Военные рассказы

— Да ведь пообедали же! — удивлялся Степан.

— Да оно не помешает. — И добавляла: — Хоть поешьте, покудова дома, а то ведь кто знает, как оно там у вас, в лесу-то…

Ее решительно поддерживал муж:

— Известно, там всяко бывает. А ты не спрашивай, а лучше подавай на стол.

Я все время замечал, что Романенчиха хочет что-то сказать Науменко, да только, видать, никак не отважится. И я не ошибся. Улучив удобную минуту, она заговорила:

— Боюсь их, проклятых. Может, не замали бы их, покудова в лес не полезут сами. Пусть сидят себе в Пырнове, а то тронешь — греха не оберешься.

Степан только усмехнулся. А Романенко тут же набросился на жену:

— Ат, языком мелешь, старая! Баба, а тож лезет в военные дела! Да ты видишь, что за планы у них? По таким планам ни одному фашисту не удержаться. Он сидит себе, думает: никто про него не знает не ведает, а он уж, голубчик, давно тут на плане обозначенный. Так что ты уж займись своими делами, старуха.

Время от времени к нам прибывали гонцы из штаба соединения. Начальник штаба сообщил: немцы в Чернигове готовятся, подтягивают силы в Остер, появился гарнизон за Днепром в Ясногородке. Мы еще раньше знали: готовится нам огневой мешок, немцы стягивают нас стальной цепью. Теперь это подтверждалось каждым новым донесением. Нужно было спешить. Нас в Пырнове, разумеется, меньше всего ждут. Они даже подумать не могут, что партизаны готовятся пойти на такую дерзость. И собираются преспокойно отпраздновать у Коваля пасху, а уж потом двинуться на нас и разгромить.

Дознавшись, что по донесению одной из девчат, помогавших Ковалихе выпекать куличи, на карту попал и Коваль, и гебитскомиссар с майором, старый Романенко был так рад, будто самолично всех их поймал в ловушку.

— Так и тот рыжий уже на плане?! Прищемило, значит, волку лапу. Знал я его, знал, собаку. Тихий такой был прежде, понуристый…

К вечеру план разгрома пырновского гарнизона был завершен. В Ровжи вступил в полном составе отряд «Перемога», две роты из отряда имени Щорса, подтягивались боевые дружины из сел. Старая Романенчиха, прижав руки к груди, провожала колонны глазами. Они у нее сияли восторгом и радостью. Своему старику она говорила:

— Святый боже, силища-то какая! Э-э, где уж тут, к черту, немцу удержаться. И без твоего плану видно — не выдержать ему, окаянному.

Илья подвел наших оседланных лошадей. На его лице играла торжествующая улыбка, глаза блестели, и вся фигура была полна нетерпенья и молодеческого азарта. Он полюбил бои и с нетерпением ждал их.

Мы простились со стариками. Мать никого не видела, кроме Илька. Она простерла к нему руки, видимо хотела обнять, прижать на прощанье к груди, а он, очутившись уже в седле, весело крикнул ей: «Бувайтэ, мамо!» — и вихрем вылетел за ворота. Под вишней в соседнем дворе я заприметил белый платок и девичьи улыбающиеся глаза. Рука девушки нежно махала Науменкову адъютанту, а он в ответ ей обнажил два ряда ровных белых зубов. Я понял, почему он первым поспешил выехать со двора.

Придержав своего коня, я обернулся. Мать стояла посредине дороги и крестила рукою нам вслед. Ее глаза выражали тоску, отчаяние и легкую обиду — не так хотела она попрощаться с сыном. Мне вдруг пришло на мысль вернуть Ильюшу, заставить более тепло проститься с матерью. Но когда я взглянул на дорогу, Илья уже затерялся в клубах пыли, помчавшись выполнять Науменково задание.

Передовые отряды уже углубились в лес. Из Ровжи выступала последняя рота.

IV

Смеркалось. От головы в конец колонны пронеслось: «Привал!»

Остановились в огромном старом лесу. Отсюда до Пырнова четыре километра. Если хорошенько вслушаться в вечернюю тишину, то можно услышать бомканье одинокого колокола маленькой церквушки. Это звонят к вечерне — завтра пасха.

Собрались командиры подразделений. Они получали боевые задания. Пырнов должен быть окружен со всех сторон. Для немцев предусматривался один выход— в весеннюю Десну. Но и на том берегу они не найдут себе спасения, ибо туда переправлялась в засаду боевая группа под командой самого начальника штаба партизанского отряда «Перемога» Никиты Корчагина.

В сторонке сидела группа партизан-проводников. Это все бывшие лесники, жители Пырнова, то есть те, кто знал все стежки-дорожки на подступах к городку и мог пройти по ним с завязанными глазами.

Командир получал задание, Степан Юхимович вызывал проводника. И хотя его предупреждение и до этого слышали, все же он каждому в отдельности повторял:

— Смотри у меня — не проморгай! Чтоб вывел точно. Ну-ка, рассказывай, как будешь вести?

Проводник наспех рассказывал о предстоящем пути.

— От балки чуть-чуть повернешь вправо, а тогда уж держи курс прямо. Как раз и выйдешь напротив жандармерии.

Когда Степан Юхимович вызвал проводника Александра Бабича, перед ним предстали двое.

Вторым был Иван Емельянов. Хотя Ваня никогда не бывал возле Пырнова и не знал тут ни единой тропки, однако появлению его никто не удивился.

Бабич и Емельянов были неразлучными друзьями. Сашко вырос на Десне, а Ваня где-то на Оке. Встретились они первый раз в партизанском отряде. И такая между ними завязалась дружба, что, как говорится, водой не разольешь.

Друг за другом как тень ходили. Чуть только от Ивана отстал где-нибудь Александр, Иван по всему лагерю бегает:

— Сашка не видали?

И у него лицо такое озабоченное. А Александр в это время в другом конце лагеря допытывается:

— Не было тут Емельянова? Куда же это он запропастился?

И когда они в конце концов находили друг друга — столько бывало радости!

Поэтому задание, полученное Александром, всегда в равной мере принимал на себя и Емельянов Иван.

Отойдя от командира, Бабич с Емельяновым сразу же начали советоваться, как им лучше провести свою роту на исходную позицию. Сашко чертил что-то на песке и тихим голосом объяснял, Ваня одобрительно кивал головой и даже пытался кое-что советовать, а то и возражать, будто бы он знал тут местность не хуже друга.

Я видел, что Степан Юхимович хотя и уверен в проводниках, но, пожалуй, здорово сожалеет, что сам не может заменить их всех. Тогда бы, наверное, у него на сердце стало спокойнее.

Науменко управлял подразделениями, наступавшими с севера, я шел с юга. Сперва проводником для меня Степан выделил кого-то из лесников, но потом, подумав, кликнул Илью:

— Ильюша! Пойдешь с командиром. Да смотри у меня…

— Есть, товарищ командир! — молодцевато козырнул Илья.

По глазам я видел — не хочется Романенко покидать своего патрона. И он, не выдержав, спросил:

— И там оставаться до конца боя?

Я поспешил ему на помощь:

— Приведешь на место — и сразу же к товарищу Науменко.

Когда совещание окончилось и командиры собирались уже расходиться, из-за кустов показалась пароконная подвода. Управлял ею партизан из головного дозора, на возу сидело еще несколько партизан, лошади же были чьи-то чужие.

Незнакомый голос возмущался:

— Дров искал. Выходит, и в лес съездить нельзя? Подвода остановилась. Партизаны стащили с воза бородатого дядьку. В поношенном ватнике и желтых огромных ботинках, он и впрямь напоминал лесоруба.

— Я ж не знал, что нельзя. А дома дров ни полена, жинка лается, вот и поехал… шукать…

— Чертову мать ты шукал, собака!

Увидев Науменко, «лесоруб» побледнел, замолчал и задрожал мелкой дрожью, будто его затрясла лихорадка.

— Староста, — пояснил мне Степан.

— Ну, ну, говори, только мне без вранья, уж я-то во как знаю, куда ехал?

Староста молча уставился в землю неподвижными глазами.

Стало так тихо, что я услышал, как за кустами между собой переговаривались Бабич и Емельянов: «Сегодня ведь пасха. Все немцы и полицаи в рай попадут». — «Жаль, жаль, весь рай запакостят». — «Черт с ними — пусть в рай идут, лишь бы не пакостили на этом свете».

Староста больше не произнес ни слова: то ли был настолько упрям, то ли с испугу у него язык отнялся.

Мы понимали: немцы в Пырнове не дремали и этот «дровосек» был, безусловно, их разведчиком.

V

Среди ночи дотоле молчаливый лес сразу ожил. Зашелестели кусты, шепотом передавались команды. Хрустнет где-нибудь ветка, звякнет случайно кто-нибудь оружием — и сейчас же по ряду несется: «Ш-ш-ш… тише!»

Ни одного резкого звука, только шорох сотен ног о землю, да еще слыхать, как живет лес, что движется по нему не легкий шелест ветра, а нечто грозное, сильное и живое. Даже соловьи приумолкли. Или, быть может, просто уснули в эту пору перед рассветом?

Ночь темная, не видать ни зги. Еще с вечера надвинулись тяжелые тучи, стал накрапывать дождь, унявшийся только ночью. Земля парила, деревья густо усеялись тяжелыми каплями, насыщенная тяжелым туманом темень давила и казалась до того густой и плотной, что люди будто не шли, а все время врезались в нее, словно в какую-то стену.

Передовые дозоры еще с вечера залегли на окраинах Пырнова. Они сообщали через каждые четверть часа, что в городе все спокойно, никаких признаков приготовления к бою не наблюдается. На площади допоздна скулила гармошка да заливались смехом дочки старост.

Однако от острого глаза разведчиков не укрылось и то, что гарнизон городка жил настороженно, придерживаясь всех правил военной обстановки. В дотах и укреплениях день и ночь начеку находились солдаты, у опушки леса были расставлены секреты с ручными и станковыми пулеметами. Возможность ворваться в городок без выстрелов отпадала.

Мы понимали: враг встретит нас шквальным огнем. В гарнизоне подымется тревога. Успех зависит от первого рывка вперед. Первый выстрел — и всеобщая атака. Партизаны должны ворваться на окраину еще до того, как все немцы вступят в бой. Если враг успеет опомниться и занять оборону, тогда можно провоевать тут весь день и уйти ни с чем. А то и вызвать на себя еще немцев из Киева. Нужно было заставить врага драться в строениях, сковать все его возможности маневрировать.

Мы знали: сумеем сделать это, не побоятся наши партизаны смело броситься под горячий град пуль, вихрем ворваться на окраину — мы победим. Дрогнут наши ребята, начнут кланяться первым пулям, залягут, не добежав до города, — считай дело проигранным. Можешь тогда выводить из боя людей, выносить убитых и раненых, отступать обратно в леса. А за тобой следом, не отрываясь, станет наседать осмелевший враг.

У нас все было предусмотрено. И все же мы волновались. Эта операция считалась и по масштабам и по серьезности самой крупной из всех, которые приходилось когда-либо нам проводить. И не случайно, хоть и душно было этой весенней ночью, я чувствовал, как под мой бушлат пробирается неприятный леденящий холодок. Мне было слышно, как дрожит голос Степана Юхимовича.

А момент атаки все приближался. Мысль работала напряженно: все ли предусмотрено? Нет ли какой ошибки?

Идем неширокой дорогой. Вправо и влево разошлись подразделения партизан. Ровно в три тридцать каждое из них должно быть в назначенном ему месте. В три сорок пять — осторожное движение вперед, настолько осторожное, чтобы ни одна веточка не хрустнула, чтобы не звякнуло оружие, не вырвался громкий вздох из груди.

В четыре ноль-ноль — атака.

К Пырнову со всех сторон двигались бойцы.

Серело. В небе развеялись тучи, потянуло холодным ветерком с Десны. На востоке порозовел туман. Уже можно было различить в полумраке деревья, заметить ползущего тенью в двух шагах товарища.

До начала атаки остались считанные минуты. И если время слишком быстро бежало, когда мы выходили на эти позиции и нам все казалось — никак не успеть, то эти последние минуты словно замерли, пришлось даже часы подносить к уху, чтобы проверить, не остановились ли они в такой ответственный момент.

Но сердце часов билось, стрелка ползла…

И сразу смолкли все соловьи, пала глухая плотная тишина. Стаей куропаток вспорхнул нам навстречу пулеметный ливень.

VI

Первая пулеметная очередь врезалась в центр нашего фронта.

Александр Бабич и Иван Емельянов, продвигаясь со своим подразделением к окраине города, неожиданно наткнулись на замаскированный вражеский пулемет. Первым упал на мокрую от росы траву смертельно раненный Сашко Бабич. Ваня успел швырнуть в пулеметное гнездо гранату, но в тот же момент и сам рухнул на друга. Они оба погибли в первую минуту боя.

Зачастили беспорядочные выстрелы патрулей, остервенело огрызались доты.

— Вперед! — катилась команда, и партизаны хлынули в Пырнов.

Время летело теперь быстро — предрассветный мрак вмиг развеялся от вспышек ракет и разноцветных снопов трассирующих пуль.

Партизанская атака была стремительной. Я видел, как партизаны шли на врага. Заметив бесстрашие, с которым они наступали, я сразу почувствовал — мы одолеем. Неподалеку от меня находилась партизанка Иванова. Всего несколько месяцев назад она взяла в руки оружие. Когда прибыла вместе с мужем в отряд, была робкой, неуверенной в себе. Со страхом смотрела на автомат, а заслышав выстрел, затыкала пальцами уши. Не могла видеть раненых. Однако вскоре попросила зачислить ее в боевое подразделение. Изучила винтовку, стала ходить на задания. Я залюбовался, увидев эту скромную колхозницу в бою за Пырнов. С винтовкой наперевес она одной из первых рвалась во вражеский гарнизон. Красная косынка сползла ей на шею, русые волосы рассыпались и развевались на ветру. И вдруг она упала, не добежав нескольких шагов до траншеи. Упала и осталась лежать с пробитым пулею сердцем, широко и безвольно раскинув руки. Другие уже ворвались на окраинную улицу.

Секретные пулеметные гнезда врага захлебнулись. Но продвигаться дальше становилось все труднее. Доты были неуязвимы, неприступны. Основным силам пришлось перед ними залечь. Но в городке уже оперировали наши группы — они все же успели прорваться сквозь огневую завесу.

В гарнизоне — паника. В одном белье, не успев натянуть сапоги, выскакивали из домов фашисты. Их везде настигали партизанские пули. Одни падали прямо на пороге домов, а те, что успели выскочить из них, в животном ужасе метались по улицам и огородам. Кое-кто бросился к берегу Десны. Но путь к дотам и укреплениям для них был закрыт.

Однако спустя какое-то время огонь врага стал организованнее и ощутимее. Группы партизан, действовавшие в городке, оказались скованными огнем с чердаков и окон зданий.

Тогда мы ввели в действие миномет.

Партизан Павло Бойправ по-пластунски пополз к ближайшему доту. Оттуда навстречу ему градом сыпались пули. Немцы не обращали внимания даже на то, что мы сосредоточили на амбразуре огонь нескольких автоматов. Пули ложились вокруг Бойправа, обдавая его пылью, осколками камня.

«Ну, врешь — доползу!» — повторял про себя Павло. Ему оставалось преодолеть всего несколько метров, чтобы оказаться в мертвой зоне. И в этот момент что-то словно ножом полоснуло его по животу. Голова бессильно склонилась к земле, во рту сразу же пересохло. «Неужто конец?»

Прошла еще минута, и раненый вдруг конвульсивно рванулся вперед. Мертвая зона. Пули как пчелы жужжат над ним, не в силах его укусить. Дот. Амбразура. Две гранаты одна за другой полетели в раскрытую пасть…

Рота приблизилась к окраинным зданиям.

Степана Юхимовича я встретил у минометчиков. Он лично указывал им, по каким целям надо вести огонь. Удивительно было, как он мог все увидеть в такой суматохе! Его охрипшего голоса почти не было слышно за беспрерывной трескотней выстрелов и гулкими разрывами мин.

— Храмов! Эй, Храмов! — кричал он. — Ну-ка, парочку мин вон по тому дому. Вон, вон, видишь, возле военкомата?.. Видишь — крышу проломили, по нашим строчат.

Окруженные в самом деле превратили чердак двухэтажного дома в боевую крепость и оттуда обстреливали партизан.

Первая мина разорвалась у крыльца здания, вторая и третья — на чердаке. Заклубились столбы черного дыма, и вскоре над крышей взметнулись красные языки пламени. Уцелевшие гитлеровцы метались по чердаку, как крысы на тонущем судне, прорывались сквозь дымовую завесу, падали вниз на мостовую…

Науменко торжествовал:

— Ага, завертелись!.. Тикают!.. Черта с два удерешь!..

А в глазах у него вроде как бы раздумье. О чем он думает? Может быть, вспоминает, как горели на разведенном гестаповцами костре его сестры, а может, видел отца и старушку мать, тоже замученных немцами?..

— Ага, ага! — оживает он снова. — А ну, перекинь огонь вон на тот дом слева. На почту. Не знаешь, где почта?

Сопротивление врага слабело. Партизаны заняли уже полгорода.

С группой бойцов я ворвался в длинное одноэтажное здание. Здесь находилось, вероятно, какое-то учреждение. В обширной комнате стояли шкафы с бумагами. Везде безлюдно, только в небольшой кладовушке обнаружили двух женщин. Одна небольшого роста, плотная, другая — высокая, тонкая, с перепуганным бледным лицом. На вопрос: есть ли здесь немцы или полицаи — обе отрицательно замотали головами.

Спустя минуту я услыхал в этой каморке какую-то возню. А когда заглянул в нее, остолбенел от удивления. Мой адъютант, скромный, застенчивый парень, коршуном налетел на высокую женщину, сорвал с нее юбку, она отбивалась в одной нижней рубашке.

— Ты с ума сошел?! — возмутился я.