся непохожими на этот. Но ты глянь на меня: время идёт, а я только и делаю, что ем крекеры, смотрю на карты, а потом в окно и жду погоды. Это не жизнь!

От такого человека, как Вильгельм, с которым мы говорили о ценности жизни в последний раз тогда около больницы, такие слова, как «это не жизнь», слышать было особенно больно, будто коготь ёрзает по доске.

— Ты имеешь в виду то, что, если бы у тебя был шанс, ты бы себя убил? — судорожно спросила я.

— Нет, — посмотрел на меня и включил телевизор, — не убил.

— Из-за родителей? — шёпотом спросила я.

Моментами мне казалось, что его мама за нами следит, поэтому некоторые фразы я произносила тихо, пока Вильгельм чуть ли не кричал те самые слова, которые говорить, в общем и целом, вслух не стоит. Видимо, он наконец почувствовал себя взрослым, получив хоть что-то новое — выросший мальчишечий голос.

— Элиза, — постучав в дверь три раза, прервала наш диалог мама Вильгельма, — уже восемь, — произносила своим утомлённым голосом.

Крупная стрелка на часах, указывающая на те самые «восемь» означала то, что мне пора домой, ведь у Вильгельма начинается своя программа: массаж ног, затем приём лекарств и укладывание в койку. Тогда я совсем потеряла счёт времени, отчего испугалась выше положенного внезапного стука в комнату.

— Из-за родителей порой я, наоборот, хочу исчезнуть, — тихо и в шутку прошептал мне Вильгельм. — До встречи, — произнёс так же он и положил свою руку на мою, из-за чего я в очередной раз вздрогнула и быстро отняла её у него вставая.

Мигом выбежав из комнаты под предлогом того, что спешу, и спустившись по лестнице его дома, я, немного конфуженная знаком внимания от своего друга, наконец снова увидела папу Вильгельма, совсем не похожего на моего: никакой лишней заморочки по поводу костюма, никакого гладко выбритого подбородка и шлейфа от рюмки коньяка — обычный трудяга, видимо, работающий по семь дней в неделю и искренне любящий свою семью.

— Алиса? — улыбаясь, обратился он ко мне.

— Элиза, — ответила ему мама Вильгельма, проходя мимо и прокручивая указательный палец у виска, — сотню раз тебе, балбесу, говорила.

— Элиза! — не обратив внимание на свою жену, радостно вскрикнул он. — Какое прекрасное имя!

— Элизе пора, — сказала я, ухватившись за куртку у входа.

— Вы видели весь наш дом?

— Нет, — мне показалось это смешным, — за все четыре года я видела только комнату Вильгельма.

— Ты шутишь? — уставился своими карие глазами, пока я кивала влево-вправо головой. — Пока моя жена, — глянул на часы, — массирует ноги моему сыну грех не показать тебе нашу гостиную!

«Уставший и доброжелательный» — только так можно было назвать папу Вильгельма, ничуть не серьёзного, а скорее, наоборот, смешного и рассеянного. Мы прошли в длинную комнату, напоминающую кладезь сувениров со всего мира и книг, видимо, читающихся матерью моей друга.

— Вы не смотрите телевизор? — удивилась я его отсутствию в комнате.

— Был у нас один, — почёсывал свой затылок, — но они долго у нас не живут, — посмеялся, указав указательным пальцем наверх.

— Сломался? — открыв рот, спросила я.

— Он у Вилли наверху! — придерживал меня за спину, проводя дальше. — Хотя он тоже не любитель смотреть говорящий ящик, — указывал на награды, весящие на стенах дома. — Он чемпион, — я уверена, что он «перечитывал» эту пару листовок в виде грамот каждый раз, когда проходил мимо, чтобы взять книгу в конце комнаты.

— Вы путешествуете? — спросила я.

— Работаю, — достал фигурку в виде Эйфелевой башни с флагом Франции, крутя вокруг, — по всему свету.

— Разве это не есть «путешествие»?

— Путешествуют, когда наблюдают, а я прохожу мимо всего и всех, — поставил обратно, — но зато каждый раз привожу по сувениру!

— А эта? — указала пальцем на цветной маяк. — Откуда?

— Эта, — растерянно стал рассказывать мужчина, — оттуда, куда Вильгельм вряд ли приплывёт, но мечтает.

— И где это? — взяла в руки.

— Он тебе не рассказывал?

— Не-а, — внимательно рассматривала фигурку.

— Эх, забирай! — активно махнул рукой по воздуху, а затем с улыбкой сжал мою руку, в которой находился тот самый маячок.

— Вы столько читаете, — удивлённо поглядывала я на книги, разбросанные по всей гостиной.

— А я похож на читающего? — он отошёл на пару шагов от меня и положил обе руки на туловище.

— Честно говоря, не очень, — смущённо ответила я и спрятала сувенир в карман.

— Конечно, — зевнул, — ведь я археолог, а вот жена учительница начальных классов, — мы проходили всё ближе к полкам с книгами.

— Начальных? — я чуть не подавилась слюной.

— Зануда ведь, — усмехнулся папа Вильгельма, — детей жалко.

— Это точно, — звонко сказала я, улыбаясь от смущения.

— А вот это, — указывал на фотографии в рамках, стоящие на каждой из полок с книгами, — маленький Вилли, — водил по картинке туда-сюда, — я и его бабушка по маминой линии, — плавно перешёл на следующую, — снова он, но маленький и с его мамой.

— Почему ни одной с ним малышом и вами? — невзначай спросила я, как вдруг сразу же пожалела, ведь мужчина переменился в лице.

— Я думал, ты знаешь, — сказал он и добавил: — Видимо, Вилли не любит говорить обо мне.

— Любит, — соврала я, отчего мужчина улыбнулся, — но он не рассказывает ничего настолько, видимо, личного.

Как мне показалось, подобные мелочи в виде мелкой лжи могут выводить людей на эмоции: исправить неудачный день или, наоборот, сделать его куда более ужасным.

— Вилли не мой сын, к сожалению.

— Отец бросил его?

— Не совсем, — стал рассказывать мужчина, — он ушёл из семьи, когда Вилли стал сильно болеть и понадобились деньги на лекарства.

— Он молча ушёл?

— Да, — вздохнул, — но Вилли не знает об этом и до сих пор думает, что мама бросила его отца, из-за чего тот больше не приходит к нему, но ведь, если бы хотел, пришёл бы. Так?

— И винит вас, — мой взгляд укатился куда-то на пол, пока мозг собирает все кусочки информации в полноценный паззл.

— Что бы он не думал, я хочу, чтобы он относился ко мне, как к папе, — положил свою руку мне на плечо, — но мы остановились на том, что он холодно называет меня «отцом» или зовёт по имени, когда что-то его злит.

Никогда не понимала, как можно любить человека, который тебя бросил, и ненавидеть того, кто пришёл его заменить. Я с глубокой жалостью смотрела в эти потерянные глаза папы Вильгельма и вспоминала себя маленькую, яро бегающую за играющим чувствами отцом и ждущую от него банального прихода к кафе-мороженому раз в месяц, но с той встречи у нас дома, когда мама со всей накопившейся ненавистью ударила его по лицу, мы больше не разговаривали, а лишь встречались порой взглядами на общих семейных праздниках.

Тогда вне зависимости от погоды, я была готова встретиться с ним снова на парковке около кафе-мороженого, чтобы считать машины, но он забыл про эту традицию или не хотел вспоминать. Мне почему-то хотелось верить человеку, с котором мы делили всё, начиная любимой женщиной и заканчивая родинкой на шее. Но что-то внутри меня кричало о том, что он так же, как и я, умеет обманывать, не замечая, что напротив него сидит его родной человек, ожидающий правды.

Но я врала, думая, что даю людям того, чего им не хватает, заполняя пустоту в моём или их сердце, а мой отец лгал, чтобы лгать — это была «плохая ложь ради плохой лжи».