Эсминцы против линкоров

— А если они нас даже за дымовой завесой заметят и стрелять начнут по нам до того, как мы выйдем на рубеж атаки? Или если их самолеты прилетят и бомбить начнут прямо на переходе от базы, то что делать тогда? Тоже не погружаться? — спросил Петров.

Командир подводного отряда «Красных акул» четко проговорил:

— Учитывая угрозу, нам всем нужно будет наблюдать за обстановкой в надводном положении с особой тщательностью. На мостике у каждого чтобы были по четыре сигнальщика-наблюдателя. Каждому из них поручите сектор наблюдения в девяносто градусов. А командиры и помощники пусть контролируют этих наблюдателей, ведя наблюдение по секторам в сто восемьдесят. Штурман должен отдельно следить за небом, чтобы вражеские самолеты не проворонили. Все остальные пусть находятся внутри в готовности к немедленному погружению. Если же начнется по вам вражеский обстрел, или атакуют немецкие самолеты, то, разумеется, сразу погружайтесь, с первого залпа вряд ли попадут. Нас прикроют не только эсминцы, но и торпедные катера, а также авиация. Разрешаю действовать, исходя из ситуации. Вот только нам никак нельзя допустить, чтобы противник безнаказанно подошел к нашей базе. Это понятно?

Петров и Лисин кивнули, а их командир сказал:

— Тогда отправляемся немедленно.

* * *

Когда советские эсминцы после боя отошли на восток, прикрывшись дымовой завесой, немцы начали спасательную операцию под охраной орудий линкора и линейного крейсера. Тяжелые корабли продолжали маневрирование под прикрытием «Кельна» и новейшего эсминца «Z-26», который не принимал участия в сражении, оставаясь вместе с линкором и линейным крейсером в качестве мобильного резерва. С остальных уцелевших эсминцев спустили шлюпки и катера, с которых спасательные команды начали вылавливать из воды всех тех моряков, кого смогли обнаружить на поверхности в местах гибели немецкого крейсера и эсминца среди плавающих обломков. Попадались в воде и русские моряки с их крейсера и лидера эсминцев. Их выловили всего девять человек. Четверо служили на крейсере «Максим Горький», а пятеро вылетели за борт с лидера «Ленинград» во время взрыва на нем. Большинство уцелевших русских, все же, успели, похоже, подобрать свои.

Эриха Редера сильно огорчало то обстоятельство, что от команды крейсера «Нюрнберг» не осталось почти никого. Из всего экипажа, насчитывавшего девять сотен моряков, из моря спасли лишь восемнадцать человек, половина из которых имели ранения разной степени тяжести. Причем, ни одного из офицеров среди спасенных не оказалось. А с эсминца «Ганс Лоди» спасли еще меньше, всего семь человек. Малое число спасенных объяснялось тем, что корабли пошли на дно слишком быстро, не успев спустить на воду спасательные средства. Мертвых, которые оставались на плаву, тоже подбирали, чтобы потом похоронить со всеми почестями, положенными военным морякам. Впрочем, трупов тоже нашли в воде немного. Все погибшие, в основном, отправились на дно вместе со своими кораблями.

Вместе со спасением утопающих, германская эскадра начала и операцию по буксировке своих поврежденных кораблей. Эсминец «Рихард Байцен» взял на буксир «Германа Шемана», а с эсминца «Фридрих Экольд» завели буксирный трос на «Эмден». Редер не хотел, чтобы целых два эсминца занимались буксировкой, потому вызвал буксиры с Аландских островов. Вместе с буксирами для эскортирования поврежденных кораблей должны были прибыть и четыре миноносца. Тогда эсминцы смогут освободиться и вновь присоединятся к эскадре. Пока же приходилось смириться с некоторой потерей боевой мощи.

«Эмден» на буксире шел тяжело. Поврежденная русской торпедой корма крейсера наполнилась водой, осев в воду на лишний метр выше ватерлинии, что создало довольно значительный дифферент. Несмотря на задраенные переборки и пластырь, подведенный к пробоине, машинное отделение заливала вода, просачивающаяся по поврежденным тоннелям гребных валов. Моряков радовало лишь то обстоятельство, что внутренние переборки корабля пока держались, а аварийный дизельный генератор, до которого вода не дошла, удалось запустить, благодаря чему насосы все-таки заработали, откачивая воду. Это помогало плохо, но, все же, кое-как препятствовало дальнейшему распространению затопления в сторону носовых отсеков. Основную часть экипажа «Эмдена» Редер приказал эвакуировать, распределив по кораблям эскадры. На поврежденном и обездвиженном крейсере оставили лишь аварийную партию для борьбы за живучесть.

Положение на пострадавшем эсминце оказалось еще хуже. «Герман Шеман» получил множество пробоин и выгорел. Героическими усилиями огонь все-таки потушили. Но, большинство механизмов эсминца были выведены из строя. В машинном отделении огонь повредил все, что могло гореть, а проводка оказалась полностью непригодной. К тому же, трубы и надстройки тоже не подлежали восстановлению, а в корпусе, пробитом осколками во многих местах, открылись серьезные течи, которые никак не удавалось устранить. Экипаж эсминца тоже сильно пострадал. Из трехсот двадцати пяти человек команды сорок семь погибли, а из выживших больше половины получили ранения.

Когда Редеру доложили о плачевном состоянии эсминца, он понял, что «Герман Шеман» целесообразнее затопить, чем буксировать. Но, вслух сказать об этом гросс-адмирал не решался, потому что моральный дух подчиненных и без того сильно упал. Наблюдая последствия боя и четко осознавая, что погибло множество моряков кригсмарине, экипажи обоих тяжелых кораблей жаждали крови. Они ждали от гросс-адмирала немедленного отмщения. И, если на «Тирпице» экипаж еще не побывал до этого в суровых морских битвах, а потому сохранял внешние приличия, то на «Шарнхорсте», снискавшем в боях и атлантических рейдах репутацию пиратского корабля, все от трюмного машиниста и до старпома высказывались самыми жесткими словами в том смысле, что надо большевикам немедленно задать жару. И Эрих Редер, разумеется, не собирался отказываться от своих планов жестокого обстрела Ханко ради подавления там береговых батарей. Разочаровывать своих подчиненных он не собирался. Вот только он сначала решил дождаться поддержки авиации.

Гибель двух гидросамолетов эскадры, запущенных с крейсеров ради разведки и корректировки огня по береговым батареям, показала, что русские пилоты, базирующиеся на финском берегу, настроены решительно. Два звена истребителей даже устремились к месту спасательной операции, обстреляв из пулеметов шлюпки и катера. Но, зенитчики немецкой эскадры быстро сбили один из самолетов с красными звездами. Вот только все понимали, что за налетами истребителей в любой момент могли последовать и атаки бомбардировщиков. А командир эскадры ждал определенного времени, когда начнут волнами подлетать к полуострову самолеты с аэродромов в захваченной немцами Курляндии.

Применение авиации люфтваффе для атаки на Ханко гросс-адмирал накануне планируемой операции согласовал не только с Герингом, но и с самим Гитлером. Неожиданностью оказалось то, что фюрер на этот раз не кричал, а внимательно выслушал и даже одобрил план Редера провести отвлекающую операцию против базы русских на Ханко, чтобы в это время более тщательно подготовиться к операции против Моонзунда и большевистских линкоров. Убедившись в том, что буксируемые крейсер и эсминец отошли под охраной эсминцев на безопасное расстояние, а время приближается к согласованному сроку, гросс-адмирал распорядился прибавить ход и держать курс на юго-восток в расчетный квадрат для выхода с юга на траверз полуострова Ханко, где по плану операции, предложенному самим гросс-адмиралом и разработанному им же вместе со своим флагманским штабом, намечалась удобная артиллеристская позиция.

Флагманский артиллерист рассчитал, что с тридцати километров обстрел русских береговых батарей будет вполне эффективным, и, в то же время, вполне безопасным для немецких кораблей, потому что у советских двенадцатидюймовок, установленных на железнодорожных транспортерах, эффективная дальность стрельбы до тридцати километров не дотягивала. А для орудий «Тирпица» и «Шарнхорста» такая дальность была вполне посильной. Линкор из своих пятнадцатидюймовых пушек главного калибра мог добивать до тридцати шести километров, а линейный крейсер стрелял одиннадцатидюймовыми снарядами на все сорок. В плохую погоду, при волнении моря и ветре, точность и расстояние уверенного поражения корабельного оружия, естественно, сокращались. Но, немецкие метеорологи обещали хороший вечер. Эскадра следовала ордером, разрезая форштевнями совсем небольшие волны при слабом северо-западном ветре.

Глава 19

Вскоре после того, как Александр вернулся от гостеприимного майора в штаб базы для уточнения кое-каких формальностей, важных для правильного составления отчета, его пригласили к телефону прямо в кабинет генерала Елисеева. И этот внезапный телефонный звонок вывел Лебедева из равновесия. Сначала он подумал, что, наверное, из Таллина звонит его родной дядя Игорь Добрынин. Но, на другом конце провода ВЧ обнаружился отец, который звонил из самого Ленинграда.

Голос Лебедева-старшего в телефонной трубке казался взволнованным. Он требовал от сына немедленно вылетать с Моонзунда. При этом, отец толком не объяснял подобную спешку. Намекнул лишь, что опыт Александра срочно потребовался штабу флота. И дело не терпит отлагательств. О быстрой доставке сына отец тоже позаботился. Самолет, оказывается, ждал Сашу на взлетной полосе ближайшего аэродрома. И сам генерал Елисеев уже был поставлен Евгением Лебедевым в известность о срочном отзыве молодого штабного инспектора в штаб флота. Саша понял, что возражать отцу бесполезно. Да и не станет он принимать зря подобные решения. Значит, дело срочное в самом деле, и нужно лететь.

Впрочем, собрался Александр быстро. Ведь из вещей при нем имелся только один единственный кожаный портфель, позаимствованный у дяди Игоря перед командировкой. Туда Саша и сложил аккуратно все листы отчета о состоянии береговой обороны архипелага. Опыт работы в архиве в далеком будущем для Александра не пропал даром, позволив ему быстро проанализировать значительный объем материала, выработать необходимые замечания, сформулировать выводы и предложения. Фактически, отчет был готов. Его оставалось лишь перепечатать начисто. И Саша покидал Моонзунд с чувством выполненного долга. Если бы не история с попойкой на эсминце, то можно было считать, что командировка на архипелаг прошла весьма успешно.

На выходе, возле КПП, Сашу поджидал сам оперативный дежурный, немолодой армейский капитан с седыми усами. Ему из штаба базы уже передали соответствующие распоряжения. Потому и с транспортом проблем не возникло. Машина с шофером уже ожидала штабного инспектора. События закрутились настолько неожиданно и стремительно, что Саша даже не успел попрощаться ни с майором Широкиным, ни с собственным вестовым.

Дежурная штабная машина быстро домчала до транспортного «Дугласа», на который грузили тяжелых раненых, эвакуированных с мыса Колка. Саша вспомнил, что и в прошлый раз попал на рейс вместе с ранеными. Потери на фронте все нарастали, оттого и количество раненых уменьшаться не собиралось. Если в прошлый раз он летел в Ленинград из Таллина на санитарном транспортнике, то теперь вылетал с Моонзунда вместе с ранеными командирами, эвакуированными на архипелаг с мыса Колка.

Несмотря на все предпринятые усилия руководства Советского Союза по налаживанию обороны, война с Германией на суше все равно оборачивалась для страны не только утратой территорий, но и большими людскими потерями. Ведь количество воюющих с обеих сторон исчислялось миллионами, а санитарные потери за полмесяца войны уже составляли десятки тысяч. И, разумеется, на огромном фронте, протянувшемся с севера на юг между Балтийским и Черным морями, потери нарастали с каждым новым днем боевых действий. Большой приток раненых, хлынувший на архипелаг Моонзунд и связанный с завершением советской оборонительной операции в Курляндии, а также с эвакуацией морским путем через Ирбенский пролив, пытались распределять на месте.

Госпиталь Аренсбурга был неплохо оснащен оборудованием и подготовленными специалистами. Много медработников эвакуировали сюда из военно-морского госпиталя Либавы. И все равно, госпитальные мощности Аренсбурга уже не справлялись. Потому раненых отправляли дальше. Тех, кто, по заключению врачей, был более транспортабелен, грузили на транспортные пароходы и отвозили в Таллин. А тех, кто нуждался в срочных операциях, эвакуировали санитарными самолетами в Ленинград. Лебедев подумал, что если так пойдет и дальше, то Ленинград скоро превратится в медицинскую столицу страны. Потому что Москва находится далеко от линии боевого соприкосновения, а Ленинград расположен довольно близко. Причем, уровень развития медицины в городе ничем не уступает московскому.

Лебедев попрощался с шофером, который подвез его почти вплотную к борту двухмоторного санитарного самолета, выкрашенного в белый цвет, с большими красными крестами по обеим сторонам фюзеляжа. Лебедев, как и в свой прошлый перелет вместе с ранеными, разместился в хвосте салона на жестком откидном стуле. Кроме него, раненых сопровождала немолодая медсестра, которую санитары, заносившие носилки внутрь, называли Валентиной Петровной. Медработница находилась на противоположном конце салона самолета, притулившись рядом с кабиной пилотов. Все остальное пространство занимали тяжелораненые, лежащие на брезентовых носилках.

Неожиданно Лебедев узнал кое-кого из них. Перед ним на полу внутри самолета лежал Павел Березин. А следующие носилки занимал каперанг Малевский. Пашка очнулся и бормотал что-то невразумительное в бреду. Малевский же лежал тихо с открытыми глазами. Странное стечение обстоятельств свело их на этот раз вместе не на боевом корабле, а в санитарном транспорте.

— Держитесь, друзья, я с вами. Как только долетим, расшибусь в лепешку, но организую для вас самое лучшее лечение, — попытался подбодрить боевых товарищей Александр.

Малевский в ответ лишь моргнул и слабо улыбнулся. Похоже, что сил на разговоры у каперанга совсем не осталось. Пашка же продолжал бормотать какую-то ерунду в бреду себе под нос. Саша разобрал только фразу: «Вижу след справа по борту. Торпедная атака». Из чего Лебедев заключил, что комсомолец все еще ведет бой на эсминце в своем воспаленном воображении. Саша в этот момент прикидывал, что первым делом попросит отца определить этих двоих под надзор самых толковых ленинградских врачей. А еще Сашу мучила совесть, он ругал самого себя, что даже и не подумал позаботиться о судьбе собственных раненых товарищей с эсминца. И, если бы не стечение обстоятельств, то мог даже и не вспомнить о необходимости их немедленной эвакуации в Ленинград.

Хотя, с другой стороны, он, разумеется, не мог объективно оценить состояние здоровья Малевского и Березина, не будучи врачом. Теперь же стало очевидно, что на поправку они пока не идут. Иначе их в Ленинград не отправили бы. Возможно, им для выздоровления нужны антибиотики, которых пока нет у Советского Союза, но которые необходимо срочно начать производить, чтобы спасать множество раненых. Александр жалел, что не только не обладает нужными знаниями по изготовлению лекарств, но и никогда в своей прошлой жизни темой фармакологии особенно и не интересовался. А, между тем, аспекты прогресса медицины и скорейшего внедрения антибиотиков сейчас представлялись чрезвычайно важными. Вот только мало чем он сможет помочь в таком вопросе.

Александр успел лишь поправить одеяла раненым товарищам, да вернуться на место, когда самолет запустил двигатели. Второй пилот вышел из кабины и, задраив дверь изнутри, объявил взлет. Тряско пробежав по не слишком ровной полосе, самолет, надсадно гудя моторами, вибрируя всем корпусом и неистово вращая лопастями обоих винтов, оторвался от земли и начал набирать высоту, то и дело проваливаясь в воздушные ямки при боковом ветре. Смирившись с неприятными ощущениями болтанки, Лебедев прильнул к иллюминатору.

Вечернее небо над Аренсбургом покрывали разрозненные кучевые облака. Подсвеченные закатным солнцем, они окрасились в розовый цвет и плыли над морем, напоминая очертаниями огромных небесных китов, среди которых маленькими юркими птичками барражировало дежурное звено истребителей с красными звездами, легендарных «ишачков», прикрывающих аэродром от опасности вражеского налета. Александр Лебедев еще долго наблюдал в иллюминатор, как далеко внизу оставался архипелаг Моонзунд с его старинными постройками, с маяками и береговыми укреплениями, с проливами, бухтами и кораблями.

Пока летели над Финским заливом, Саша немного вздремнул. Ему приснился Санкт-Петербург, город конца его прошлой жизни со сверкающими машинами на ярко освещенных улицах. А внук тянул к нему пухлые ручонки и просил прощения. Александр проснулся от толчка при приземлении самолета, и снова увидел вокруг себя Ленинград начала сороковых годов двадцатого века, совершенно лишенный подсветки фасадов и огней реклам. За Сашей из штаба флота прислали машину с водителем, который встретил его возле самолета. Несмотря на идущую войну, тут еще не применяли мер тотальной безопасности. И с соответствующим удостоверением ничто не мешало проходить прямо на летное поле людям далеким от авиации. Встречали борт и санитарные автобусы «ГАЗ-05» с бригадами санитаров. Прежде, чем уехать, Александр решился позвонить отцу прямо из аэропорта, хотя для этого пришлось напрячь дежурного по зданию. Когда комиссар взял трубку, Саша произнес решительно:

— Я уже прилетел, звоню с аэродрома. Тут со мной на самолете прибыли раненые товарищи с эсминца «Яков Свердлов», Малевский и Березин. Помоги, пожалуйста, определить их в хорошее место для лечения.

Он удивился, когда отец сказал:

— Так это я и дал распоряжение срочно эвакуировать их в Ленинград на лечение. Они же подвиг совершили, потопили немецкий броненосец. Вылечат их, даже не сомневайся. А ты давай побыстрее в штаб. Не задерживайся. Есть важные новости.

Когда дежурная черная «Эмка» проезжала сквозь вечерний город, вокруг не было видно ни ярких огней, ни разноцветных машин, ни рекламных вывесок, ни вычурно татуированных парней со смартфонами в руках и серьгами в ушах, ни девушек с сиреневыми «анимешными» прическами, ни взрослых женщин на «лабутенах» и с надутыми губами, ни полиции в черной форме. Вместо этого по тротуарам ходили прохожие в скромной одежде неброских тонов, а по проезжей части ездил исключительно ретро-транспорт, потому что другого еще просто не придумали. Зато многие дома оставались прежними, знакомыми с детства, как и гранитные набережные Невы. И, благодаря этому, Александр все равно снова чувствовал себя дома.

Он, конечно, очень хотел бы по дороге заехать повидаться с Наташей. Вот только точно не знал, где она находится, на дежурстве в больнице, или же на Зверинской у Добрыниных? Впрочем, раз отец просил его поторопиться, значит, имелись к тому веские основания, и встречу с женой придется отложить. Лебедев чувствовал, что произошло нечто серьезное. Вот только пока не знал, что именно. И лишь прибыв в штаб флота, он узнал от отца о том, что немецкая эскадра на Балтике перешла к атакующим действиям.

* * *

Рисковать Эрих Редер никогда не любил. И, если в молодости ему иногда все-таки приходилось идти на риск, то по мере продвижения вверх по карьерной лестнице, Эрих становился все более осторожным и осмотрительным, приобретя постепенно известность не только своим флотоводческим даром, а и умелыми кабинетными интригами. Свою карьеру главы военно-морского командования Редер начал в 1928-м году на фоне грандиозного скандала, вспыхнувшего в морском министерстве Веймарской республики. То было, так называемое, дело Ломана, когда внезапно раскрылась афера вокруг секретной программы перевооружения флота Германии. В результате разбирательств лишилась своих мест вся верхушка морского ведомства. В отставку отправились главнокомандующий рейхсмарине Ганс Зенкер и его заместитель вице-адмирал Вальтер Ломан. Сменился даже министр рейхсвера Отто Гесслер. А все из-за того, что они вели тайную деятельность, тратя огромные суммы на вооружения, запрещенные Версальским договором.

Занять освободившееся место Редеру немало помогли личные связи, наработанные за годы предыдущей карьеры. Его кандидатуру поддержало правительство, как известного морского офицера, имеющего подходящие политические взгляды. В первое время, когда он занял самый престижный начальственный кабинет в здании адмиралтейства, коллеги по ведомству относились к нему с недоверием. И Редеру потребовалось применить весь свой талант интригана для того, чтобы это недоверие преодолеть. Он начал свою «охоту на больших жирных тюленей», которая заключалась в том, чтобы выжить с должностей нескольких старых флотских начальников, вынудив их интригами уйти в отставку, якобы ради того, чтобы расчистить карьерную лестницу перед молодыми, перспективными и талантливыми офицерами. В результате хитрых интриг, Редер «поохотился на тюленей» вполне успешно, окружив себя определенными офицерами, которых и хотел видеть в собственной команде, теми, кто не сомневался в его авторитете. Ведь у Редера имелась одна примечательная черта характера: он не терпел от подчиненных критики и резко реагировал на альтернативные мнения.

В остальном, как начальник, он мало отличался от всех остальных обладателей высоких должностей. Устанавливая на флоте собственные порядки, он объяснял их укреплением дисциплины и нравственности, на самом деле воплощая свои собственные консервативные взгляды. Причем, с чувством юмора у Редера всегда было плохо. Его приказы морским офицерам не ходить в форме в питейные заведения и не курить в общественных местах совсем не пользовались популярностью на флоте, а запреты офицерским женам носить короткие юбки, красить ногти и пользоваться косметикой сделались темой для любителей анекдотов. Несмотря на все то полезное, что Редер сделал для возрождения немецкого флота, к началу сороковых за ним прочно закрепилась репутация старого зануды и умелого интригана, расчетливого и осторожного.

И даже возглавив эскадру главных сил кригсмарине лично, он оставался по-прежнему верен себе, проявляя осторожность во всем, хотя в душе и мечтал о славе великого флотоводца. Потому предложение флагманского артиллериста корветтен-капитана Роберта Вебера обстрелять советскую базу с безопасного расстояния Редер охотно принял. Гросс-адмирал, разумеется, понимал, что обстрел издалека вряд ли разнесет в щепки укрепления большевиков на мысе Ханко, но зато позволит не подвергать опасности ответного удара береговой артиллерии лучшие немецкие корабли, гордость кригсмарине, ради демонстрации возможностей немецкого оружия и достижения максимального пропагандистского эффекта. На большее Редер пока и не рассчитывал. Особенно после состоявшегося морского боя, который завершился невнятной ничьей, что делало просто необходимым хотя бы создание видимости победы в этой операции.

Если просто отойти без боя от русской базы, то моряки эскадры будут сильно разочарованы. Ведь их товарищи с крейсера и эсминца уже приняли в этот день смерть в бою, подобно героям древних германских легенд. Потому, как только эскадра достигла заданного квадрата, гросс-адмирал обернулся, стоя на мостике, взглянул на красное закатное солнце, затем сверил еще раз свои наручные золотые швейцарские часы с показаниями корабельного хронометра. Редер в тот момент казался задумчивым, он ждал авиацию. В это самое время со стороны заходящего солнца показались немецкие самолеты, о чем сразу доложили на мостик сигнальщики. Прибыла долгожданная воздушная поддержка, опоздав всего на три минуты. Редер прекрасно знал, что без корректировки с воздуха в сложившейся ситуации ему не обойтись. Иначе дорогостоящие крупнокалиберные снаряды будут попросту истрачены зря. Потому он медлил. Но, Геринг на этот раз не подвел главнокомандующего кригсмарине. И гросс-адмирал скомандовал артиллеристам приготовиться к стрельбе.

На выбранном расстоянии обстрела точно поразить цели стрельбой с кораблей без дополнительной корректировки не представлялось возможным хотя бы потому, что они находились за линией горизонта. И визуально контролировать попадания прямо с борта линкора не получалось. Радары тоже никак не помогали различать тщательно замаскированные береговые батареи русских. Потому, как только небесный флот старины Геринга пришел на помощь, с кораблей стартовали и собственные гидросамолеты-корректировщики. И лишь когда их пилоты передали по радио, что видят сооружения русской базы, Редер приказал начать пристрелку по берегу главным калибром. Вскоре флагманский линкор содрогнулся от своего же залпа, когда, разрывая тишину летнего вечера, заговорили все восемь тяжелых орудий «Тирпица». А следом, вторя им, загрохотали и девять пушек «Шарнхорста».

Глава 20

Эрих Редер мыслил стратегически. В его новом плане противодействия военному флоту Советского Союза на Балтике, набег «Тирпица» и «Шарнхорста» на Ханко являлся лишь одной из частей большой военно-морской операции «Ход ферзем» с участием главных сил кригсмарине, задуманной гросс-адмиралом буквально на ходу. Потому он рассматривал этот поход, как рутинное событие войны, не ожидая пока от действий своей эскадры какой-либо яркой победы, меняющей расклад сил на Балтике. Происходящее мыслилось Редеру всего лишь обыкновенным артиллерийским налетом на базу противника. Большего ожидать он и не мог, поскольку необходимого планирования произведено заранее не было, да и достаточных ресурсов не имелось в наличии. Ведь ресурсы для подобных мероприятий флота надлежало готовить заранее. А характер нынешнего похода основывался на чистой импровизации, навязанной Редеру фюрером.

Конечно, Редер понимал, что следовало бы подкрепить действие эскадры главных сил кригсмарине против береговых объектов русских высадкой десанта. Но, десантную операцию на Ханко, во-первых, никто не готовил, а во-вторых, для ее проведения у немецкого военно-морского командования в этот момент не имелось ни сил, ни средств. Ведь все они и без того были брошены на подготовку к десанту на Моонзунд. И этот план выглядел гораздо более реалистичным. Штурмовать архипелаг через Ирбенский пролив, опираясь на Курляндию, казалось вполне посильной задачей, а вот высаживать немецкий десант на достаточно отдаленный и хорошо укрепленный полуостров Ханко не представлялось возможным, тем более, после потери всех баз на юге Финляндии.

Редер успокаивал себя теми доводами, что русская база на Ханко имела многочисленные инженерные оборонительные сооружения и артиллерию, способную разгромить десант еще на подходе, а потому рисковать немецкими десантниками, даже если они и имелись бы в распоряжении, сейчас не стоило вовсе. Другое дело, постараться уничтожить артиллерией не только крупнокалиберные орудия береговой обороны, но и военные аэродромы на полуострове, с которых русские самолеты оказывают поддержку тому же Моонзунду и контролируют все устье Финского залива.

Эта задача казалась вполне по силам и не терпела отлагательств по причине того, что самолеты русских могли на самом деле угрожать кораблям эскадры. В отличие от советских береговых орудий, которые не имели технической возможности достать своими снарядами до «Тирпица» и «Шарнхорста», маневрирующих от берега достаточно далеко. К счастью для немецких артиллеристов, взлетные полосы обоих аэродромов находились недалеко от берега. Потому Редер ставил боевую задачу вывести их из строя тяжелыми снарядами в первую очередь. В этом деле должна была помочь и немецкая бомбардировочная авиация.

Приурочив начало обстрела русской базы к прибытию самолетов люфтваффе, гросс-адмирал возлагал большие надежды на немецких летчиков. По договоренности с командованием бомбардировочной эскадры, пилоты должны были сбрасывать в район советских аэродромов на Ханко, как и на прочие заранее намеченные цели, зажигательные бомбы, чтобы огни пожаров, в свою очередь, служили подсветкой этих целей, хорошим ориентиром для экипажей гидросамолетов-корректировщиков. А на всех четырех самолетах, запущенных с кораблей эскадры, находилось по артиллерийскому наблюдателю, каждый из которых был опытным флотским офицером-артиллеристом и должен был по радио корректировать попадания с кораблей по объектам противника. По плану Редера, сначала немецким кораблям предстояло обстрелять два советских аэродрома, а уже затем перенести огонь на береговые батареи.

Прикрытие «Тирпица» и «Шарнхорста» гросс-адмирал поручил командиру крейсера «Кельн», капитану цур-зее Фридриху Хюфмейеру, который лучше всех проявил себя в недавнем сражении с большевистскими кораблями. В распоряжении Хюфмейера находились, помимо «Кельна», все оставшиеся с эскадрой эсминцы. Отряд легких сил выдвинулся вперед, чтобы не допустить внезапной атаки на немецкие линейные корабли советских эсминцев, а также торпедных катеров и подводных лодок. К тому же, корабельная зенитная артиллерия крейсера и эсминцев из отряда Хюфмейера должна была помочь при отражении атак русской авиации. В то же время, Редер предупредил, чтобы командир легких сил не выдвигал свои корабли слишком далеко вперед, потому что имелась вероятность попасть на минные заграждения, выставленные русскими на подходах к своей базе.

Тяжелые немецкие корабли начали стрелять на ходу в двадцать узлов с расстояния в тридцать один километр, находясь южнее Ханко и держа курс на восток. В это время самолеты люфтваффе разделились. «Мессершмидты» вступили в воздушный бой с краснозвездными «ишачками», а двухмоторные «Хенкели» и пикирующие «Юнкерсы» атаковали аэродромы бомбами. Редер не имел достоверных сведений о расположении зенитных батарей на Ханко, а если бы и имел, то неточный огонь главного корабельного калибра с большого расстояния обладал таким разбросом, что точно поразить их не представлялось возможным, а потому немецкие бомбардировщики над сушей сразу попали под плотный огонь советского ПВО. Несколько сбитых машин упали на военный городок, вызвав дополнительные пожары.

Дюжина советских бомбардировщиков все-таки успела взлететь, устремившись к немецким кораблям, но их встретил зенитный огонь крейсера и эсминцев. К тому же, подоспели и немецкие истребители. И только четыре русских бомбардировщика смогли прорваться к линейным кораблям. Но, зенитчики «Тирпица» и «Шарнхорста» не позволили им сбросить бомбы точно. Произведя бомбометание в воду, два советских бомбардировщика загорелись и вскоре рухнули в море, а еще два смогли уйти в сторону суши. Разрывы обдали водой и осколками немецкие корабли, но не смогли нанести им сколько-нибудь серьезных повреждений.

Асы люфтваффе тоже оказались не слишком результативными. В облаках частых разрывов зенитных снарядов немецкие бомбардировщики сбрасывали свои бомбы на удачу, куда попадет, лишь бы поскорее избавиться от взрывоопасного груза и повернуть назад. Беспорядочные взрывы зажигательных бомб привели вскоре к абсолютно хаотическому горению на берегу. В результате чего корректировщики на гидросамолетах не могли уже распознавать цели. Очаги возгораний, вопреки ожиданиям, находились совсем не в зоне аэродромов, а значительно правее и левее, в стороне от взлетных полос. Отчего стрельба линейных кораблей совсем не отличалась эффективностью.

Правда, один из корабельных снарядов попал удачно, вызвав детонацию какого-то склада, переросшую в сильный пожар. Но это еще больше усугубило ситуацию с прицеливанием, потому что плотный черный дым от пожара разносился ветром над береговыми батареями, создавая над ними естественную дымовую завесу и загораживая обзор корректировщикам. Поэтому дальнейший обстрел береговых объектов велся все больше полагаясь на удачу. К тому же, из четырех гидросамолетов с корректировщиками русские умудрились сбить два. «Тирпиц» вел огонь левым бортом, а «Шарнхорст» следовал за мателотом в кильватер и повторял залпы вслед за линкором. Спустя полчаса боя, Редер приказал выполнить разворот на обратный курс. Орудия на короткое время замолчали, потому что было необходимо вновь разворачивать башни главного калибра на противоположный борт и прицеливаться. Но, вскоре оба корабля продолжили обстрел полуострова, двигаясь уже курсом на северо-запад.

Русские орудия береговой обороны все это время вели интенсивный ответный огонь, вот только добить снарядами до немецких кораблей у них никак не получалось. Из-за чего работа советской артиллерии с Ханко имела характер заградительной стрельбы, поглощающей большое количество боеприпасов и создающей сплошную шумовую завесу, но не приносящей никаких попаданий по противнику. Убедившись в бесполезности своей артиллерии на выбранном немцами расстоянии обстрела, командование базы послало в атаку на вражескую эскадру торпедные катера и снова, второй раз за день, задействовало эсминцы. Отчего в вечернем воздухе над мостиком флагманского «Тирпица» опять повисло напряжение настоящего морского боя. Русские торпедные катера бодро выметнулись из прибрежных шхер, устремившись в атаку на немецкие корабли. А эсминцы следовали за ними. И, разумеется, свою боевую задачу пытались выполнять советские подводные лодки.

* * *

«Щука» с бортовым номером 323 не могла догнать немецкую эскадру. Субмарине не хватало скорости хода даже в надводном положении. Тем не менее, капитан-лейтенант Федор Иванович Иванцов продолжал преследование вражеских кораблей. После того, как враги скрылись за горизонтом, командир подлодки приказал всплывать и идти следом полным ходом. На мостике рубки сразу заняли места наблюдатели. Капитан-лейтенант опасался вражеской авиации, но ее пока видно не было. Зато вскоре восточнее послышались звуки выстрелов корабельных орудий. Радист доложил, что, судя по радиоперехвату, начался бой легких сил с немецкой эскадрой. Звуки канонады, доносящиеся с востока, тоже указывали на это. Федор Иванович приказал следовать прежним курсом на восток.

Пока противоборствующие эскадры занимались взаимными обстрелами и атаками, подводная лодка тихонько подкрадывалась к месту сражения. К счастью, немецкие самолеты так в небе над ней и не показались. Наконец-то сигнальщики снова заметили дымы на горизонте. И капитан-лейтенант вгляделся в ту сторону сквозь оптику своего бинокля. Остальные немецкие корабли, как и те советские силы, с которыми велся бой, находились где-то за горизонтом. И капитан-лейтенант их видеть не мог. Поэтому все его внимание поглотили два главных вражеских корабля, чьи зловещие силуэты вырисовывались на грани горизонта. Иванцов дал команду начать погружение и следовать далее на перископной глубине. Федор Иванович задумал подобраться к «Тирпицу» или «Шарнхорсту», чтобы атаковать торпедами один из линейных кораблей с тыла, пока они заняты боем с советскими надводными кораблями. Иванцов уже предвкушал, что за такую атаку сразу получит звание героя Советского Союза и повышение по службе.

Вот только оба бронированных гиганта кригсмарине не прекращали маневрировать по водной поверхности на двадцати узлах, а подлодка приближалась всего на восьми. И потому никак не могла подойти на расстояние, приемлемое для торпедной атаки. А тут еще и авария неожиданно случилась на борту, замкнуло что-то в цепи питания электродвигателя. Виной была некачественная и отсыревшая проводка. Пришлось некстати останавливаться и всплывать с риском быть обнаруженными, чтобы отключить электропитание и заменить пару проводов. К счастью, повреждение не привело к серьезному возгоранию, а электромеханики устранили неисправность довольно оперативно. Вот только время было безвозвратно упущено. Теперь все надежды догнать немцев и атаковать их у Иванцова рассеялись. Тем более, что после морского боя с кораблями Краснознаменного Балтийского флота «Тирпиц» и «Шарнхорст» продолжили движение куда-то дальше. Отвернув на юго-восток, они вскоре скрылись за горизонтом.

Через некоторое время с востока показались дымы других кораблей, которые приближались. Солнце уже опускалось на западе, завершая летний день золотистыми бликами на воде, но видимость по-прежнему оставалась прекрасной, когда капитан-лейтенант рассмотрел в бинокль, что в поле зрения вошли два немецких эсминца, каждый из которых буксировал поврежденные корабли. Один из эсминцев тянул на буксирном тросе своего собрата, верхняя часть которого сильно пострадала в бою. А второй тащил целый крейсер, имеющий сильный дифферент на корму. По очертаниям это был «Эмден». И тут ошибки быть не могло. Из чего Иванцов сделал вывод, что немцам в морском бою крепко досталось. Обстоятельства давали капитану-лейтенанту новый шанс отличиться. Тем более, что этот странный эскорт двигался курсом на запад, прямо на подводную лодку. Быстро оценив ситуацию, Федор Иванович вновь скомандовал погружение.

Субмарина пошла встречным курсом. Теперь все зависело от того, как быстро на вражеских кораблях заметят подлодку. Тут опять «Щуке» повезло. Немцы заметили ее перископ только в момент торпедной атаки, произведенной из носовых аппаратов. Четыре торпеды уже пошли к целям, когда тот, кто командовал немецкой корабельной группой, отдал команду отворачивать в противоположные стороны. Юркие эсминцы, конечно, легко могли уклониться от торпед. Но, в данном случае, их маневренность сковывали буксирные тросы. И, резко дернувшись в стороны, они лишь подвернули под торпеды те неуправляемые корабли, которые буксировали, подставив их под удар.

Первая из торпед прошла мимо, вторая же врезалась в поврежденный немецкий эсминец, оторвав ему взрывом половину носа. Третья, как и первая, тоже никуда не попала. Зато четвертая взорвалась, угодив в середину поврежденного крейсера, что создало в его подбрюшье дыру очень значительных размеров. Получив торпедные попадания, эсминец и крейсер начали тонуть. Эти два корабля, поврежденные в бою, уже и без того имели неважный запас плавучести. Ко дну «Эмден» и «Герман Шеман» пошли быстро. А буксирные тросы, заведенные на них, очень мешали двум неповрежденным эсминцам, «Рихарду Байцену» и «Фридриху Экольду», начать немедленное преследование большевистской субмарины. Потому Иванцов, зафиксировав попадания двух торпед из четырех, не стал дожидаться погони, а приказал погрузиться на глубину и уходить, кардинально изменив курс, пока на эсминцах не разобрались с буксирными концами.

* * *

Если капитан-лейтенант Иванцов пытался догонять вражескую эскадру на своей «Щуке», чтобы атаковать немецкие корабли с тыла, то три другие советские субмарины пробовали произвести атаку на встречных курсах. Впрочем, проблемы с недостаточной скоростью у них имелись точно такие же, как и у подлодки Иванцова. К тому же, первоначальное направление движения вражеской эскадры было иным, чем тот курс, на который легли немецкие корабли после морского сражения с легкими силами КБФ.

Давая боевое задание командирам субмарин из отряда «Красных акул», Лисину и Петрову, кавторанг Грищенко считал, что противник не изменит курс, выйдя на траверз полуострова Ханко строго с запада. Но, получилось так, что после боя немецкая эскадра повернула южнее. Если на встречных курсах у подлодок имелись неплохие шансы на проведение атаки, то маневр немцев, разумеется, затруднял для подводников выход на дистанции, позволяющие атаковать торпедами. Вскоре стало понятно, что ни «С-7», ни «Л-3» не успеют настигнуть противника. И только у «Щ-307», которая заходила с востока, имелся какой-то шанс. Успешность атаки зависела от командира подлодки Петрова, от сорока человек его команды и, конечно, от удачи.

Как и приказал Грищенко, «Щ-307» отправилась навстречу врагам в надводном положении, выжимая самый полный ход из своих дизелей. Наблюдатели на мостике наверху рубки вовсю крутили головами, вот только вражеские самолеты все равно заметили поздновато. Подводники успели задраить люки, но не успели погрузиться до того момента, как на субмарину налетели «лаптежники» с черными крестами на крыльях. Несколько бомб упали рядом.

От разрыва одной из них подводная лодка содрогнулась всем корпусом. Внутри погас свет, а люди попадали от удара, но быстро спохватились, поднялись на ноги, включили электрические фонарики, потирая ушибленные места. К счастью, все остались целы, но оборудование после взрыва вышло из строя, лодка была обездвижена, а боевое задание сорвалось. Им еще повезло, что вражеские пикировщики улетели, вовремя отогнанные «сталинскими соколами» на «ишачках». Вот только субмарину теперь предстояло буксировать на ремонт.

Глава 21

С тяжелым сердцем Эрих Редер уводил немецкую эскадру от Ханко. Единственным утешением для него служили пожары, вспыхнувшие во многих местах на берегу после бомбардировок люфтваффе и обстрела полуострова с кораблей. Вот только было неясно, насколько существенный ущерб нанесен русской базе. А потери кригсмарине точно оказались значительными. Несмотря на то, что вторую атаку большевистских эсминцев и торпедных катеров немецкой эскадре отбить удалось, потопив три торпедных катера и вызвав пожар на лидере «Минск», русская подлодка сумела подобраться к буксируемым немецким кораблям. И торпеды этой субмарины достигли целей. Крейсер «Эмден» и эсминец «Герман Шеман» пошли на дно. Хорошо еще, что экипажи на них к этому моменту уже отсутствовали, а на борту находились лишь немногочисленные аварийные команды. Благодаря этому обстоятельству, новых больших потерь в людях не последовало.

Теперь Редеру предстояло объяснять фюреру потерю уже двух легких крейсеров и двух эсминцев, что делало результат всей операции против Ханко весьма сомнительным. Поскольку русские потеряли за этот день меньше. Немецким морякам удалось потопить только большевистский крейсер, лидер эсминцев и три торпедных катера. За два легких крейсера и два эсминца цена не равная. Проигрыш по сути. И это при том, что в огневой мощи имелось явное преимущество немецкой стороны. Видимо, капризная фортуна отвернулась от кригсмарине в этот неудачный день. Единственным оправданием должны были послужить фотографии пожаров на полуострове, сделанные с самолетов. Впрочем, потери среди немецких летчиков, понесенные в ходе налета, тоже совсем не радовали гросс-адмирала. Помимо нескольких истребителей и бомбардировщиков, присланных Герингом, эскадра главных сил кригсмарине потеряла почти все свои гидросамолеты, опытных пилотов и артиллерийских офицеров-корректировщиков.

Немецкие корабли уходили в сумерках курсом на Готенхафен. Там предстояло пополнить боезапас и устранить мелкие повреждения. Глядя на спокойную, почти что штилевую поверхность моря с ходового мостика «Тирпица», Эрих Редер успокаивал себя тем, что, несмотря на потери и отсутствие военной удачи, никакого разгрома все-таки не случилось. Конечно, потеря двух легких крейсеров плохо скажется на боевой мощи эскадры, но это досадное обстоятельство гросс-адмирал планировал купировать, собираясь задействовать на Балтике один из тяжелых крейсеров.

Что же касается потери пары эсминцев, то после сражения при Нарвике, состоявшегося чуть больше года назад, когда военно-морской флот Германии лишился сразу десяти эсминцев, к неудачам с этим классом кораблей Редер уже притерпелся. Но, каждый из потерянных кораблей засел в его памяти. «Вильгельм Хайдкамп», «Вольфганг Ценкер», «Георг Тиле», «Бернд фон Арним», «Эрих Гизе», «Ганс Людеман», «Эрих Кельнер», «Дитер фон Редер», «Герман Кюнне» и «Антон Шмидт» — всех их постигла неудача, но свою задачу они выполнили, высадив десант на севере Норвегии. Британцы, появившиеся с опозданием возле Нарвика, просто лютовали. Хотя и они не отделались легко, потеряв там свои корабли.

Немецких моряков застигли врасплох в Нарвик-фьорде, но они храбро отбивались. «Хайдкамп», «Шмидт», «Кюнне» и «Людеман» стояли в портовой гавани. «Тиле» и «Арним» находились в южном Балланген-фьорде. А «Гизе», «Ценкер» и «Кельнер» стояли в северо-восточном Херьянг-фьорде. Эсминец «Редер», завершив ночной дозор, вернулся в 5:20 утра, встав на якорь на рейде. Как нарочно, случился снегопад с очень ограниченной видимостью. Потому английские эсминцы «Харди», «Хантер», «Хевок», «Хотспер» и «Хостайл» и не были замечены вовремя. Ориентируясь с помощью радаров и эхолотов, они подкрались ко входу в гавань в половине шестого и дали залпы торпедами по неподвижным немецким кораблям.

«Вильгельм Хайдкамп» получил торпеду в кормовой погреб боезапаса, отчего корабль сразу начал тонуть. На нем от взрыва погиб командующий немецкой флотилией капитан цур-зее Фридрих Бонте и весь штаб. Одновременно с этим «Антон Шмидт», получив две торпеды, переломился пополам. «Кюнне», «Людеман» и «Редер» ответили из орудий. А еще «Редер» выпустил веером шестерку торпед. Впрочем, результатов добиться не удалось. Фортуна в то утро явно благоволила британцам.

Не только торпеды, но и пушки англичан оказались точнее. Британские снаряды попали в эсминец «Ганс Людеман», выведя из строя первое орудие и создав опасное возгорание из-за которого пришлось затапливать орудийный погреб. «Дитеру фон Редеру» повредили орудия, пробили топливную цистерну и разбили якорные клюзы, отчего он отходил к берегу с выпавшим якорем, волочащимся по дну. На «Германе Кюнне» вышли из строя обе турбины. Все это позволило англичанам беспрепятственно потопить в гавани восемь транспортов. Но, при попытке уйти, они напоролись на оставшиеся немецкие эсминцы. «Ценкер», «Гизе» и «Кельнер» атаковали англичан с севера, а «Арним» и «Тиле» подошли с юга.

В бою, начавшимся в семь утра, британский флагманский эсминец «Харди» сразу оказался под огнем. Немецкие снаряды попали в ходовую рубку, разбили носовые орудия, а также взорвали котельное отделение, отчего «Харди» пришлось выбрасываться на берег, чтобы не затонуть. Командир английской флотилии эсминцев Уорбертон Ли был смертельно ранен. «Хантер» и «Хотспер» пылали от попаданий, но сохранили ход. Немецкие эсминцы «Георг Тиле» и «Бернд фон Арним» тоже получили повреждения от огня англичан. При этом «Тиле» удалось поразить торпедой «Хантер», который потерял управление, врезавшись в «Хотспер».

На помощь столкнувшимся эсминцам поспешили «Хевок» и «Хотстайл». Они сходу вступили в перестрелку. «Хотсперу» удалось освободить свой поврежденный нос из кормы «Хантера», отчего последний затонул. А «Хевок», «Хотспер» и «Хотстайл» ретировались. Последние немецкие эсминцы погибли там у Нарвика, не выдержав противостояния с превосходящими силами противника, когда подоспела английская эскадра, возглавляемая линкором «Варспайт» под флагом вице-адмирала Уильяма Уитворта. И оставшиеся немецкие эсминцы были обречены. Но, они сражались героически до конца. Чего Эрих Редер не мог сказать про состоявшееся сражение возле Ханко.

* * *

Встретив сына в штабе флота, забрав у него отчет о береговой обороне Моонзунда и поинтересовавшись, не болит ли его рана, отец вкратце рассказал Саше про состоявшуюся атаку «Тирпица» и «Шарнхорста» против советской базы на полуострове Ханко. Потом Евгений Лебедев запер свой большой кабинет, сдал его под охрану и предложил прогуляться пешком. Отец сообщил Александру, что Наташа находится сейчас в квартире вместе с матерью. После трагического обрушения дома на Петроградской стороне, всех жильцов, оказывается, переселили в маневренный жилой фонд. И теперь семья временно квартировала в двух комнатах большой коммуналки на Невском проспекте, который сейчас назывался «Проспект 25-го Октября».

Когда они вышли из здания адмиралтейства, время стояло позднее, вокруг уже стемнело, хотя по-настоящему темнота не наступила, поскольку белые ночи еще не совсем иссякли. В сгустившихся сумерках зажглись редкие и тусклые электрические фонари на столбах. Они не шли ни в какое сравнение с ярким уличным освещением двадцать первого века, но, тем не менее, достаточно освещали тротуар, чтобы не спотыкаться. Горел свет и в окнах домов, а также в витринах магазинов. Никакой светомаскировки не применялось, да и общественный транспорт ездил. Несмотря на позднее время, мимо них проезжали трамваи и даже троллейбусы. Сновали и довольно многочисленные прохожие. Комендантский час в городе отсутствовал, хотя на перекрестках дежурили милицейские наряды, а вдоль улиц прохаживались военные патрули, состоящие из курсантов, благодаря чему криминал затих и не высовывался дальше подворотен.

Отец объяснил эти перемены тем, что дух ленинградцев в условиях военного времени необходимо поддерживать на высоком уровне, вот городское партийное руководство и решило проблему, пойдя навстречу пожеланиям трудящихся. Ведь промышленность города работала теперь в три смены, претворяя в жизнь лозунг «Все для фронта, все для победы». И потому, как рассказал отец, чтобы избежать волнений в среде трудовых коллективов, он подкинул городскому руководству мысль обеспечить жителям крепкий тыл, как образец для всей страны, на который нужно равняться, чтобы любой рабочий имел все возможности для того, чтобы не опаздывать на работу, решая свои бытовые вопросы без ущерба для рабочего времени.

Эту новую концепцию удалось протащить через голову Жданова, который ничего не хотел менять, потому что опасался любых лишних инициатив. Но, благодаря все более крепнущему влиянию отца в высших партийных кругах, его предложение о рационализации быта ленинградских рабочих утвердили в Москве на самом верху. Ведь ни для кого не секрет, что график работы всех учреждений, обеспечивающих услуги для трудящихся, раньше был составлен не совсем удобно. Вот и получалось, что работающий человек никуда не успевал. Теперь же с этими неудобствами в Ленинграде покончили. В этом случае получилось, что война не помешала, а, наоборот, подтолкнула кое-какие рациональные социальные преобразования.

Так что с транспортом в городе, несмотря на войну, навели полный порядок. Правда, очень много автобусов отправили для нужд фронтов, но их успешно заменили увеличенные маршруты троллейбусов и трамваев, а также продление графиков их движения почти до круглосуточного. Продлили и работу всех продовольственных магазинов, заставив торгашей тоже работать посменно, что сразу резко уменьшило очереди. Теперь трудовой народ мог по дороге с работы купить все необходимое без ажиотажа. Военная угроза городу отсутствовала, ведь проигравшая и наполовину оккупированная советскими войсками Финляндия более ничем Ленинграду не угрожала, да и фронт в Прибалтике от города Ленина пока что проходил достаточно далеко.

На свежем воздухе в тот вечер отец разоткровенничался, выйдя далеко за рамки того, что обыкновенно должен говорить красный комиссар:

— Сегодня у нас был очень трудный день. В бою с превосходящими силами врага наш флот понес тяжелые утраты. Противник потопил крейсер «Максим Горький» и лидер «Ленинград», а также три торпедных катера. Погибло много краснофлотцев. Наши легкие силы сопротивлялись героически, бились из всех сил с немецкими легкими крейсерами и эсминцами, отомстив за товарищей, но толком ничего не смогли сделать против германских линейных кораблей. Даже прорваться к ним близко не сумели. Но, пойми, Саша, наш флот на Балтике и не предназначен для открытого противостояния с такими кораблями, как «Тирпиц» и «Шарнхорст». Сам посуди, костяк флота со старыми дредноутами достался нам от царских времен. Конечно, после революции мы, большевики, все это время пытались развивать промышленность и налаживать кораблестроение, но линкор, подобный немецкому «Бисмарку», построить так и не сумели. Хотя и были у нас планы строительства новых больших линкоров типа «Советский Союз». Заложили их даже на верфях и строительство начали, но не успели к войне, потому что на все молодому нашему государству рабочих и крестьян силенок не хватило. Не дали нам враги достаточно времени, а всего каких-то двадцать лет передышки получилось, если от гражданской войны считать до этой.

С армией, кстати, у нас такое же положение, как и с флотом. На ее перевооружение тоже не хватило предвоенных лет. Да и перегибы были, сам знаешь. И потому мы проигрываем пока. Немцы хорошо подготовились к войне с нами, они оснащены отлично, да еще и боевой опыт имеют. Порядок, опять же, у них, а у нас разгильдяйство часто бывает, такая уж природа у нас. Далеки еще наши люди от идеалов. Строительство социализма в стране только начинается. Сам понимаешь, что для истории наши первые пятилетки — это не срок.

— С другой стороны, немцы за шесть лет, с 1933-го по 1939-й с колен встали, да заново, можно сказать, создали флот и армию после поражения в Первой мировой, — вставил Александр.

Отец возразил:

— Так немцам легче. У них внутри вековой европейский порядок, которому они с пеленок учат детей. А у нас что? Наш русский авось? Не научили мы еще своих людей порядку. В этом все дело. Потому и приходится нам так тяжело делать полезные для страны свершения, что врожденного порядка нет в наших людях, чувства долга перед страной и народом у многих нет, а есть разгильдяйство, пьянство да воровство.

Раз уж пошел такой серьезный разговор о ценностях русского мира, то и Александр решил высказаться:

— Это все и в будущем так останется. Ничему не научит русский народ даже эта страшная война. Все просрут советские люди. Сами, своими руками разрушат свой Советский Союз, за создание которого такую дорогую цену заплатили кровью миллионов лучших людей. Сдадут без боя всю страну капиталистам за штаны-джинсы, за бутерброды-гамбургеры, за жевательную резинку и кока-колу, за красивые упаковки, да за слащавую либеральную демагогию. Потому нам и победить сейчас нужно стараться с меньшими потерями, чтобы миллионы самых лучших людей для страны сберечь. Если они не погибнут на войне, то и будет кому порядок послевоенный наводить, детей правильно воспитывать, да справедливое социалистическое общество выстраивать без воровства и разгильдяйства.

А если снова погибнут сейчас все эти миллионы храбрейших и достойнейших, то и некому будет настоящим социалистическим строительством заниматься после войны. И, хоть Советский Союз и победит Германию, но вместо развитого социализма мы получим после войны профанацию и предательство элит, обернутое во внешнюю шелуху правильных лозунгов, в которые люди постепенно перестанут верить, глядя на образ жизни собственных руководителей. И чем дальше, тем больше красивые слова о всеобщем народном счастье начнут расходиться с делами партийных руководителей, что и приведет снова страну к распаду. Потому все нужно делать возможное уже сейчас, ради того, чтобы не произошло подобное в будущем. И одновременно стараться надо, чтобы наши люди лучше жили. Так что считаю правильным, что ты помог, несмотря на войну, жизнь ленинградцев улучшить. И по всей стране надо стараться распространять такой опыт.

Евгений Лебедев смотрел на сына внимательно. И Александр заметил в нем странную перемену. Саше показалось, что отец не только стал относиться к нему, как к равному, но и начал всерьез воспринимать сказанное, прислушиваться к рассуждениям сына, к его советам и прогнозам, о чем раньше и помыслить Саше было бы невозможно. Ведь отец казался всегда таким самоуверенным! И только в этот момент Александр понял, что просто раньше Лебедев-старший относился к сыну, как к несмышленышу, а теперь видел в нем взрослого, разумного и опытного человека, с которым можно посоветоваться по любым серьезным вопросам. И, выслушав сына, Евгений Лебедев продолжал:

— Так, если бы немцы один на один против нас воевали, то это еще полбеды было бы. Но они же воюют против нас всем своим европейским миром, считай. Половина Франции под немцами. Италия за них воюет, как и Венгрия с Румынией. Норвегия, Польша, Чехословакия, Австрия, Дания, Голландия, Бельгия, Югославия и Греция оккупированы Германией. Испания немцев поддерживает. Так что, считай, почти вся Европа воюет против нас. Так что мы воюем в очень невыгодных условиях. Но, уверяю тебя, как только мы начнем немцам серьезный отпор давать, то и все, кто поддерживает Гитлера, зашатаются. Только вот лидера этой стаи гиен надо сломить для начала. Это как в драке уличной. Если заводилу с ног сбить и начать пинать, то и все остальные хулиганы разбегутся. Так что не имеем мы права уступать Балтику немецкому флоту, каким бы он ни казался сильным. Потому и хочу посоветоваться с тобой, как действовать в такой ситуации. Может, есть у тебя из будущего какие-нибудь рецепты? А то наши Трибуц с Пантелеевым уже паникуют от того, что ничего толкового против «Тирпица» с «Шарнхорстом» придумать не могут.

Глава 22

Над Балтикой опустилась летняя ночь. Эскадра главных сил кригсмарине следовала по спокойной воде в Готенхафен по дорожке из лунного света. В штилевом море отражалось ясное небо с огоньками звезд. Такая спокойная погода редко бывает в этих суровых краях. А в этот раз повезло. Морскую тишину нарушали лишь гул машин, да плеск воды в кильватерных струях. Но, расслабляться никто не собирался. На всех кораблях эскадры команды строго соблюдали дисциплину, заступив на ночную вахту. Даже на кровожадном «Шарнхорсте» и то не бузили. Практические стрельбы главным калибром по противнику несколько разрядили обстановку. Вот только главнокомандующий эскадрой и всем флотом Германии не спал. В своей просторной адмиральской каюте на «Тирпице» Эрих Редер ворочался в постели, тщетно пытаясь найти такое положение тела, которое позволит заснуть. Наверное, это был очередной приступ старческой бессонницы, навеянный стрессом.

Как бы там ни было, а сон все не шел к гросс-адмиралу. В голове его крутились мысли и воспоминания, не давая покоя нервной системе. И снять это нервное напряжение ему никак не удавалось. Ведь завтра утром Редеру предстояло лично объясняться с Гитлером за потерю двух крейсеров и двух эсминцев. И простит ли такое фюрер, еще неизвестно. В самом лучшем случае, вождь Третьего Рейха накинется словесно, оскорбит, устроит моральное унижение престарелому моряку. А ведь Редер относился к критике очень болезненно, что и фюреру, разумеется, было хорошо известно.

В то же время, гросс-адмирал понимал, что его вряд ли отправят под суд, потому что он честно выполнял личный приказ фюрера, отправившись в серьезный морской поход без обычной тщательной подготовки, которая по всем правилам должна предшествовать такому событию. В этот раз все произошло настолько спонтанно, что даже штаб кригсмарине не успел уже ничего толком просчитать. Вот и закономерный результат импровизации. А чего еще можно было ожидать без тщательной разведки и педантичных расчетов? Отсюда и потери. Значит, скорее всего, грядет отставка с должности. Может быть, оно и к лучшему? Выйдет он на пенсию, будет общаться с домочадцами в обстановке комфорта, да выращивать клубнику на своем участке, а также снова получит возможность внимательно следить за спортивными событиями и посещать футбольные матчи. Ведь он когда-то очень увлекался тем, что болел за футболистов. А еще он сможет гулять с собакой и слушать любимую классическую музыку Бетховена и Брамса в филармонии. Чем же плохо? Так, во всяком случае, пытался успокаивать себя Эрих Редер. Вот только то, что флота боевых кораблей может больше не быть в его жизни, пугало Эриха пустотой и бесполезностью возможного будущего. Ведь он посвятил флоту всю свою жизнь.

Внезапно Редер вспомнил, как впервые познакомился с этим самым Адольфом. Это произошло в начале февраля тридцать третьего года в доме у барона Курта фон Хаммерштейна-Экворда, тогдашнего главнокомандующего рейхсвера. Барон пользовался репутацией независимого в своих суждениях человека. Он пытался держаться подальше от политических дрязг, заявляя всем, что слишком ленив и любит больше комфорт, нежели политику и интриги вокруг нее. Будучи достаточно независимым от политических раскладов в стране, он провозглашал служение Германии, а не какой-нибудь из политических сил и их лидеров. За эту независимую патриотическую позицию барона и уважали многие влиятельные люди страны.

Как ни странно, Гитлера и его партию Курт фон Хаммерштейн недолюбливал. Он даже отговаривал президента Германии Пауля фон Гинденбурга от назначения Гитлера на пост канцлера. Потому визит Гитлера в дом Хаммерштейна, да еще и произнесение там перед высшим руководством вооруженных сил программной речи, со стороны Адольфа были рискованной провокацией, рассчитанной на скорейшее привлечение сторонников из среды влиятельных друзей барона. Ведь Гитлер вступил в должность рейхсканцлера всего за два дня до этого и сильно нуждался в сторонниках. И, надо сказать, он в тот день преуспел, заручившись поддержкой многих военных руководителей, пообещав возрождение Германии в виде Третьего Рейха, а также упомянув о предстоящем завоевании нового жизненного пространства для немцев на Востоке. Новый вождь нации произвел в тот раз впечатление и на Редера. Наверное, из-за того, что слова Адольфа звучали вполне убедительно.