Помоги проекту - поделись книгой:
Адъютант растерянно посмотрел на меня и, покраснев, пояснил:
— Полицай, гад!
Да, это и в самом деле был переодетый полицейский. Первый пленный в тот день прибыл на командный пункт в цветастом платке и женской сорочке.
Взвод Бориса Маркина приближался к дому Коваля. Гебитскомиссар и майор встретили партизан огнем. Едва только Маркин переступил порог, как из-за двери, словно укус змеи, автоматная очередь. Раненый Маркин все же успел бросить гранату. Дом закачался от взрыва. Майор с гебитсом закончили свою карьеру.
Наши девушки-санитарки вынесли из боя раненого комвзвода Маркина, а за ним привели и какого-то рыжего мужчину. Я никогда раньше не видел его, но сразу признал Коваля.
Илью Романенко Степан Юхимович послал с особым заданием: спасти арестованных. Тюрьма была захвачена, заключенные освобождены. Они вышли из нее со слезами на глазах. А вслед за ними на плащ-палатке пронесли храброго науменковского адъютанта. Увидев Степана Юхимовича, он, слабо улыбнувшись, посиневшими губами чуть слышно доложил:
— Ваше задание, товарищ командир, выполнено.
Бой перекинулся в другую часть города. Только теперь я заметил, что высоко в небе светит солнце, что день на удивление чудесный. Часы показывали уже час дня.
Науменко сидел на пне. Начинался суд над изменниками.
Первым подвели Коваля. Небольшого роста, рыжий, он, должно быть, страшно испугался, потому что сразу осунулся, даже позеленел, а помятый пиджак висел на нем, как на колу.
По старой привычке он низко поклонился. Узнав Науменко, упал перед ним на колени, потянулся губами к его сапогу.
— Товарищ Науменко, пощадите. Вы ведь меня знаете… Собака я… Виноват… Вину свою кровью… кровью искуплю… Возьмите к себе…
— Крови у тебя, собака, не хватит, чтобы вину искупить!
Коваль понял — пощады ему не будет. Встал на ноги, смотрел в землю.
— В ров его, пса! — приказал Степан.
Среди дыма пожара показался помощник Коваля — Титаренко. Его издали узнали по усам и широкой синей чумарке. Шел он в сопровождении двух партизан, но держал себя независимо. Будто идет не на суд, а на свою собачью службу, того и гляди набросится с разносом за непорядки.
Так оно и получилось. Он не скулежом и пресмыкательством встретил нас, а укором:
— Что же это вы натворили? Думаете, немцы простят вам это? Конешно, по голове не погладят.
— Ишь ты, старая собака, черт твою маму возьми, даже тут про гитлеровцев не забываешь.
— А то как же! То ж сила!
— Навозом легла твоя сила! Ты лучше скажи, сколько невинных людей загубил?
— Никого я не губил.
— Как это никого?
Науменко начал называть ему тех, кто погиб по приказу этого матерого изменника.
— Такова моя должность была, — пробормотал он.
Науменко не мог усидеть на пне. Ему, видимо, все-таки хотелось донять этого старого хрыча.
— Ты же своих, своих людей истязатель… На смерть посылал!.. Где твоя совесть?
— Свои люда меня нищим сделали.
Науменко махнул рукой:
— Скидай сапоги.
Титаренко удивленно замигал глазами:
— Ав чем я ходить буду? Да это ж грабеж! — И, видимо, только теперь понял, что ему пришел конец. Сразу же побледнел, усы задрожали, глаза остекленели. — Расстреляете?
— Нет, в зубы станем глядеть.
Он принялся стаскивать сапоги. Снял один, долго, хозяйственно разглядывал со всех сторон; потом снял другой, вздохнул и отбросил в сторону. Затем поднял глаза на Степана:
— А может, того… оставите? Больше в политику вмешиваться не стану… жить хочу.
— Другие тоже хотели жить. Ты их жалел?
— А-а…
Он не спеша разделся, расправил обеими руками усы и молча подошел к Ковалю.
Еще долго шел суд над изменниками.
VII
Было половина третьего, когда отряды покидали Пырнов. Над пожарищем уже несколько раз пролетел самолет-разведчик, а когда в пылающем городе не осталось почти никого из партизан, налетели вражеские самолеты и сбросили бомбы. Глухое эхо тяжелых разрывов прокатилось по лесу.
Отряд имени Щорса двинулся вдоль Десны на Жукин. Отряд «Перемога» — обратно, через Ровжи.
Мы с Науменко подъехали к санчасти. Обошли раненых. Их набралось около сорока. Подходя к раскидистым дубам, мы обнажили головы. На повозках покоились наши боевые друзья. Рядом друг с другом, как и в жизни, теперь вечным сном спали Сашко Бабич и Ваня Емельянов.
В тени дубов на плащ-палатке лежал Илько Романенко. Легонький ветерок играл его роскошными волосами, на груди спокойно лежали восковые руки.
Науменко шапкой вытер слезы на глазах.
— Боевой хлопец был… Комсомолец.
И, уже отходя от погибших, спросил меня:
— Поедем вместе?
Я вспомнил: наш путь лежал через Ровжи, мимо дома стариков Романенко. Перед глазами предстала живая Ильюшина мать: дрожащей рукой крестит нам вслед, а в глазах и скорбь, и жалость, и легкая обида на сына. К горлу подкатился комок. Я ответил, что поеду вдоль Десны.
Через несколько минут я уже обогнал партизанскую колонну. Конь летел вихрем, а хотелось, чтобы он мчался еще быстрее, чтобы хоть встречный ветер смог сдуть печаль с сердца. Даже радость победы не могла заглушить горя и скорби по товарищам, с которыми сегодня последний раз вместе побывали в бою.
Над Пырновом все еще клубились тяжелые тучи черного дыма.
Анка
Стояла ранняя весна. Снег с полей давно сошел, деревья ожили и шумели на ветру нежной молодой листвой, зеленили долину. Пахло зеленью и приторной испариной земли, жаждущей сева.
На опушке леса стояли трое: два юноши и девушка. Они долго всматривались в даль, где с небесной синью переливался полноводный Днепр. Он мерцал, словно марево в пустыне. Синими сделались и счастливо улыбавшиеся глаза Анки. Она, позабыв про усталость, несколько минут не отрываясь глядела на родную реку, которая билась в весеннем разливе о крутые голые берега, низинками подкрадываясь к самым селениям.
Не сговариваясь, партизаны присели на зеленой траве. Теперь можно было и отдохнуть. Хотелось растянуться, распластаться на земле, слушать жаворонка. И еще — если бы кто-нибудь отогнал эту надоедливую сороку!.. Встретилась в лесу и проводила их до самой опушки. Вот и сейчас никак успокоиться не может. Что за противная птица!.. Но вот все-таки, кажется, куда-то полетела. Сорока действительно перестала стрекотать, забравшись в глубь леса; позже оттуда время от времени доносилось ее татаканье, то тревожное, то игривое.
Партизаны чувствовали себя как дома. Двое суток тревог и опасностей остались позади. Дни и ночи без отдыха они шли, боясь опоздать или наткнуться на вражескую засаду. И вот наконец вышли к Днепру, можно считать — в партизанские владения.
Солнце катилось к западу. Деревья по соседству отбрасывали длинные тени. По небу плыли легкие облачка, кудрявились, клубились, обгоняли друг друга.
Партизаны спешили в штаб с важным донесением. Их боевая группа под командованием Черномора, молодого инженера, прозванного так потому, что он отпустил роскошную черную бороду, действовала на одной очень важной железнодорожной магистрали. У Черномора кончались мины, совсем мало оставалось взрывчатки, а тут, как назло, шли и шли эшелоны. От своих агентов-разведчиков Черномору стало известно, что через неделю немцы пустят по этой магистрали несколько эшелонов с танками, горючим, войсками. Уж лучше самому под ними взорваться, чем пропустить такую силищу. До штаба было далеко, дорога небезопасна, и Черномор с донесением отправил именно этих, наиболее опытных и выносливых бойцов. Он требовал боеприпасов и подкрепления людьми.
Связные были довольны: трудный и долгий путь остался теперь позади, прошли они его очень удачно: ни единой стычки.
Где-то высоко в небе пролетал незримый клин журавлей, из синего поднебесья доносилось только тоскливое «кру-кру…».
Лежа кверху лицом, Анка крепкими зубами покусывала прошлогоднюю травинку и, прищурив глаза, всматривалась в высоту. Ей хотелось увидеть журавлей. Долго провожала она их немигающими глазами и уже после, когда те растаяли в синеве, вздохнула, произнесла раздумчиво:
— Журавли в высоте, — значит, к теплой весне…
Услышав ее слова, Дмитро, который было уже задремал уткнувшись носом в землю, лениво перевернулся на спину и обвел взглядом небо. Он искал журавлей. А Борис — он, даже отдыхая, не мог сидеть без дела и сейчас дозаряжал диск автомата — размечтался вслух:
— Хотел бы я иметь крылья. Всю жизнь хотел летчиком стать, а вышел из меня учитель…
Глядя в небо и ища в нем журавлей, Дмитро заговорил о том же:
— Интересные они, журавли эти. Всю жизнь летают. Без карты, без компаса и не ошибутся — на зиму в Египет, летом домой…
Анка не прислушивалась к их разговору, она думала о своем. Такая уж у нее привычка — сядет отдохнуть и обязательно размечтается. Воспоминания одно за другим набегают, как днепровские волны на берег.
Вспомнилось, как впервые пришла к партизанам. Стояла поздняя осень. Сосновый лес умывался мелким дождем, иголки хвои вздрагивали и будто шептали под его каплями. В вершинах деревьев монотонно тянул свою песню холодный ветер. Было темно, хоть глаз коли, и она удивлялась, как это ее проводник знает, куда им идти. Казалось, не будет конца лесу, никогда не утихнет тягучая песня ветра, не смолкнет приглушенный шепот леса.
И вот вдруг костер. Он такой красный, словно луна встала посреди леса. Вокруг него партизаны сидят, подбрасывая в огонь насквозь промокший хворост, пожелтевшую хвою, из которой словно бусинки катятся на горячие угли золотые капли. Огонь мигает, из-под хвои вырываются красно-сизые языки, в лесу прыгают сполохи, будто молнии в грозовую ночь. Неожиданно вспыхивает высохшая хвоя — и тогда черные стены ночи раздвигаются и вырисовываются мокрые стволы сосен и берез, дрожат и серебрятся росой густые кустарники, а с неба свисают золотые нити дождя…
Все это так ярко предстало в воображении, что Анка словно бы почувствовала на спине холодок мокрой одежды, неприятный шум капель о твердый как дуб, намокший платок и увидела лица тех, что сидели тогда у костра.
Под острыми взглядами партизан она чувствовала себя неловко. О, она хорошо понимала, что думают о ней люди, овеянные всеми ветрами и вымытые всеми дождями леса. Пришла, мол, девчонка, неженка, слабое существо… Расплачется, раскиснет здесь, как эта осень, — не уймешь. И ей вдруг захотелось сказать им что-нибудь едкое, даже обидное.
— У вас хата, как у плохого хозяина, — дождем крыта, ветром подбита.
Никто не поднял глаза, только вот этот самый Борис Пильщик, остроглазый, с шапкой жестких мокрых волос на голове, пренебрежительно хихикнув, бросил:
— Что и говорить — не у маменьки под крылышком на печи.
…Анка улыбнулась, покосилась прищуренным глазом на Бориса. Он говорил Дмитру:
— Всю жизнь я мечтаю, Дима, поскитаться по свету. У нас в Советском Союзе столько интересного! Читаешь— сердце радуется, а разве мы все это видели?
— Ты еще мало скитаешься, Борис, — усмехнувшись, заметила Анка.
Он обратил к ней сияющие глаза:
— Ты знаешь, как интересно! Я бы всю землю пешком обошел. Без компаса и без карты, как птица. Да это…
Но Анка уже не слушала, что он говорил. Ей вспомнилось, как она постепенно, уверенно завоевывала уважение и доверие партизан. Боялись — отставать будет девчонка в походе, а она оказалась неутомимой, шагала рядом с самыми выносливыми ходоками.
Остановятся на привал — все, как вот и сейчас, ложатся усталые, а она, медсестра, натертые ноги бойцам перевяжет; пока отдыхают, у нее уже партизанский чай готов. Однажды, когда завязался бой с фашистами, засевшими в каменном здании, и командир отряда первым ворвался в тот дом, после чего начался такой огонь с обеих сторон, что больше никто не мог туда пробраться, она не задумываясь проскользнула в полуотворенную дверь командиру на помощь. Ею стали гордиться. Наша Анка!
Это Борис дал ей такое имя.
— Только у Чапаева такая же храбрая девчонка была. Анкой звалась. Вот и ты у нас будешь Анкой.
Так все и стали ее называть: Анка да Анка.
«А Борис — неплохой хлопец», — подумала Анка и снова прислушалась к их разговору.
— …Закончится война — обязательно стану путешествовать, — рассуждал Борис. — Мне, как учителю, полагается два месяца отпуска летом. Непременно поеду в Москву, на Урал, во Владивосток.
— Поедешь, — опять язвит Анка. — Ты бы лучше побеспокоился, чтобы оккупанты на нашей земле не ездили.
Борис повернул к ней усталое лицо, глаза у него сияли.
— Это понятно. Вот вернемся к Черномору…
В чаще встревоженно застрекотала сорока. Словно бы рассердилась на непоседливого Бориса. Ее поддержала другая, а через минуту их уже кружило над лесом полдюжины. Одна из них пролетела прямо над партизанами и, точно сказав что-то, снова исчезла в лесу.
«Чего это они? — подумала Анка. — Зверя, что ли, почуяли, а может?.. Только ведь уже вечереет, гарнизоны далеко, а впрочем…»
— Двигаем, хлопцы, — предложила она.
— Надо засветло переплыть Днепр. Пошли, товарищи, — согласился с ней и Дмитро, однако сам не спешил подыматься.
Став на колени, Борис затянул ремень, приготовляясь в дорогу. Анка загляделась на его широкие брови, по-девичьи нежное озабоченное лицо, усеянное, будто маковыми зернышками, мелкими точечками.
Поле пело. Соревновались между собой жаворонки, трепеща крылышками, будто запутавшись в солнечной паутине.
Поделиться книгой: