Эсминцы против линкоров

Сам Редер имел талант удерживаться на ведущих постах, связанных с флотом, при разных правительствах. Его считали мастером политических интриг. Некоторые думали, что он убежденный монархист, другие видели в нем истинного демократа, третьи подозревали в нем приверженца национал-социализма, но, на самом деле, секрет Редера состоял в том, что он никогда не выступал против политических лидеров и их партийных программ, все его амбиции ограничивались только вопросами возрождения немецкого военно-морского флота. И ради этой задачи он был готов сотрудничать с кем угодно, даже с Гитлером, раз уж этот взбалмошный ефрейтор возглавил страну, хотя, например, расовую теорию фюрера Редер совсем не поддерживал.

* * *

Выслушав отца, Александр вспомнил кое-что интересное про разработки СССР в области безэкипажных катеров волнового управления. И эти известные ему факты как раз напрямую касались перспективного морского оружия Советского Союза, которое предназначалось именно против крупных надводных кораблей противника и не было никакой фантастикой, а уже имелось в наличии. Причем, катера с телеуправлением существовали даже не в виде единичных экспериментальных образцов, а вполне серийных экземпляров, принятых на вооружение еще за несколько лет до войны вполне официально. И эти катера, управляемые радиосигналами, как с торпедами, так и начиненные взрывчаткой, могли сильно пригодиться в сложившейся ситуации.

Имелось в СССР такое Особое техническое бюро, которое разрабатывало интересные изделия военного назначения с самого начала двадцатых годов. Руководил Остехбюро талантливый инженер-изобретатель Владимир Иванович Бекаури. При нем это бюро сделалось настоящим передовым научным центром, занимающимся разработкой перспективных секретных изделий. Бекаури лично занимался не только модернизацией минно-торпедного вооружения, но и разработкой радиотехнических методов телеуправления подрывом взрывных устройств и дистанционным управлением средствами их доставки. Так что Бекаури, фактически, стоял у истоков создания настоящих беспилотников-дронов.

Во всяком случае, морские безэкипажные торпедные катера, управляемые по радиоканалу, успешно испытывались специалистами Остехбюро, начиная с 1924-го года, когда впервые испытали катер-торпеду «Пионер», представляющий собой быстроходное плавсредство, начиненное взрывчаткой и управляемое по радио. Развитие идеи радиоуправления заключалось в том, чтобы управлять массированной атакой роботизированных катеров по радио с эсминцев. К началу тридцатых годов аппаратура управления разработки Остехбюро была достаточно прогрессивной, позволяя не только по радиокоманде выпускать с катеров торпеды или ставить дымовую завесу, но и дистанционно программировать курс торпедного катера на автопилоте с помощью счетно-решающего электромеханического вычислителя и гироскопа. Впрочем, систему радиоуправления, предложенную Остехбюро, правительственная комиссия во главе с Ворошиловым посчитала слишком сложной и дорогостоящей. В серию образцы не пошли, их завернули на доработку. Вот только доработать аппаратуру в Остехбюро не успели, а самого талантливого изобретателя и начальника этой секретной научной организации Владимира Ивановича Бекаури арестовали в 1937-м, да и расстреляли через год, обвинив в шпионаже.

К счастью, одновременно с Бекаури сходную тему разрабатывал другой советский конструктор, инженер-связист Александр Федорович Шорин, директор Центральной лаборатории проводной связи. Помимо военных разработок, он, например, создал систему озвучивания кинофильмов, оптической записи и воспроизведения звуков на кинопленке. Шорин был разносторонним специалистом. Занимался он не только радиотехникой, а и проблемами электроакустики, цветного кинематографа, портативной звукозаписи, даже изобрел буквопечатающий телеграф и организовал массовое производство радиоточек-репродукторов «Рекорд».

Система управления катерами посредством радиоволн, предложенная Александром Федоровичем, оказалась даже дешевле и проще, чем разработанная Бекаури. Отличие системы Шорина заключалось в том, что оператор управлял катером-роботом не с корабля, а с самолета, непосредственно наблюдая с воздуха за его перемещениями. Да и приемо-передающая аппаратура вместе с исполнительными механизмами разработки Шорина оказалась гораздо дешевле в производстве, чем та, которую предлагало Остехбюро. Потому после государственных испытаний, состоявшихся в Финском заливе летом 1931-го года, в которых соревновались роботизированные катера, оснащенные системами волнового управления разработки Бекаури и Шорина, нарком по военным и морским делам Ворошилов одобрил для постановки на вооружение и рекомендовал к производству именно разработки последнего.

Вот только реальное оснащение торпедных катеров передовыми системами управления, превращающими их в беспилотные аппараты, происходило слишком медленно. Электронная промышленность Советского Союза в те годы находилась еще в зачаточном состоянии, потому с заказами на передовую технику справлялась с трудом. Да и параметры конкретных электронных аппаратов, изготовленных на радиозаводах, приходилось «подгонять» вручную специалистам на местах. Комплекты состояли из приемного блока «Вольт», сопряженного с исполнительными механизмами, а также из командного передающего модуля «Кварц». Монтаж этих хрупких и довольно капризных аппаратов требовал от исполнителей большой точности и аккуратности, а регулировщиков-монтажников радиоаппаратуры высокой квалификации в те годы в СССР сильно не хватало. Даже на флоте нужных специалистов имелись считанные единицы. «Вольт» устанавливали на катере. Для этой цели использовали торпедные катера конструкции Туполева, сначала Ш-4, а позднее и Г-5. А модуль «Кварц» размещали на борту самолета. Обычно, на «летающей лодке» МБР-2, которая получала индекс ВУ, что означало самолет волнового управления.

За несколько лет перед войной подобной аппаратурой оснастили больше полусотни торпедных катеров, получив довольно значительную флотилию, распределенную по разным флотам. Проводили даже групповые учения. В Финском заливе летом 1939-го отрабатывали одновременную массированную атаку с применением пары десятков подобных катеров. Вот только эффективного боевого применения их так и не смогли добиться. В «Зимнюю войну» с финнами радиоуправляемые торпедные катера не применяли из-за неподходящих погодных условий. А воевать с Германией на море первоначально, до появления сведений от Александра Лебедева и изменения ситуации, готовились на минно-артиллеристских позициях. Да и флотоводцы, с недоверием относились к торпедным катерам без моряков, опасаясь, как бы они не подвели. Поскольку имелись на учениях прецеденты, когда подобные катера внезапно теряли управление на ходу, например, от того, что вибрация на скорости прерывала контакты где-то в электрических цепях исполнительных механизмов, что приводило к серьезным авариям. Ведь неуправляемый торпедный катер, имеющий на борту две торпеды, да еще и начиненный взрывчаткой, представлял собой серьезную опасность для других кораблей.

Как помнил Александр, на Черном море катера волнового управления (КВУ) пытались пару раз за всю войну применять в качестве брандеров, но единично и неудачно. А на Балтике и вовсе не применяли. Конечно, сыграло роль то обстоятельство, что против Краснознаменного Балтийского флота немцы в тот раз так и не решились действовать своими главными надводными силами. Линкоры на штурм советских баз они не посылали, вполне удовлетворившись тем, что загнали русские корабли многочисленными минными постановками в Маркизову лужу. А слабость авиационной поддержки и господство люфтваффе в воздухе делали невозможным управление с очень уязвимых «летающих лодок» за пределами баз. Но, на этот раз противостояние флотов на Балтике складывалось по-другому. Преимущество немцев в воздухе не было подавляющим. И радиоуправляемые торпедные катера вполне можно было попытаться задействовать против того же «Тирпица». Вот Александр Лебедев и рассказал отцу про то, что боевые дроны, то есть радиоуправляемые роботы-катера, являются оружием очень перспективным, если только их использовать грамотно.

Закончил Саша свой рассказ так:

— Да и сам профессор Шорин сейчас еще жив. В тот раз он осенью умер в эвакуации. Но теперь, похоже, ехать ему туда необходимости не будет. Потому надо срочно задействовать его наработки, привлечь к работе. Пусть модернизирует свою систему телеуправления. Умнейший же мужик и земляк наш! Ведь это он стоял у истоков основания ленинградского ЦНИИ «Гранит». Только тогда, то есть сейчас, насколько я помню, это называется секретный НИИ-10. А еще Шорин организовал, по-моему, в тридцать девятом году, Институт автоматики и телемеханики, который занимался, фактически, технической кибернетикой. Очень важное научное направление на перспективу! Так что обязательно надо поддержать Александра Федоровича морально и материально, дать все возможности для работы. А главное, если использовать для атаки против немецких кораблей эти радиоуправляемые катера, то краснофлотцы не погибнут!

Отец выслушал сына внимательно и кивнул:

— Ты прав, есть у нас такие катера без экипажей. Стоят в Таллине, в Ораниенбауме и в Кронштадте. Вот только аппаратура этого Шорина на них ненадежная, отсыревает она. А когда катер на глиссаде идет, то от постоянных ударов о волны соединения электрические расходятся. Да и не слишком хорошо наши командиры использовать их умеют. Боятся даже. Особенно после того, как были аварии с этими катерами. В последний раз, когда учения мы проводили, из двенадцати катеров только восемь слушались команд оператора с самолета. Два просто заклинили рулями и выписывали циркуляции до тех пор, пока топливо не закончилось, а еще два катера друг в друга врезались и взорвались. Но, идея твоя неплохая. И я тебе, Сашка, даже больше скажу. Возьми-ка ты тогда весь этот дивизион под свое командование, да доведи эти катера до ума. Мне кажется, что вот ты как раз и сможешь лучше всех сейчас подобным соединением управлять. Или я не прав?

— Ну, смогу, наверное, — неуверенно пробормотал Александр.

— Тогда, если не возражаешь, я завтра же протолкну это решение на военном совете штаба флота. Думаю, что, учитывая твой опыт успешной катерной атаки возле Хельсинки, никто возражать не станет. Наоборот, навстречу пойдут и Пантелеев, и сам Трибуц. А то они уже и не знают, что делать с этими катерами. Представь себе, что грамотных командиров на всем флоте нет сейчас для их эксплуатации. Тех, кто изначально руководил этим дивизионом и занимался его техническим обслуживанием, расстреляли в тридцать седьмом. А для того, кого назначили потом на эти должности, слишком сложная и капризная техника оказалась. Вот и простаивали у нас в последнее время все такие катера. Хотели уже издать приказ о демонтаже этого самого управляющего радиооборудования, чтобы начать переделывать их в обычные, — сказал отец.

Пока они разговаривали, дошли уже почти до другого конца Невского, пересекли перекресток с Литейным и вскоре вошли в двор-колодец, где на втором этаже размещалась коммуналка, в которой теперь проживала их семья.

Глава 23

Отец и сын прошли в старый дом постройки середины девятнадцатого века сквозь темную парадную, пропахшую смачным букетом запахов человеческой жизнедеятельности. Лестница оказалась узкой, когда-то, до революции и уплотнения, такими в доходных домах пользовалась прислуга, приносящая господам продукты с рынка и прочую снедь. Евгений Андреевич открыл ключом дверь, и они очутились в длинном коридоре с множеством дверей, в котором горела единственная тусклая электрическая лампочка. Время было ночное, все жильцы, наверное, спали, потому стояла относительная тишина. Лишь из-за некоторых дверей слышался храп да скрипы кроватных пружин. Лебедев-старший отпер еще одну дверь, и отец с сыном переступили порог нового семейного жилища. Посередине комнаты под простой лампочкой, висящей на проводе без всякого абажура, их ждал стол, накрытый белой скатертью и аккуратно сервированный, заставленный разными угощениями, а обе женщины, встречающие их, сразу раскрыли навстречу объятия и расцвели улыбками. Видимо, отец предупредил женщин, что сегодня Саша пожалует, вот и подготовились они к встрече мужа и сына, приготовили угощение. Расцеловав маму и жену, Александр осматривался в новом семейном гнезде.

Нового жилья в молодой стране победившей диктатуры пролетариата строили мало. А по причине продолжающейся индустриализации народного хозяйства все крупные города оказались перенаселены теми сельчанами, которые, не вписавшись в коллективизацию, массово устремились на заработки. Крестьяне, понаехавшие из деревень, быстро превращались в рабочих, а самые талантливые — и в инженеров. Этот процесс шел непрерывно, начавшись вскоре после окончания гражданской и продолжаясь до самой войны с Германией. Приезжие трудовые люди, абитуриенты и учащиеся ВУЗов, наводнили все жилищные площади советских городов, ютясь не только в коммунальных квартирах и общежитиях по несколько человек в одной комнате, но занимая даже коридоры и свободные углы на кухнях квартир. Причем, работники жилищных контор часто подселяли приезжих к уже проживающим семьям, не спрашивая их согласия. Это и называлось «уплотнением».

Когда в годы гражданской войны городские советы впервые начали применять подобные методы подселения жильцов, идеологи революционных преобразований обосновывали новое явление тем, что настала пора искоренить социальную несправедливость, уравняв положение буржуев и мещан с положением простых тружеников. Под давлением революционной общественности, вооруженной не только красивыми лозунгами о равенстве и братстве всех людей, но и «Маузерами» или «Наганами», богатым городским обитателям повсеместно приходилось пускать к себе в квартиры для постоянного проживания тех жильцов, которых городские советы им навязывали. Идея «уплотнения» быстро прижилась в массах, потому что она отражала идеологический посыл в социалистическом обществе именно на общую собственность и на желательное упразднение собственности индивидуальной.

Во время культурной революции конца двадцатых многие советские архитекторы даже закладывали в проекты новых домов квартиры-общежития с общественными уборными, кухнями и ванными. Но, быстро выяснилось, что коммуналки не вырабатывали у жильцов привычек к взаимному уважению и формированию коллективного социалистического сознания, а наоборот, в большинстве случаев, порождали конфликты между людьми. Что особенно наглядно проявилось во время репрессий тридцатых, когда коммунальные соседи массово доносили друг на друга ради надежды заполучить лишнюю комнату, если соседа арестуют. А конфликты на общественных кухнях не только по причинам пьянства и дебошей отдельных личностей, но и из-за какого-нибудь нечищеного примуса, несоблюдения графика мытья пола или немытой посуды, оставленной в раковине, иногда разгорались так сильно, что приводили к убийствам.

К началу сороковых жилищная проблема все так же остро стояла перед руководством страны. Даже в столичной Москве коммуналок развелось великое множество. И Ленинград, разумеется, не был исключением. Кризис с жильем в городе привел к тому, что даже статус руководящего работника совсем не гарантировал быстрого получения отдельной квартиры. В очередях на улучшение жилищных условий люди ожидали годами. А что-то требовать вне очереди для себя любимого считалось не соответствующим негласному кодексу строителя коммунизма и публично осуждалось. Ведь, как доносили слухи, даже сам товарищ Сталин не имел собственного жилья, а проживал в своем рабочем кабинете, где решал проблемы народа с раннего утра и до глубокой ночи, прохаживаясь по кабинету в поношенных сапогах, куря трубку и кутаясь в простую солдатскую шинель, наброшенную поверх скромного френча. Народная молва сообщала, что никакого другого личного имущества отец народов СССР иметь себе не позволял, потому что жил заботами о стране, а не о себе.

Простые советские люди верили красивой легенде о небывалой скромности вождя. Они героически терпели все невзгоды, годами ютясь в крошечных коморках по пять-шесть человек разного возраста и пола. В таких условиях невозможно было не то что выстраивать личную жизнь, но и даже посещать вовремя туалет. Потому что всегда имелись желающие его занять. И далеко не все из жильцов коммуналок думали о других. Мало кто рефлексировал, мучаясь совестью, что использует слишком долго единственный унитаз в огромной квартире. А кое-кто, сидя на нем, умудрялся еще и читать газеты, чтобы, прочитав новости, тут же подтереться ими по причине отсутствия туалетной бумаги. В двадцатых годах унитазы в СССР изготавливали из бетона, а первые фаянсовые унитазы с чугунным сливным бачком на высокой трубе начали массово производить только с 1929-го года. Конечно же, постоянные проблемы вокруг туалета порождали не меньше бытовых конфликтов, чем наличие общей кухни или общей ванной комнаты, если таковая имелась. А были коммуналки и вовсе без ванн, жильцы которых имели возможность помыться лишь в общественной бане. Отчего много народу ходило чумазыми и неухоженными.

Так что семье Лебедевых очень повезло, что их поселили в квартире с ванной, да еще сразу в двух немаленьких комнатах в центре города. Разумеется, контраст с прежней жизнью в отдельной большой квартире оказался разительным. Но, Лебедев-старший, будучи моряком, еще с молодости привык к нелегким условиям службы. Ведь большим начальником он сделался совсем не сразу, а за долгие годы восхождения по лестнице партийной карьеры от простого революционного матроса. Конечно, принадлежность к номенклатуре, воплотившаяся в материальном плане получением отдельной квартиры в доме для партийного руководства на Петроградской стороне, несколько избаловала Евгения Лебедева.

Но, лишившись отдельного жилья по причине падения на их дом немецкого самолета, Евгений Андреевич быстро вспомнил собственную молодость. Что позволило ему приспособиться к новому образу жизни почти безболезненно. Ведь в последнее время из-за военного положения он дома почти и не жил, а лишь приходил к жене ночевать. Да и то не всегда, потому что все чаще оставался в штабе флота и на ночь ради служебной необходимости. В адмиралтействе у него имелась вполне комфортная комнатка для отдыха, примыкающая к кабинету, с удобным диваном, оставшимся еще с царских времен. Да и очереди в туалет, расположенный недалеко от начальственных кабинетов, отсутствовали. А ключи от этого «кабинета задумчивости», оборудованного импортной сантехникой, имелись лишь у высшего комсостава. Круглосуточно находились на службе и вестовые, готовые в любой момент угодить начальству, принести чай с сушками или даже погладить форму. Была там и столовая, где совсем неплохо кормили командный состав.

Служили в адмиралтействе и хорошенькие девушки, занимавшие должности связисток и стенографисток. Некоторые из них довольно откровенно строили глазки такому большому начальнику и, если бы только Евгений Лебедев захотел, то без труда обзавелся бы симпатичной любовницей. Внимание молодых девушек льстило ему, но, не более того. Верность жене он сохранял. Он до сих пор любил свою Аню, несмотря на многие годы, уже проведенные с ней в браке. Да и партийные установки представляли супружескую измену, как повод для разбирательства. А своей успешной партийной карьерой и теперешним положением чуть ли не первого человека на Краснознаменном Балтийском флоте Евгений Андреевич очень дорожил. Морально мараться главный комиссар флота не собирался, обходясь без всяких любовных интрижек и прекрасно зная, что враги и завистники, конечно, имелись и у него. А терять служебное положение он позволить себе никак не мог еще и потому, что с недавнего времени обладал через сына уникальными знаниями о будущем и был твердо намерен менять его в лучшую сторону ради страны, используя все собственные связи и авторитет.

Гораздо хуже воспринимала вынужденный переезд супруга корпусного комиссара. Анна Лебедева, дочь бухгалтера, выбравшая профессию собственного отца, детство которой прошло в относительном мещанском достатке дореволюционного Петербурга, привыкла к комфортной жизни, и теперешние неудобства действовали на нее угнетающе. Пожалуй, мама Саши Лебедева хуже всех из членов семьи переносила коммунальную жизнь, успокаивая себя лишь тем, что явление это временное. Раз их семью поставили на очередь, то и отдельное жилье снова дадут в конце концов, так она себя успокаивала.

А вот жена Александра Лебедева, наоборот, коммуналке даже обрадовалась, потому что для нее это и было привычным местом жительства. В подобных коммунальных условиях прошло все ее детство. До этого переезда, в большой отдельной квартире родителей своего мужа, Наташа все время чувствовала дискомфорт, ощущая себя бесправной приживалкой в богатой семье. Да и у Добрыниных, которые их потом временно приютили, это чувство не оставляло Наташу, даже обострившись еще более. Теперь же ситуация несколько уравняла ее в правах. Так, по крайней мере, она решила для себя, когда все же поддалась на уговоры свекра и заселилась в коммунальную комнату. И получилось так, что им с Сашей досталась вполне неплохая пятнадцатиметровая комнатенка. Она была длинной и узкой, но с высоким потолком и видом из единственного окна на главный проспект Ленинграда.

Родители Саши заселились рядом в двадцатиметровую комнату, правда, их жилплощадь оказалась проходной. Впрочем, сразу сообразили перегородить ее шкафами на две части. Отчего ближе к окну получилась отгороженная спаленка, а между входной дверью и дверью в комнату молодых образовалось достаточное пространство, которое использовалось одновременно в качестве прихожей, гостиной и импровизированной кухни. Так что на тесноту внутри коммунальных комнат семье Лебедевых жаловаться совсем не приходилось. В то время, как их новые соседи ютились в десяти и двенадцатиметровых комнатушках вчетвером, с видами на мрачный двор-колодец, где никогда не показывалось солнце, Лебедевы, можно сказать, занимали царские апартаменты с хорошим видом.

Вся обстановка имела самый простецкий дизайн. Стол дореволюционного вида с венскими стульями, тяжеловесный деревянный комод, книжные полки без стекол с книгами, пара шифоньеров, железные кровати, зеркало в раме, привешенное к стене, да вешалка-стойка с рожками у дверей. Поскольку все прежнее имущество погибло на пожаре в рухнувшем доме, новое пришлось прикупать впопыхах. Анна Лебедева слыла особой прижимистой, как и положено финансисту, потому она и не видела смысла тратиться на дорогую мебель для временного жилища. Помимо всего прочего, в углу на маленькой полочке расположился новенький черный телефонный аппарат. И не общественный, а индивидуальный. Персональная линия, чтобы соседи даже не вздумали занимать важный канал связи. Из явных привилегий руководителя высокого ранга в нынешнем жилище корпусного комиссара осталась, пожалуй, только эта деталь.

Та ночь для молодых пролетела, как одна минута. И все у Саши с Наташей было хорошо, если не считать, что кровать с металлической сеткой ужасно скрипела под ними почти до самого утра, отчего никто в семье, конечно же, не выспался. Да и соседи поутру угрюмо косились на молодых на общественной кухне и в очередях в туалет, а также в ванную. Впрочем, влюбленные не обращали на недовольных соседей внимания, по-прежнему улыбаясь друг другу. Ровно в семь из штаба флота приехал к дому автомобиль, вызванный отцом по телефону, и пришло время расставаться с родными женщинами в очередной раз.

В штабе КБФ с самого утра суетились, бегали по коридорам помощники начальников, курьеры, связисты и вестовые. Кто-то навел шороху или случилось что-нибудь? Но нет. Когда Александр поднялся следом за отцом к адмиральским кабинетам, то сразу выяснилось, что просто Трибуц решил немного пораньше, чем обычно, начать совещание. Объяснял тем, что доклады за ночь пришли из Ханко в полном объеме. И к утру вся картина вчерашнего столкновения с главными силами кригсмарине полностью прояснилась во всех подробностях. Вот командующий флотом и хотел побыстрее выработать дальнейшую тактику действий.

Саша на этот раз оказался в курсе происходящего, потому что отец взял его с собой на совещание флотского начальства. В сущности, он уже был представлен отцом и Трибуцу, и Пантелееву, да и о его успешном рейде на торпедных катерах против финнов в штабе все знали. Так что и не удивился никто. Восприняли его присутствие высшие командиры вполне благожелательно. Вот только он сам до сих пор немного стеснялся находиться среди флотоводцев, отчего и не знал, что говорить, а больше слушал то, что говорят старшие и опытные начальники.

А картина вырисовывалась следующая. Оказывается, один из подводников «Стаи красных акул» потопил вчера сразу два немецких корабля, отправил на дно легкий крейсер и эсминец. Причем, ушел от преследования вражеских кораблей, не получив ни единого повреждения. И все обсуждали невероятно результативные действия этого героя по фамилии Иванцов, командира субмарины с номером «Щ-323». А вот три другие подводные лодки, которые прикрывали Ханко, успехов не добились. И одна из них даже попала под немецкие авиабомбы. К счастью, не затонула, но повреждения получила достаточно серьезные.

Как понял Александр, особенно неприятным сюрпризом для руководства стало то, что двенадцатидюймовые орудия береговой обороны на железнодорожных транспортерах выпустили по вражеским кораблям по полторы сотни снарядов, но не добились ни единого попадания. Стреляли и новые семидюймовые пушки, но с тем же результатом. На совещании определили причину такой нерезультативной стрельбы в том, что разброс слишком большой на расстоянии, выбранном немцами для обстрела, да и противник постоянно маневрировал, но ближе к берегу так и не подошел, опасаясь, по-видимому, минных заграждений. Правда, стрельба немецких линейных кораблей тоже оставляла желать лучшего. Попали они только в минный склад, разнесли тяжелыми снарядами в щебень две пустых казармы, повредили склад амуниции, да уничтожили одно из пятидюймовых орудий береговой батареи вместе с расчетом. Плюс пожары, которые возникли на базе в десятке менее значительных мест и были все потушены к утру.

Что же касается итогов морского боя эскадры легких сил, то прошел он не слишком удачно. Крейсер «Максим Горький» и лидер «Ленинград» пошли на дно, а их экипажи погибли почти полностью. Большой утратой стала гибель контр-адмирала по фамилии Дрозд со всем его штабом, который находился на крейсере. Но и противнику сумели, все же, нанести немалый урон. Крейсер «Нюрнберг» и еще один немецкий эсминец удалось уничтожить. А вот добраться до немецких линейных кораблей нашим силам, прикрывающим базу на Ханко, так и не удалось. В сущности, сумели «Тирпиц» и «Шарнхорст» подойти к нашей базе, безнаказанно обстрелять ее и безопасно уйти обратно. И именно этот факт волновал флотских начальников больше всего.

Глава 24

В тот день, понедельник седьмого июля, над Ленинградом погода стояла ясная. День выдался по-настоящему летним, безветренным и даже жарким. Солнце с безоблачного неба припекало, почти как на курорте. Но, на воде, как всегда, ощущалась прохлада. В летнюю жару даже водяные брызги, вылетающие из-под форштевня и попадающие в лицо пассажиру, казались вполне приятными. Разъездной катер вез Александра Лебедева в Кронштадт, где в ту пору располагался штаб особого отряда торпедных катеров волнового управления.

Новое назначение вместе со всеми необходимыми бумагами молодому капитану-лейтенанту оформили сразу после совещания командного состава. А приказ подписал лично Трибуц. Согласно тексту приложения к этому приказу, командир безэкипажных катеров наделялся особыми полномочиями. Он имел право запрашивать любые материальные ресурсы флота, подбирать в отряд любых специалистов по своему усмотрению, увольнять тех, кто не справляется, менять персонал, исходя из целесообразности, проводить учения и боевое слаживание на акватории Финского залива, а также привлекать к действиям особого отряда авиацию флота помимо тех гидросамолетов, которые уже были за подразделением закреплены. В списке катеров волнового управления значились восемнадцать единиц, а самолетов МБР-2ВУ имелось четыре штуки. Отчитываться за свои действия командир особого отряда должен был напрямую перед руководством штаба флота. И никакие командиры на местах указом для него не являлись.

Довольный новым назначением, Саша смотрел с воды на мирный пейзаж родного города, отмечая про себя, что уже заново привык к предвоенному виду Ленинграда без развязок кольцевой автодороги и скоростного диаметра, а также без всех тех районов высотных жилых домов, которые появились в первые десятилетия двадцать первого века. Да и районов девятиэтажных брежневок и пятиэтажных типовых хрущевок тоже еще не существовало. Даже знаменитые сталинки Московского проспекта, сформировавшие послевоенное лицо города, тоже еще построены не были, хотя строительство их уже началось. А сам проспект пока носил название Международного, но позднее, с 1952-го до 1956-го, будет носить имя Сталина.

В сорок первом году город, конечно, выглядел гораздо скромнее и меньше. Хотя центральная часть со временем менялась мало, но все окраины, разумеется, бурно застраивались. Сейчас до подобного развития городу было еще очень далеко. Пока что Саша мечтал о том, чтобы любимый город смог пережить войну без потерь. Ведь в прошлый раз Ленинград пострадал очень сильно от обстрелов и бомбежек, очень долго восстанавливаясь после войны. Александр хорошо помнил, что до начала восьмидесятых годов в городе еще оставались неотремонтированные жилые дома и производственные здания, стояли кое-где лишь фасады, да несущие стены и выжженная бомбами пустота внутри.

Зато в этом времени вовсю работала промышленность. И заводы дымили многочисленными трубами, загрязняя окружающую среду всем спектром выбросов. Впрочем, здесь об экологии пока никто не заботился, а думали о победе в начавшейся войне, ради которой город уже вовсю трудился круглосуточно, в три смены. А в том Петербурге двадцать первого века большая часть городской промышленности ликвидировалась, а на участках, которые раньше занимали заводы и фабрики, выпускающие полезную и даже уникальную продукцию, эффективные менеджеры строили многоэтажные дома на продажу. Эти руководители капиталистической эпохи, нацеленные на собственную прибыль, нарочно банкротили производства, чтобы вполне официально ликвидировать их, выкупить за бесценок участки, продать оборудование, снести заводские корпуса и начать на их месте коммерчески выгодное строительство. В сорок первом такое в голову никому даже не могло прийти, потому что город имени Ленина был именно передовым индустриальным и научным центром, не менее значимым для страны, нежели Москва. По этой причине и держали город всеми силами, отбиваясь в условиях блокады от немецких войск с юга и финских — с севера. Ведь даже в блокадном кольце город продолжал давать стране свою продукцию, необходимую для фронта.

Как помнил Лебедев, в тот раз городские власти ввели комендантский час с полуночи до четырех уже 29-го июня сорок первого года. Правда, увеличили его только к концу августа, когда перемещение без специальных пропусков по городу запретили с десяти вечера и до пяти утра. Соблюдали и светомаскировку. Теперь же от этих мер отказались сразу после победы над Финляндией в короткой «Недельной войне». Партийное руководство пока сочло не нужным дополнительно напрягать горожан, которые и без того трудились в три смены. Быстрая победа над финнами вызвала в Ленинграде большой патриотический подъем. И горожане начали воспринимать военные действия гораздо более оптимистично. Да и никакой явной опасности для города в данный момент не имелось. До ближайшего фронта под Ригой расстояние составляло полтысячи километров. А небо по направлению к Прибалтике было достаточно надежно прикрыто ПВО и истребительной авиацией. Новые радиолокаторы не оставляли врагу шансов подлететь незаметно.

Конечно, дальняя авиация Германии могла бы попробовать дотянуться до города. Но, большие потери, понесенные во время первых попыток бомбить Ленинград с территории Финляндии, заставляли люфтваффе проявлять осторожность в этом вопросе. Потеряв аэродромы в Финляндии, немецкие бомбардировщики пока не имели возможности долетать до Ленинграда относительно безопасно. А потому Геринг ждал продвижения вермахта поближе. Камикадзе среди немецких пилотов не имелись, а фактор внезапности был утрачен. Русские летчики, наоборот, упорно продолжали свои рейды на Берлин с Моонзунда, несмотря на протяженность маршрута в восемьсот пятьдесят километров. И даже постоянные потери самолетов и экипажей не останавливали «сталинских соколов».

Фронт, конечно, проседал под натиском немцев, постепенно сдвигаясь на восток. Но, опасных прорывов врага пока удавалось избежать, организовав довольно грамотную оборону, отчего война со стороны Германии из блицкрига быстро превращалась в трудное позиционное продавливание советских позиций на очень длинной фронтовой линии, не принося противнику столь значительных успехов, которые имелись у вермахта в прошлый раз. Ведь теперь все направления движения противника по плану «Барбаросса» были известны руководителям СССР, да и меры принять успели, усилив опасные места войсками заранее. А каждый новый день удержания позиций давал возможность советскому командованию подтягивать все новые резервы из глубины страны к линии боевого соприкосновения.

Впереди, по мере приближения, вставал из воды Кронштадт со своими фортами, но без Кронштадтской дамбы, и вскоре катер благополучно доставил Александра на нужный причал в гавани базы Литке, сразу отбыв обратно. Возле этого причала в гавани имени русского мореплавателя и гидрографа стояли пять торпедных катеров Г-5. Внешне они ничем не отличались от обычных, только вот экипажей к ним не приписывали. В наличии, согласно документам, имелась лишь береговая техническая команда, которая эти катера обслуживала и готовила к использованию. Ведь каждый из катеров должен быть перед боевым заданием заправлен топливом, исправен и вооружен. И именно здесь разместилась ремонтная база особого отряда, территория которого расположилась западнее старой крепости, заложенной на южном берегу острова Котлин еще самим Петром Великим. Рядом находилась база обычных торпедных катеров, потому что мелкая гавань для больших кораблей с приличной осадкой не годилась. Территория же, где располагались катера волнового управления, была от основной базы торпедных катеров отгорожена в отдельный участок забором по суше.

На берегу стояло неприметное двухэтажное кирпичное строение, первый этаж которого занимала мастерская с необходимым оборудованием, а наверху находились кабинеты, в которых и размещался штаб подразделения, а также его радиоузел. Никаких людей снаружи почему-то видно не было. А ворота мастерской оказались запертыми. На них выделялась надпись большими буквами «Да здравствует красный военно-морской флот, надежная защита морских рубежей СССР!», сделанная красной краской поверх облезлой поверхности со следами серой корабельной окраски и потеками ржавчины. Закрыта была и железная дверь, ведущая к лестнице наверх. Александр осмотрелся. Казалось странным, что никто его не встречал на секретном объекте. Сразу стало понятно, что службу здесь несли халатно, несмотря на военное время.

Саша подумал, что вот он прибыл на катере ни от кого не таясь, а никакой охраны на объекте не заметил. Похоже, что ее и не было выставлено. Значит, любой диверсант и прочий злоумышленник мог запросто приплыть на территорию для проведения диверсий. По суше, наверное, проникнуть так просто не получилось бы, поскольку объект все-таки огораживал высокий забор с колючей проволокой поверху. Возможно, что и на КПП, расположенном у ворот, кто-то дежурил, но это пока проверить Саша не успел, а само место казалось ему заброшенным, больше напоминая какую-то свалку старой техники.

Впечатление заброшенности усиливали несколько ржавых катеров Ш-4, вытащенных на берег и наполовину разобранных. Дизеля от них, извлеченные и поставленные на деревянные поддоны, ржавели под открытым небом вместе с производственной техникой. Ржавые подъемные краны на причале, экскаватор и трактор допотопного вида, стоящие на берегу, явно не на ходу, вместе с высокой травой и чахлыми кустиками, проросшими между ними, дополняли безрадостную картину царящего запустения.

Александр ужаснулся. Ведь все это теперь составляло его хозяйство, за которое надо нести ответственность. А за всю эту бесхозяйственность и неудовлетворительное несение службы спросят уже с него. Да и где же все эти люди, которые значились в списке личного состава воинской части? Александр покрутил головой по сторонам, убедившись, что местность вокруг него выглядела безлюдной. Он ожидал, конечно, увидеть на новом месте службы какое-нибудь головотяпство, но не до такой же степени!

— Эй, есть тут кто-нибудь? — прокричал капитан-лейтенант. Но, никто не ответил новому командиру, словно никого на территории действительно не было. «Да что они тут все перепились, что ли, до беспамятства?» — недоумевал Саша, пробираясь в направлении КПП со стороны гавани по дорожке между кустов. За длинным одноэтажным строением, напоминающим склад, раздавались чьи-то голоса. Разговоры велись неуставные, о войне и политике.

— Скажи, Петя, они нас победят?

— Кто, Вася?

— Да немцы эти.

— Не. Товарищ Сталин задавит Гитлера. Как пить дать, задавит. И с чего ты взял, что немцы победить могут?

— Так вести плохие с фронта приходят. Немец прет. Моя сестра военврачом третьего ранга служит, так ее вместе с госпиталем из-под Риги эвакуировали к нам сюда в Ораниенбаум. Вот только вчера я с ней разговаривал. Говорит, что раненых столько, что и девать уже некуда. Взрывные травмы у них, да осколочно-пулевые проникающие, а для лечения ничего нет. Запас лекарств в госпитале весь закончился. Даже марли и ваты на всех не хватает. А уж чего раненые рассказывают, так и вовсе страшно пересказывать.

— Ну, понятное дело, война идет нешуточная. В империалистическую мой отец тоже с немцами воевал, так он рассказывал, что и тогда раненых много было. А еще немцы газы отравляющие применяли, травили нашу пехоту. Так и эта война не менее страшная, понятное дело. Вон немцы сколько всего понаделали за два десятка лет. Танковые войска у них теперь самые современные, воздушные флоты, да новые корабли. Но, я в нашу победу верю. Да и в прошлый раз мы почти их одолели, только вот не удалось окончательно додавить, потому что революция состоялась у нас, да и гражданская война началась внутри страны.

— Воинственные они сволочи, эти немцы. А еще и жадные, черти. Все им земли своей мало. Оттого чужую занять норовят. Половину Европы себе отхапали, а все им не хватает жизненного пространства, понимаешь. Потому и полезли к нам. От жадности.

— Ты давай лучше подсчитывай «камни». Вот тебе, «рыба»!

Когда Александр вышел из-за угла, обогнув строение, там обнаружились четверо мичманов, одетых по форме, но без головных уборов, которые сидели на свежем воздухе на лавках напротив друг друга попарно возле деревянного стола, и занимались тем, что «забивали козла» в домино. Увлеченные игрой и разговорами, они даже не сразу заметили Лебедева, который, сжимая свой портфель с документами, наблюдал за ними какое-то время, внимательно рассматривая нарушителей воинской дисциплины. Один из них выглядел огромным курносым детиной с красным лицом, второй, сидящий напротив него, был, наоборот, щуплым, с худой шеей и длинным носом, третий имел шею толстую и короткую, а нос крючком, будучи плотным, но низкорослым, а четвертый с худым лицом и прямым тонким носом сверкал лысиной и нервно теребил седоватые усы. Это и был тот, к которому обращался сидящий напротив обладатель худой шеи и длинного носа, называя Петей. Сам же он звался Васей. Остальные двое до этого, в основном, молчали, но, как только услышали про «рыбу», сразу начали выдавать какие-то шутки вперемешку с матерными словечками.

Характерный запах, исходивший со стороны стола и пустая бутыль с гранеными стаканами, стоящие на столешнице, красноречиво свидетельствовали о том, что эти ребята «приняли на борт» уже немало алкогольного балласта. И Саша решал про себя, что же будет делать с ними. Начинать службу на новом месте с раздувания конфликта ему не очень хотелось. Он прекрасно понимал, что просто и очень быстро исправить все косяки сложившегося положения не получится. Сперва нужно разведать обстановку в коллективе, определить кто главный виновник, а потом уже принять меры, исходя из справедливости. И только после этого обозначить пути для исправления ситуации. Чтобы подобное не повторялось, придется определить средства для улучшения дисциплины, назначить ответственных за исполнение, а дальше смотреть на результаты собственной деятельности и требовать отчеты с подчиненных. Быстрых изменений сложившегося положения ждать не приходилось. Но и оставлять безобразие безнаказанным прямо сейчас было нельзя. Через некоторое время присутствие незнакомого молодого человека в белом кителе с нарукавными нашивками капитана-лейтенанта и с портфелем в руке мичманы все-таки заметили. Они прекратили игру и разговоры, молча уставившись на него.

— Я ваш новый командир. Лебедев Александр Евгеньевич. Назначен сегодня приказом главкома флота. Прибыл на катере прямиком из штаба. Почему дисциплину нарушаете? Что за пьянство на месте службы? Где прежний командир по фамилии Сергиенко? Кто сдаст мне дела? — огорошил их он.

— Так это, Сергиенко сейчас на объекте в Ораниенбауме, — сказал за всех мичманов усатый Петр, а остальные по-прежнему молчали.

— А почему на причале караул не выставлен? С чего так халатно службу несете в военное время? А ну, встаньте и представьтесь по форме! Имя, фамилия, должность! — не удержался Лебедев от повышения тона.

Мичманы подчинились. Нехотя и с ленцой, но все же они бросили на стол свои доминошные «кости», вылезли из-за стола и встали перед ним. Все разного роста и в помятой расстегнутой форме. Начали представляться:

— Николаев Петр Николаевич, начальник спецмастерской.

— Ермоленко Василий Тарасович, начальник связи.

— Романюк Андрей Игнатьевич, начальник парка техники.

— Розенблюм Илья Соломонович, начальник снабжения.

У Лебедева сразу возникло к ним множество вопросов:

— Так, так, собрались за домино одни начальники, значит? Поиграть решили вместо службы? А где же весь личный состав? Куда ваши подчиненные подевались? Чем занимаются, пока вы здесь водку пьете и козла забиваете? И почему штаб и спецмастерская заперты? Ладно, допускаю, что командир на другом объекте, но куда делся начальник штаба?

Глава 25

Мичман Николаев сообщил:

— Арестовали нашего начальника штаба старшего лейтенанта Михайлова позавчера, а нового не прислали пока еще.

— За что же арестовали? — поинтересовался Лебедев.

— А шут его знает, нам из особого отдела не докладывают. Арестовали и все тут. Это в нашей части обычное дело. Наверное, потому что часть наша особо секретной считается. Многих тут арестовали за последние годы. Не он первый и не он последний, — проговорил Романюк.

— Вы на нас не серчайте. У меня сегодня День рождения. Вот и проставился я по старой флотской традиции. Бутылку принес и закуску. Огурчики дома жена замариновала, да пирожки испекла. Хозяйка она у меня хорошая. Ну, выпили немного, закусили, а потом играть в домино начали. А тут и вы прибыли, товарищ командир, — неожиданно сказал Ермоленко.

Лебедев посмотрел на него. Глаза немолодого мичмана, вроде, не врали. К тому же, дату рождения легко проверить в личном деле, так что вряд ли он солгал. Разумеется, это нарушение мичманами дисциплины не оправдывало, но Лебедев немного смягчился, сказав про другое:

— Я смотрю, что тут разруха у вас. Как воевать собираетесь, если хозяйство в таком плохом состоянии?

Вместо Ермоленко ответил Николаев, который выглядел из мичманов самым авторитетным:

— Так здесь у нас только неисправные катера находятся, которые мы чиним потихоньку. Быстро не получается, потому что с запасными частями просто беда. Но, справляемся кое-как, починяем помаленьку. А исправные катера перегоняем в Ораниенбаум. Там испытания проводим. Потому и командир наш, капитан-лейтенант Виктор Иванович Сергиенко, сейчас на том объекте находится. Он выполнение боевого задания обеспечивает. А задача поставлена перед нами подготовить КВУ к применению и перегнать все исправные катера в Таллин. Уже больше половины мы и перегнали туда с начала войны. Большинство подчиненных наших тоже сейчас в Таллине, да в Ораниенбауме еще остались краснофлотцы из береговой техкоманды. Мы же тут почти одни в расположении. Ну, есть еще на территории несколько человек, да караульный взвод резервного экипажа охраняет...

Александр перебил:

— Ага, видел я уже, как охраняют объект. Какого черта расслабились? Забыли, что на фронте каждую минуту люди гибнут? А если бы вместо меня немецкие диверсанты проникли с воды, то всех вас разгильдяев-доминошников на месте и положили бы.

— Но, ведь акватория при входе в гавань охраняется и патрулируется отрядом охраны водного района, — неуверенно пробормотал мичман.

— Может, и так. Только свой собственный объект все равно охранять необходимо. И то, что возле штаба и спецмастерской охраны нет, так это же полный бардак. Первым делом прикажу начальнику караула немедленно выставить пост на пирсе. Сначала хочу посетить КПП, а потом вы покажете мне все, что тут у вас на хозяйстве имеется, — произнес Саша.

Старослужащих сразу удивила манера молодого капитана-лейтенанта замечать недостатки прямо с ходу и желание тут же исправить их, что говорило не столько о его придирчивом характере, сколько об опыте. И подвыпившие мичманы безропотно повели своего нового командира показывать родные пенаты и вводить в курс дела. Приказ о назначении, как и вообще документы, никто у незнакомого капитана-лейтенанта даже не спросил. И этот факт еще больше убедил Лебедева, что порядок в вверенном ему подразделении следует наводить как можно быстрее, потому что бдительность эти береговые начальники служб утратили совершенно.

На самом деле, как узнал Лебедев от мичманов, на месте службы выходы в море катеров волнового управления в последнее время были весьма редкими, в основном, для проведения учений пару раз за год. Обычно, перед майскими и ноябрьскими праздниками. Да и топлива выделялось для катеров совсем немного. А капризы аппаратуры управления КВУ делали ремонты очень частыми. Этому способствовало то обстоятельство, что катера Г-5 на скорости захлестывались волнами даже при незначительном волнении моря, и соленая вода быстро разъедала контактные соединения. При значительных скоростях движения уже при двухбальной волне катер подпрыгивал, словно шел по поверхности стиральной доски. А жесткие удары об гребни волн передавались всему корпусу и оборудованию. На катерах с экипажами приходилось снижать скорость по мере нарастания волнения моря, потому что каждый член экипажа чувствовал сильные удары собственным телом. А на безэкипажных катерах скорость вовремя не снижали, вот и получали плачевную статистику отказов оборудования при эксплуатации.

Западнее Ораниенбаума размещалась старая маневренная база отряда. Она представляла собой стоянку катеров в неглубоком канале с деревянными пирсами и с несколькими бревенчатыми строениями на берегу. Новую базу недавно создали в Таллине. В пригороде столицы Эстонии оборудовали специальную бухточку, а на берегу построили все необходимые здания, даже специальный эллинг. Успели закончить там все работы всего за неделю до начала войны. И вот теперь переводили туда катера. Из восемнадцати перевели уже девять, а также три гидросамолета. Еще четыре катера после ремонта проходили испытания в Ораниенбауме, а те пять, которые стояли в гавани Литке, пока числились в ремонте.

Районы для испытания катеров выбирались мелководные. Те, куда корабли с достаточно большой осадкой заходить не имели возможности. Делалось это для того, чтобы учения катеров не мешали судоходству, но порождало навигационные трудности. Потому что маневрирование на больших скоростях по опасным фарватерам, кишащим мелями и банками с торчащими из дна камнями, требовало отличного знания курсовых маршрутов. Потому случались иногда досадные аварии, когда тот или иной катер разбивался. Те четыре катера Ш-4, которые стояли на берегу в полуразобранном состоянии, оказались жертвами подобных кораблекрушений, которые удалось эвакуировать и вытащить на берег. После происшествий техническая комиссия их списывала. И они подлежали утилизации. Их попросту разбирали на запчасти, используя в качестве доноров для починки других катеров.

Мичманы сетовали на однообразие службы. Все улицы, магазины, столовые и достопримечательности Кронштадта они изучили наизусть, а из-за начала войны их теперь в Ленинград не выпускали без специального пропуска или командировочного предписания, подписанного командиром отряда. Кронштадт получил статус закрытого города, выехать из которого без документального обоснования не удавалось. Даже просто выйти за ворота части позволяло лишь распоряжение командира. Так запросто, как это делал Лебедев, мичманы не имели права передвигаться по акватории. А когда требовалось переправиться на территорию базы в Ораниенбаум, то за ними присылали специальный развозной катер со шкипером, состоящим на службе в особом отделе, который нес ответственность за то, чтобы мичманы никуда по дороге не завернули. Секретность их службы оборачивалась для них житейскими трудностями, когда даже свои семьи в Ленинграде им не удавалось навещать неделями, оставаясь на казарменном положении на территории части. И это являлось еще одним источником падения дисциплины внутри отряда.

Конечно, Лебедев пообещал вскоре уладить вопрос, выписывать пропуска для посещения Ленинграда по мере необходимости. И мичманы, услышав такое обещание, сразу немного приободрились. Но, пожалуй, это являлось самой меньшей из проблем, с которыми Александру предстояло справиться. Отладить четкий механизм службы в коллективе, утратившем дисциплину, представлялось ему весьма непростым делом. К тому же, репрессии привели к тому, что и компетентных специалистов-ремонтников почти не осталось. А оставшиеся ремонтировали материальную часть волнового управления на катерах методом технического каннибализма, используя узлы, снятые с одного катера для ремонта другого. Отчего из пяти катеров, числящихся в ремонте, восстановлению подлежали лишь два. И с этим тоже предстояло что-нибудь делать. Чтобы разобраться с выявленными недостатками и все отладить на новом месте службы, Лебедеву предстояла серьезная и системная работа, которую не удастся завершить за несколько дней.

* * *

Когда «Тирпиц» и «Шарнхорст» швартовались к пирсам Готенхафена, на берегу их встречал оркестр. Бодрый марш разносился над базой. А весь персонал высыпал на причалы. Наблюдая швартовку огромных кораблей, береговые специалисты кригсмарине, а также вольнонаемные рабочие и служащие размахивали разноцветными флажками. Распоряжение устроить кораблям эскадры радостную встречу исходило от самого Редера. Гросс-адмирал решил, что, несмотря на горькие потери, которые эскадра понесла в походе, нужно создать впечатление победы, а не поражения. В конце концов, самые главные корабли вернулись в порт без повреждений.

Если же поражение признать, то боевой дух немецких моряков упадет, чего ни в коем случае нельзя допускать. Потому Редер уговаривал себя, что не случилось никакого поражения, а простой размен, как при игре в шахматы. Не зря же вся операция на Балтике, в рамках которой провели этот поход главных сил, получила название «Ход ферзем». Значит, все и должно выглядеть, как шахматная партия. За успех на Аландских островах заплатили «конем», пожертвовали старым броненосцем. Уничтожение русского крейсера и лидера эсминцев, которые можно условно обозначить «ладьей» и «слоном», обменяли на свой легкий крейсер и эсминец. А обстрел вражеской базы привел к гибели еще одного немецкого легкого крейсера и эсминца. И вот эта последняя деталь плохо укладывалась в концепцию равного шахматного размена, придуманную Редером для самоуспокоения. Все-таки большевики немецких фигур с доски поснимали больше. Успокаивало гросс-адмирала лишь то обстоятельство, что его «шахматная партия» на Балтике отнюдь не закончилась, до эндшпиля было пока далеко. И положение еще могло перемениться в пользу кригсмарине. Ведь главные фигуры, «Тирпиц» и «Шарнхорст», уцелели. Значит, остались еще хорошие шансы на победу. Тем более, что большевикам заменить свой потопленный крейсер нечем, а у Редера в запасе есть отличный корабль, «Принц Евгений» («Prinz Eugen»). Новый тяжелый крейсер, принятый в состав кригсмарине в августе 1940-го, но уже неплохо проявивший себя.

Это был тот самый корабль, который совсем недавно бился с англичанами вместе с линкором «Бисмарк». Сопровождая флагман под командованием адмирала Гюнтера Лютьенса в операции «Учения на Рейне», «Принц Евгений» принял участие в потоплении английского линейного крейсера «Худ» в Датском проливе утром 24-го мая 1941-го года. Так получилось, что для нового крейсера поход был первым, а для флагманского линкора стал последним. После удачного залпа «Бисмарка» и потопления «Худа», командир «Принца Евгения» Гельмут Бринкман получил от адмирала Лютьенса приказ уходить от преследования, расходясь разными курсами. И немецкому тяжелому крейсеру, в отличие от линкора «Бисмарк», удалось благополучно оторваться от английских кораблей, развив полный ход в тридцать два узла.

От места боя крейсер прорвался на юг, двигаясь к линии Лиссабон — Нью-Йорк и рассчитывая заняться там рейдерством на торговых путях. Но, после напряженного бега на предельной скорости, возникли проблемы с котлами высокого давления, отчего максимальная скорость хода упала на пятнадцать процентов. К тому же, пришло печальное сообщение о гибели «Бисмарка», за которым последовал приказ возвращаться в порт Брест. Крейсер добрался туда благополучно и уже первого июня встал к причальной стенке. Новый корабль в своем первом походе прошел почти семь тысяч миль и даже сумел добиться нескольких попаданий в бою, состоявшемся в Датском проливе. Впрочем, серьезно помочь линкору «Бисмарк» «Принц Евгений» не смог. Хорошо еще, что в отличие от линкора, тяжелый крейсер потом сумел скрыться от превосходящих сил противника и благополучно добраться до французского Бреста. Но, к несчастью, не получив повреждений в морском сражении, «Принц Евгений» уже в порту попал под английскую бомбардировку.

Правда, повреждения критическими не были. Одна из бомб, угодивших в крейсер, не взорвалась, а вторая авиабомба пробила верхнюю палубу, разорвавшись в кубрике по правому борту над машинным отделением. В месте падения бомбы на палубе возникла вмятина диаметром семь метров и дыра в полметра посередине. Взрывом в кубрике убило шестнадцать моряков, всех, кто находился там в этот момент. К тому же, осколками и взрывной волной ранило и контузило еще двадцать три человека, повредило переборки и электропроводку. Что привело к пожару, который команда, впрочем, сумела довольно быстро потушить своими силами. От взрыва вышел из строя один из постов управления огнем вместе со всеми приборами. Но, главную бронепалубу крейсера английской бомбе пробить не удалось. Машинное отделение не получило никаких повреждений, и корабль сохранил ход.

Когда фюрер отдал приказ на срочное проведение операции «Ход ферзем», Редер тут же приказал кое-как подлатать «Принц Евгений» и перегнать корабль в Готенхафен. Удача благоволила тяжелому крейсеру, позволив ему прорваться из Бреста на Балтику под самым носом у англичан без потерь и повреждений. И теперь крейсер встречал немецкую эскадру, возвратившуюся на базу из боевого похода. Командир «Принца Евгения» капитан цур-зее Гельмут Бринкман выстроил экипаж вдоль правого борта к моменту торжественной встречи, когда «Тирпиц» и «Шарнхорст» входили в гавань.

Разумеется, фюрер учинил Эриху Редеру очередной разнос. Причем, для этого велел лично явиться в рейхсканцелярию, прислав даже в Готенхафен свой самолет ради скорейшей доставки гросс-адмирала в столицу Германии. А в Берлине вождь Третьего Рейха сразу накинулся на Редера, брызгая слюной. Фюрер долго орал в огромном кабинете на престарелого моряка, понося его флотоводческие способности всеми ругательными словами, которые бесноватый ефрейтор только мог подобрать. Впрочем, Редер выслушал все претензии и оскорбления молча. А когда Гитлер выпустил пар и зло уставился на него снизу-вверх, топорща усы в пренебрежительной гримасе, гросс-адмирал сказал только одну фразу: