Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот это так!
— По дедушке и назовем…
И сразу простое имя Николай так понравилось всем, что даже упрямец карнач позабыл своего Мстислава.
— Отец ничего не имеет против?
— Нет… чего же… — заалел будто мак молодой отец.
— А мать?
Ганна лежала сейчас в санчасти, возле которой как раз и происходил конкурс на лучшее имя ее сыну. Она слышала все и была безгранично счастлива. Исчезла куда-то повседневная тревога, неотступно ее преследовавшая все дни. Ведь это же ее сыну желали самого красивого имени с такой откровенной радостью и искренностью, будто каждый его выбирает для собственного дитяти…
— Хорошее имя… спасибо вам, — произнесла женщина тихо и, будто не веря своему счастью, посмотрела на ребеночка, такого ей близкого, о котором она так много передумала в долгие бессонные ночи.
— А чтобы он не оказался беспаспортным, сейчас и документы ему напишем, — сказал командир отряда.
Писарь порылся в своей огромной сумке, где можно было спрятать не только штабные бумаги, но и самого щупленького писаря, и вынул из нее загсовские бланки.
Документ был оформлен. Против графы: адреса родителей— стояло: лес; против профессии — также всего одно слово: партизаны. Вместо заведующего и делопроизводителя загса метрику подписали командир и писарь отряда.
— Не потеряй же, смотри, документа! — советовали партизаны молодому, неопытному отцу. — Кончится война — каждый музей за него заплатит ого какую сумму!
— Заплатит не заплатит, а придет время идти сыну в школу, да не будет метрики — весь лес облазишь, копии не найдешь.
— Да уж, верно, не найдешь…
И снова раскатился по лесу смех. Смеялись партизаны, расходясь по местам, смеялись во время обеда, не замечая, что он, суп, несоленый да холодный; звучал счастливый смех и среди бойцов роты, уходившей на боевое задание. Казалось, улыбался, торжествовал весь лес, вся природа вокруг…
Над Десной
I
Десна шумела, пенилась по-весеннему. Катила разбушевавшиеся волны в Днепр; по широким лугам разливалась половодьем, штурмовала крутые берега.
Там, где стоит живописный Пырнов, река, круто выгибаясь гигантской подковой, охватывает небольшой городок. Гулко бьют волны, подмывая высокие песчаные берега, и время от времени слышен глухой шум: это обрушиваются в воду тяжелые глыбы земли.
Немецкий гарнизон в Пырнове в это время спешно пополнялся. На пароходах из Киева сюда был доставлен карательный отряд под командой майора, а из Борисполя со своим гарнизоном прибыл гебитскомиссар. Немцев всего собралось около тысячи.
Рейхскомиссар Украины и гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох чувствовал себя крайне беспокойно. Караваны, отправленные по Днепру и Десне с началом навигации, не дошли до места назначения, но и назад не вернулись. А сколько уничтожено больших и малых гарнизонов вокруг Киева. И Кох приказал «укротить» строптивое междуречье Днепра и Десны.
Никогда еще маленький Пырнов не был таким шумным и многолюдным.
По ровным улочкам, радуя взоры и возбуждая восторг некоторых сотрудниц районной управы, прогуливались чванливые офицеры, а в домиках хозяйничали солдаты. Они тащили все, что попадалось под руку, никто им не препятствовал, ведь большинство населения незаметно покинуло город. Те же, кто не успел уйти, старались не попадаться захватчикам на глаза.
Черношинельники-полицаи наперебой выхвалялись перед кудлатой переводчицей райуправы, как они разобьют партизан.
Та заливалась смехом, неестественно скаля два ряда ровных зубов, — знала, что в них-то и заключается вся ее привлекательность.
Старикашка, стоявший поблизости и слышавший весь их разговор, сердито плюнул и пробурчал в сторону:
— Ишь, прыткие какие!.. Смотрите, чтобы самим не пришлось ноги протянуть…
На площади скрипела гармошка, в предвечерних сумерках висела густая пыль. То старостовы дочки отплясывали с полицаями польки и краковяк.
Вырядившись по-праздничному, обрюзгшие старосты и старостихи, бежавшие из многих окрестных сел в Пырнов, под защиту немцев, любовались молодежью и, вероятно, мечтали о том, что скоро вернутся в родные места и вновь заживут припеваючи.
Музыка, щелканье каблуков, смех, взвизги… И совсем не слыхать криков и стонов из стоявшего по соседству здания районной полиции. Там истязают арестованных— тех, кто бежал в лес и был пойман либо схвачен за связь с партизанами. Немцы хотят знать о партизанах все. Но допрашиваемые молчат.
Каждого из них гестаповец предупреждает:
— Даю срок подумать — до утра! Завтра — капут! Майор в сопровождении гебитскомиСсара, коменданта городка и головы райуправы Коваля осматривали укрепления Пырнова. Майор сам облазил все траншеи, каждый дот.
Гебитскомиссар выражал недовольство:
— Надо было строить траншеи в три ряда. Сухопарый майор подкручивает усики, улыбается:
— Мы не собираемся вести позиционную войну с ужиками. Наша задача — наступать. Мы должны найти их в лесах и уничтожить. У нас хватит и силы, и отваги, и оружия.
Против этого никто не мог ничего возразить.
II
Пан Коваль радостно приветствовал дорогих гостей. Его посетили сам гебитскомиссар и пан майор. Изгибаясь будто резиновый и низко кланяясь, Коваль пятился в комнаты, на розово-красной лысине от радости и волнения выступила испарина.
Дородная Ковалиха, причесанная «по-берлински», суетилась у печи. Увидев гостей, она перестала кричать на прислуживавших ей девчат и, бросив рыхлой рукой лепить кресты и крестики на куличах, льстивой, многообещающей улыбкой встретила гостей. Она уже успела заучить несколько немецких слов и порадовала офицеров приветствием на их родном языке.
Располневший гебитскомиссар, пухлые щеки которого у самого носа были прорезаны глубокими складками, отчего он казался все время загадочно улыбающимся, спросил, уж не немка ли пани председательша? А сухопарый майор, с бледным, как у аскета, лицом, в это время задумчиво подкручивал свои тонкие усики а-ля Фридрих и нагло разглядывал дородную хозяйку дома.
На небывалую эту встречу прибежал и первый подручный Коваля, его заместитель Устим Титаренко, шестидесятилетний старик, в синей добротного сукна чумарке, в широких казацких шароварах и серой смушковой шапке. Своей крепкой, коренастой фигурой он напоминал актера, собравшегося сыграть роль гайдамака времен запорожцев и гетманщины.
В таком наряде Титаренко щеголял лишь по большим праздникам. Всегда хмурое лицо его, с длинными обвисшими седыми усами и носом картошкой, сегодня помолодело и смиренной покорностью напоминало лик Николы-угодника. Постоянно сердитые глаза его, повидавшие много зверств, чинимых им же самим, и ставшие зеленоватыми, как у хищного зверя, теперь кротко искрились и жмурились, как у кота. Казалось: погладь его по шерсти — сразу замурлычет.
К превеликому неудовольствию старостихи, он бесцеремонно уселся в мягкое кресло и, как паровоз, задымил своей трубкой.
Коваль, сиявший точно намасленный, приглашал гостей:
— Вы уж извините за наше убожество, дорогие господа, хе-хе-хе, живем словно медведи в берлоге. Присаживайтесь к столу, пожалуйста… Ни культуры, ни обстановки, не то что у вас в великой Германии, хе-хе-хе… Далеко еще нам до вас. Сюда, сюда, пане майор, тут помягче, поудобнее будет, хе-хе-хе.
И острый взгляд в сторону жены:
— Женушка! Ты уж нам того… что успела сготовить… Что бог послал, так сказать, хе-хе-хе.
Потом снова повернувшись к гостям:
— Окно, может, открыть или форточку? Патефончик завести? Уж такая скука у нас, такое бескультурье, хоть волком вой, хе-хе-хе-хе…
Косясь краем глаза на майора, Ковалиха подавала на стол. Растроганный гебитскомиссар, любивший угодить своему чреву, жадно осматривал блюда, торжествовал:
— О, майн фрау! Прекрасно! Много будем кушат, много тринкен. Партизан — капут. Дойче зольдат — партизан пуф-пуф. Будет порядок, новый порядок… будем много, много кушат.
Титаренко, услыхав, что партизаны скоро будут уничтожены, не выдержал. Выбив об угол кресла пепел из трубки, проговорил:
— Давно пора, конешно. А то скажу вам, господа любезные, не дадут житья партизаны ни вам, ни нам. А мы без вас — не мы…
Его, кажется, никто не слушал. Ковалиха злобно шипела в кухне на девчат, Коваль угодливо сыпал свое «хе-хе-хе», гибитскомиссар старательно истреблял ветчину, а раскрасневшийся майор задумчиво тянул из бокала шнапс, не отрывая глаз от двери, мимо которой будто ненароком то и дело проплывала хозяйка.
А Титаренко продолжал изливать душу:
— Рассобачился народ. Из повиновения вышел, конешно, не признает твердой власти. А без власти нешто возможно? Вот было у меня до революции хозяйство. Не так уж большое, конешно, но подходящее. Прирезать бы земельки, заводик небольшенький построить— жить было бы можно. В восемнадцатом все растащили, конешно. До гвоздя!
Офицеры, не обращая внимания на болтовню старика, вели непринужденную беседу. Они ведь давние друзья, не одну европейскую страну прошли вместе. Разговаривали они по-немецки, и Коваль хоть ни бельмеса не понимал, но слушал, будто пасхальное пение ангелов.
— Ты по-прежнему, друг мой, любишь поесть и выпить, — беззлобно подшучивал майор, а сам не мог оторвать глаз от двери.
Гебитскомиссар умиротворенно ворковал, разрывая зубами ветчину, в свою очередь задевая майора:
— О, а мой друг майор? Я вижу, он по-прежнему гуляка и сердцеед. Чувствую, нет — уверен, сегодня еще у одного почтенного мужа прорежутся рожки!
Они долго хохочут — майор тихо, воркотливо, а гебитс — громко, захлебываясь, до слез. Им мелким смешком вторит Коваль — не иначе довольный тем, что ему подготавливалось.
Титаренко терпеливо ожидал, пока перестанут смеяться.
— Воевал я и у Петлюры, был и у гетмана Скоропадского, конешно. Но без вас все равно нам бы крышка. Пришли в восемнадцатом ваши — и добро снова вернулось ко мне во двор. Да не пришлось, конешно, тогда удержаться. Как бы оно и теперь… не прохлопать…
Гебитс продолжал лениво жевать, ему вроде бы уже и не лезло в горло, но он все ел, боясь не насытить свою утробу… Майор уже вертелся на кухне возле Ковалихи, что-то шептал ей на ухо, а та кокетливо хохотала, временами взвизгивая.
Коваль услужливо подкладывал гебитсу кусочки повкуснее, а Титаренко говорил и говорил, будто одного только его и слушали:
— В тридцатом и совсем по миру пустили. Но я не Погиб. Ждал, конешно. Как бога ждал. Знал, что придете. И дождался — опять хозяйство свое из зубов, можно сказать, у колхоза вырвал. А теперь в село свое и не показывайся — партизаны там хозяйничают. Так что, конешно, давно их пора уничтожить. Сам поведу. Я тут все пути-дорожки знаю, от меня, конешно, не спрячутся.
Гебитс наконец насытился, он какое-то время устало глазел на Титаренко, словно только что его увидел, затем расслабленным голосом произнес:
— Ихь шляфен… спать, спать.
Коваль и Титаренко подхватили под руки отяжелевшего гебитскомиссара и осторожно, стараясь ступать с ним в ногу, повели на кровать. В соседней комнате слышны были взвизгивания Ковалихи и голубиное воркование баска майора.
III
Два дня уже мы со Степаном Юхимовичем находились в небольшом селе Ровжа, в нескольких километрах от Пырнова.
Степан Юхимович Науменко — человек в том возрасте, когда можно дать и тридцать пять, и сорок пять, а то и все пять десятков. Выше среднего роста, крепкий, стройный, как юноша, энергичный и подвижной. Лицо простое, крестьянское, от трескучих морозов и суховеев темно-бронзовое, лоб изрезан глубокими морщинами. Глаза карие, живые, с огоньками и чуть заметной лукавинкой — смотрит на тебя, слушает, а в глазах: «Говори, говори, я-то тебя насквозь вижу…»
Его здесь все знали. Только заедем в село — и стар и млад окружат, за руку здороваются, по имени-отчеству величают. Сам он тоже — к любому по имени-отчеству, о чем-нибудь спросит, пошутит…
Науменко здесь вырос, работал в «Заготсено», затем в райисполкоме, так что во всех селах перебывал по многу раз. Сейчас он командовал партизанским отрядом «Перемога».
Остановились мы у колхозника Романенко. Сын Романенко, Илько, двадцатилетний красавец, числился у Науменко в адъютантах.
С нами в село прибыл и взвод разведчиков. Они день и ночь вели поиски вокруг Пырнова, а мы разрабатывали тактический план разгрома пырновского гарнизона.
На столе лежал большой лист бумаги, на нем был нанесен весь Пырнов — весь, до последнего домишки. Теперь старательно наносились все тропки, подходы и огневые точки врага.
Дверь то и дело открывалась, в хату входил кто-нибудь из разведчиков; после короткого разговора с вошедшим на карте появлялись новые обозначения.
Если разведчик отвечал нечетко или не уточнил во время разведки каких-то деталей, Степан Юхимович очень сердился:
— Ни черта ты не узнал! Тебе на кухне картошку бы чистить, а не в разведчиках ходить. «Пароходы прибыли!» Это и слепому видно, что прибыли! А ты мне скажи: сколько на них немцев, какое вооружение? Ты разведчик, а не американский наблюдател ь. Даю шесть часов, и чтобы мне доложено было все в точности!
Незадачливый разведчик вылетел вон из хаты, а Науменко позвал адъютанта:
— Ильюша! Одна нога здесь — другая там. Катай к Млынченко, скажешь: немцы прибыли на пароходах. Пусть разведает точно, что за немцы и чего им надобно. А то такие разведчики, как вот этот, ни чертовой матери не узнают.
Илья, которому очень нравилось козырять и щелкать каблуками, молодцевато повернулся перед командиром, побежал выполнять приказание.
А Степан не мог усидеть на месте.
— Знаешь, пройду-ка, пожалуй, я сам. Черт их знает, сколько их там понаехало? Может, весь план придется ломать.
Он с сожалением поглядел на план, будто его и впрямь приходилось ломать. Раздраженный, он менял решения и все же не мог усидеть в хате.
Закурив толстенную цигарку, выходил на улицу потолковать с людьми, а заодно и отдать кое-какие распоряжения.
Старик Романенко часами просиживал в хате, не мог оторвать глаз от плана, стараясь, видимо, постичь непостижимое.
Молчит-молчит и вдруг, будто как бы надумав, скажет:
— Это вот до войны землемеры в колхоз приезжали. Тоже сидели над планами. Так у тех приборы такие были — словно бы фотографии, на треногах, и рейки длинные с цифирью. Один с рейкой стоит, другой в аппарат смотрит. И все — на план. А у вас, значит, другой план, без аппарата. Скажи ты: на всякий план своя, значит, потреба есть… Ну, а вот это вот, что змеей извивается, — Десна, говорите?
— Десна, дед.
— Так, так… Десна, значит, — соглашался старик и опять сидел молча, дымя цигаркой.
Жена его нашими делами не интересовалась. Не присев ни на минуту, она все время возилась у печки, губы ее были как-то торжественно сжаты; видимо, все эти дни она переживала как большой праздник. Только глаза ее были грустны, задумчивы. То работала не поднимая головы, то мигом, чуть только кто-нибудь промелькнет за окном, прямо с горшком в руках, что мыла, бросалась к окну либо открывала дверь в сени.
Я знал — она ждала сына. Когда Илья находился в хате, лицо ее неузнаваемо молодело, расцветало румянцем, а глаза светились нежностью. Она подступала к Степану Юхимовичу, несмело спрашивала:
— Может, обед подавать, Юхимович?
Поделиться книгой: