Эсминцы против линкоров

— Так пойдемте на катер майора. На нем можно заходить в заводскую акваторию без всякого пропуска. Мне же велено оказывать вам всяческое содействие. Да и шкипера с мотористом я хорошо знаю. Служу здесь уже почти год. Не однажды с майором ходил на этом катере.

Лебедев кивнул, и они пошли в сторону городского причала для разъездных катеров. По дороге Тарас рассказывал:

— Я же, обычно, помогаю Тимофею Григорьевичу. В сущности, я у него вестовым служу. А тут он меня к вам прикомандировал, потому что у майора, кроме меня, есть еще другой вестовой, который готовит майору разные вкуснятины, как личный повар. А еще у Широкина имеется личный водитель. Я же больше помогаю в быту по мелочи. Но бывает, что и обязанности помощника геодезиста выполняю, когда Тимофей Григорьевич просит подсобить с разметкой местности. Он же сам всегда размечает объекты прежде, чем строительство начинается. Он не только инженер отличный, но и опытный землеустроитель. Много чего сам умеет. Ну, и меня учит уму-разуму понемногу, например, теодолитом пользоваться. Когда закончу службу, пойду на геодезиста учиться. Нравится мне карты составлять.

Слушая болтовню краснофлотца, Александр смотрел вперед, туда, где кончался длинный забор судоремонтного завода и начиналась береговая портовая территория. Оба эсминца, «Карл Маркс» и «Энгельс» за это время уже пополнили припасы и боезапас, отойдя на рейд. А место у пирсов занимали транспортные суда, сухогрузы, с которых сходили на берег эвакуируемые из Курляндии. С транспортов выносили раненых бойцов, а также выгружали кранами из трюмов военное имущество, снарядные ящики, полевые пушки, автомобили и даже танки.

Между судоремонтным заводом и портом располагалась маленькая уютная бухточка, где на воде покачивались несколько небольших суденышек, больше напоминающих обыкновенные моторные лодки. На их фоне четырнадцатиметровый начальственный катер выглядел настоящим красавцем. Впрочем, Лебедев уже накануне проделал на этой посудине довольно долгий путь между островами Моонзунда. Катер был немецкой постройки. Он достался Балтфлоту вместе с самим архипелагом, а до присоединения Латвии к Советскому Союзу принадлежал какому-то местному латышскому капиталисту.

Суденышко считалось относительно новым, 1935-го года постройки. Оно представляло собой довольно комфортабельный винтовой глиссирующий катер с деревянным корпусом водоизмещением в девять с половиной тонн, предназначенный для морских прогулок в ближней морской зоне. По сути это была небольшая моторная яхта, которую приспособили для перевозки специалистов в портовой акватории и между островами архипелага.

На катере имелись кают-компания с двумя диванами и столом, размещенная в носу, машинное отделение с двумя дизельными двигателями посередине корпуса, а также каюта экипажа с двумя койками-рундуками в корме. Штурвал помещался в полуоткрытой рубке, расположенной ближе к носу, над которой возвышалась небольшая мачта с флажком военно-морских сил Советского Союза. Назывался этот катер «Рига». О чем было написано по носу белыми буквами на синем фоне основной окраски.

Причал охранялся краснофлотцами с винтовками и даже зенитным постом, оснащенным счетверенным пулеметом «Максим». Но Тараса Прокопенко, действительно, на этом причале все знали и охотно здоровались с ним. А потому никаких препятствий никто не чинил. И они вдвоем легко прошли к катеру. Правда, шкипера по имени Янис на месте не оказалось, потому что он отпросился у начальства на берег. Мама у него в этот день приболела.

Как рассказал Тарас, шкипер был вольнонаемным местным латышом. Он жил в самом Аренсбурге и занимал свою должность еще при прежнем хозяине катера, до того, как этот катер реквизировали у капиталиста в пользу Балтфлота. Шкипера оставили на своем месте потому, что он состоял в латышской компартии и неплохо говорил по-русски. Его покойный отец был моряком царского флота, который погиб здесь же, на Моонзунде, во время нашествия немцев в 1917-м. Кроме того, сыграло роль и то обстоятельство, что Янис прекрасно знал местные фарватеры. Моторист же был молодым русским парнем по имени Василий, который просто служил на флоте третий год, получив уже звание старшего матроса. Им заменили прежнего моториста, который не прошел проверки НКВД.

Лебедев приказал запускать дизеля. Но, Василий поначалу не желал подчиняться пришлому командиру. Он отказывался отчаливать без шкипера, потому что не хотел брать на себя ответственность за проводку судна. Тогда Александру пришлось взять управление на себя. В сущности, после торпедного катера, управлять этим гражданским корытом Саше казалось проще простого. И он уверенно занял место за небольшим штурвалом. Василий, что-то пробурчав себе под нос, все же, завел оба дизеля, а Тарас отдал швартовы. И, урча моторами, катер начал потихоньку отходить от причала по спокойной воде.

* * *

Эрих Редер, разумеется, радовался встрече с «Шарнхорстом» и с эсминцами. И пусть их дошло до точки рандеву не так много, как он рассчитывал поначалу, но, все же, они представляли собой достаточно неплохие кораблики. И гросс-адмирал надеялся, что выучка команд на эсминцах гораздо лучше, нежели на легких крейсерах. Ведь эти эсминцы, в отличие от легких крейсеров, никогда не использовались в качестве учебных кораблей. И экипажи на них имели кое-какой боевой опыт.

Собираясь начинать войну против СССР, Гитлер убеждал Редера, что разворачивать крупные силы кригсмарине на Балтике не потребуется. Фюрер был твердо уверен, что война на суше будет молниеносной. И потому серьезные силы флота Германии даже не понадобятся. Большевистский флот предполагалось очень быстро запереть в Финском заливе, выставив минные заграждения небольшими отрядами немецких минных заградителей и с помощью финских союзников. А вот за северный фланг имелись определенные опасения. Потому 15 июня и было принято решение отправить шестую флотилию эсминцев на север, в Норвегию, для помощи генералу-адмиралу Бему.

Германским эсминцам ставились задачи нанести поражение Северному флоту СССР и не допустить морские перевозки в порт Мурманск. Но, в связи с провалом первоначального плана в первые же дни войны, шестая флотилия под командованием капитана цур-зее Альфреда Щульце-Хинрихса была отозвана с первоначального курса и направлена на Балтику в качестве эскорта для «Шарнхорста». И вскоре к линейному крейсеру, вышедшему из французского Бреста, присоединились пять эсминцев: «Рихард Байцен» с бортовым номером «Z-4»; «Герман Шеман» (Z-7); «Ганс Лоди» (Z-10); «Фридрих Экольд» (Z-16), и «Карл Гальстер» (Z-20).

Когда, отменив для себя ограничения Версальского договора, Германия пыталась создать военно-морской флот заново, разумеется, строились не только тяжелые корабли и подводные лодки, но и эскадренные миноносцы, которым отводилась роль кораблей для атаки. Немецкие конструкторы старались оснастить новые эсминцы достаточно мощными турбинами и современной артиллерией. Ставилась задача придать эсминцам приличную скорость и одновременно сделать их способными противостоять вражеским кораблям в современном морском бою. В итоге эсминцы типа 1934/1934А и типа 1936 получились, вроде бы, весьма неплохими. По своим техническим характеристикам они не уступали, а то и превосходили корабли аналогичного класса производства других ведущих мировых держав. Однако, в погоне за высокой скоростью хода, на них применялись не слишком надежные энергетические установки, что вызывало высокую аварийность и необходимость в частых ремонтах и обслуживании машин. И на этот раз «Карл Гальстер» отстал от остальных из-за необходимости срочного ремонта, хоть и был самым новым, относясь уже к типу 1936, в то время, как все четыре остальных эсминца шестой флотилии относились к предыдущему проекту.

Эсминцы типа 1934/1934А имели полное водоизмещение чуть больше трех тысяч тонн, длину в сто двадцать метров при ширине чуть более одиннадцати. При этом осадка составляла примерно четыре метра. На форсаже эти эсминцы могли выжимать 38 узлов, но экономичный их ход рассчитывался при средней скорости всего в 19. При такой скорости дальность плавания достигала две с половиной тысячи миль. Эсминцы вооружались пятью 127-мм орудиями главного калибра, двумя четырехтрубными 533-мм торпедными аппаратами, а в качестве зениток несли по шесть 20-мм автоматических пушек и по две сдвоенные 37-мм полуавтоматические универсальные установки. На каждом из них имелись и бомбометы с глубинными бомбами. Экипаж каждого эсминца состоял из трехсот двадцати пяти моряков, из которых десять были офицерами.

На этих эсминцах применялись котлы с очень высоким давлением и температурой пара. На каждом из эсминцев устанавливались шесть подобных котлов, расположенных побортно в трех котельных отделениях. Таким котлам были свойственны некоторые серьезные недостатки. Например, для них требовалась специально подготовленная вода с повышенными требованиями к качеству, что привело к необходимости установки дополнительных устройств. Вместо обыкновенных опреснителей инженерам пришлось разрабатывать специальные доаэраторы. Но и эти устройства не помогли до конца решить проблему образования накипи внутри нагревательных трубок. К тому же, специальные суперподогреватели котлов часто выходили из строя по причине интенсивной коррозии. По этим причинам эксплуатация эсминцев подобного типа являлась для технического отдела флота постоянной головной болью.

Но, несмотря ни на что, исправные эсминцы шестой флотилии вполне могли обеспечить охранение и защиту более крупных кораблей эскадры, как от вражеских подводных лодок, так и от эсминцев противника. Во всяком случае, прибытие эсминцев однозначно расширяло возможности гросс-адмирала на Балтике. А уж «Шарнхорст», разумеется, значительно увеличивал мощь немецкой эскадры своим присутствием. Как надеялся Редер, все эти обстоятельства должны очень помочь в предстоящей битве двух флотов.

Ведь линейный крейсер поддержит огнем флагманский «Тирпиц». И пусть даже «Шарнхорст», поврежденный английскими бомбами, не столь мореходен и не может так быстро маневрировать, как раньше, но он все еще обладает отличной броней и дальнобойным артиллерийским вооружением. Его девять одиннадцатидюймовок бьют гораздо дальше и точнее, чем двенадцатидюймовки старых русских линкоров. И, конечно, эсминцы тоже сыграют свою роль, как в атаке, так и в обороне. Эрих Редер верил в это. Он надеялся, что с приходом этих кораблей на Балтику операция «Ход ферзем» наконец-то приближается к своей высшей точке, к победе кригсмарине в генеральном сражении.

Глава 10

Командирский катер управлялся легко. Дизеля весело постукивали. День выдался хорошим, солнечным и безоблачным. Немецкие самолеты, отогнанные утром зенитчиками, пока больше не возвращались. Над заливом и портом летали чайки, а на спокойной воде играли солнечные блики. Без всякого труда Лебедев обогнул на катере длинный волнолом и оказался в охраняемой акватории судоремонтного завода. На небольших башенках створовых маяков расположились зенитчики, вооруженные спаренными пулеметами «Максим». А на воде поперек фарватера покачивались красные буи боновых заграждений, к которым была прикреплена противолодочная сеть. Но, на катере с небольшой осадкой можно было обойти препятствие справа, у самого волнолома, правда, под прицелом пулеметчиков.

Впрочем, начальственный катер здесь ни у кого не вызывал вопросов. И это казалось Александру неправильным. Он подумал, а что если диверсанты этот катер захватят? И тогда им тоже никто не помешает проникнуть в гавань судоремонтного завода для того, чтобы устроить диверсию? Он решил потом обязательно напомнить о таком упущении местному начальству, да хоть майору Широкину.

С воды сразу бросился в глаза эсминец «Ленин», вытащенный из воды, уже поставленный в заводской док прямо напротив входа в бухту. Выглядел этот эсминец весьма странно. Еще в Либаве ему приварили кусок носа зеленого цвета. Оторванную взрывом немецкой авиационной торпеды переднюю оконечность корабля попытались быстро заменить куском передней части вместе с форштевнем, срезанной с какого-то старого списанного транспорта. Действовали аврально, потому даже перекрасить ничего не успели. Хотя и выглядело такое техническое решение, конечно, несуразно, но, благодаря смекалке судоремонтников, эсминец смог вовремя эвакуироваться из Либавы, дойдя до Моонзунда своим ходом. Вот только сварные швы, сделанные наспех, кое-где разошлись на переходе из-за чего корабль принял внутрь немало воды. Потому на заводе в Аренсбурге его сразу поставили в док для дальнейшего ремонта. Да и с повреждениями, полученными после попадания вражеской бомбы, рабочим завода тоже предстояло справляться в самое ближайшее время.

Судоремонтники работали в три смены. Но, даже опытные рабочие, эвакуированные с завода «Тосмаре» вместе с оборудованием, не успевали справляться с огромным объемом работ. Ведь заводское оборудование предстояло монтировать заново на новом месте, а, кроме «Ленина», на небольшом предприятии ремонтировались три подводные лодки, а еще прибавился и эсминец «Яков Свердлов», работы на котором уже начались этим утром.

Приближаясь на катере, окончательно протрезвевший Лебедев внимательно рассматривал с воды повреждения родного эсминца. Днем масштабы повреждений ничего не скрывало. Маскировочные сетки над кораблем установлены до сих пор не были. Небольших пробоин в бортах виднелись сотни, в основном, от попадания 20-мм снарядов и от разлета осколков при разрывах. Но и более серьезные повреждения от попаданий снарядов большего калибра тоже имели место. Значительный ущерб нанес и огонь, отчего искореженные металлические конструкции лишились краски и выглядели рыжими железными развалинами с черными разводами.

Передняя труба завалилась на правый борт, а в других трубах зияли дыры. Левое крыло мостика покорежило взрывом. Антенну радиолокатора, установленную перед самой войной, взрывной волной снесло за борт, а будка аппаратной выглядела полностью выгоревшей. Фок-мачта вся почернела. С нее свисали лопнувшие фалы и антенные тросики. Грот-мачту и вовсе покорежило и перекосило. Задняя надстройка, в которую попал снаряд достаточно крупного калибра, выглядела наполовину уничтоженной. А на шкафуте попадания и взрывы просто разворотили всю верхнюю часть корпуса. Спасательные шлюпки разбило в щепки. Лишь от одной из них остались какие-то фрагменты обгорелого остова. Оба кормовых универсальных орудия сильно повредило, а одно и вовсе полностью уничтожило прямыми попаданиями крупного снаряда.

Повреждения казались ужасными, а ремонт кораблю предстоял долгий. Но, каким-то чудом нижняя часть корпуса эсминца осталась неповрежденной. Полностью уцелело машинное отделение, турбины с котлами и всеми остальными механизмами, расположенными внизу. Да и течей нигде ниже ватерлинии не обнаружилось. А это означало, что корабль непременно отремонтируют. Впрочем, рабочие уже сновали по «Якову Свердлову» с инструментами, повсюду гулко разносился стук молотков, летели искры из-под резаков, а кое-где металл ослепительно вспыхивал под воздействием сварочных аппаратов.

Лебедев бережно подвел бывшую миллионерскую яхту к пирсу и осторожно причалил за кормой эсминца. В нужный момент, когда катер коснулся стенки, Прокопенко легко перепрыгнул с носа катера на сушу, прямо к парной металлической тумбе, ловко закрепив конец каната на кнехте. Александр заметил, что его вестовой, кроме всего прочего, имеет и весьма неплохие навыки матроса. И все же, он не хотел, чтобы этот краснофлотец поднимался на эсминец вместе с ним, приказав парню оставаться рядом с катером. Он не слишком доверял Тарасу.

Лебедев был уверен, что майор Широкин не так прост, каким желает казаться. Почти наверняка, он не только из любезности выделил собственного вестового в распоряжение штабного инспектора, но и дал Тарасу Прокопенко задание докладывать обо всем, то есть шпионить за Александром на всякий случай, тем более, зная, чей он сын. А факт ночной попойки в компании боцмана придавать огласке Саше совсем не хотелось. И, в первую очередь, чтобы не подставлять Игоря Мочилова. Сам-то он выкрутится, а вот у боцмана, конечно, могут быть из-за него неприятности. Проверками Игоря замучают, если заподозрят, что втихаря напивается. Конечно, Тарас парень неглупый. По запаху и виду своего приезжего командира он уже наверняка догадался о многом. Да и запах, исходящий до сих пор от Александра, красноречиво говорил о попойке накануне. Но, вот с кем именно он пил, пусть лучше вестовой не узнает.

С этими мыслями Лебедев поднялся на эсминец. Он сразу прошел к тому месту, где они сидели с Мочиловым на рундуках, а потом там же и заснули. Вот только Мочилова застать на прежнем месте не удалось. Да и портфель отсутствовал. Александр пошарил за каждым рундуком, но никаких следов портфеля видно не было. Потому он подумал, что забыл, наверное, портфель в гальюне. Он решил обследовать этот путь снова и побрел в сторону гальюна, внимательно осматриваясь и про себя удивляясь, как же ему удалось пройти здесь ранним утром спросонья и спьяну, не зацепившись, не поранившись и даже не порвав форменную одежду о вывернутые разрывами куски металла с острыми краями.

Когда он, обшарив каждый уголок по пути к гальюну и внутри него, и пошел обратно к носовому кубрику, чтобы осмотреться там еще раз, его внимание сразу привлекли громкие разговоры, доносящиеся со стороны юта. И оттуда явственно доносился голос боцмана. Оказалось, что возле развалин кормовой надстройки Мочилов ругался с рабочими, которые никак не хотели срезать кусок переборки, вывороченный взрывом вовнутрь и придавивший буфет в адмиральском салоне. Но боцману этот буфет был очень важен. Александр знал, что там внутри хранились корабельные реликвии: адмиральский фарфоровый сервиз, хрустальные бокалы, столовое серебро и, возможно, еще что-то, оставшееся на корабле со времени его спуска на воду в царское время.

Несмотря на пожар, бушевавший вокруг какое-то время после немецких попаданий, пока команда героическими усилиями не потушила огонь, не дав ему распространиться внутрь корабля, буфет, вроде бы, уцелел. Он только упал, придавленный рухнувшей переборкой. Добротно выделанная лакированная древесина выглядела лишь слегка тронутой пламенем с одного края. И боцман настаивал, чтобы буфет подняли немедленно. На что рабочие резонно замечали, что ремонт надстроек, согласно плану ремонтных работ, начнется лишь после того, как будут устранены пробоины в корпусе.

Сами рабочие, трое нерусских парней прибалтийского происхождения из Либавы, может и согласились бы, но их начальник, лысоватый толстенький инженер с чертежом в руках, наотрез отказывался терять время на столь незначительную ерунду. И Лебедев попытался вмешаться, используя служебное положение. Когда он представился инспектором от штаба флота, инженер несколько смягчился, а когда объяснил, что в буфете содержится секретная документация, которую необходимо немедленно извлечь, толстячку деваться стало некуда, и он все-таки отдал работягам соответствующие распоряжения.

Вскоре металл, мешающий поднять буфет, рабочие срезали газовым резаком. И Мочилов вместе с Лебедевым привели освобожденный предмет мебели в вертикальное положение. Хотя огонь и пощадил дерево, внутри все побилось. Роскошный адмиральский сервиз, который берегли столько лет, превратился в груду фарфоровых черепков. Хрустальные бокалы тоже разбились. Стряхнув черепки, Мочилов жадно выхватил из-под них большую деревянную коробку и, поблагодарив работяг, решительно направился в сторону носового кубрика. А Лебедев потопал за ним, стараясь не зацепиться за острые края вздыбленного взрывами металла, торчащие повсюду.

— Не понимаю, что тебе там так срочно понадобилось, ведь было ясно, что побилось все, что находилось в шкафу? — спросил Александр, когда они достигли того самого носового кубрика, в котором накануне поминали погибших друзей.

— Так нужно же было спасти наши корабельные реликвии. В этом ящичке лежит адмиральское столовое серебро. И мне совсем не хотелось, чтобы работяги рассовали его к себе по карманам. Это, во-первых. А, во-вторых, ящичек не простой. И в нем еще содержится наша главная корабельная реликвия, — поведал Игорь.

— Это какая же? — не понял Лебедев.

— Сейчас покажу, — сказал Мочилов, поставив ящик на ближайший рундук.

Боцман открыл плотную крышку и выложил начищенные серебряные вилки, ложки и ножи с царскими гербами. После чего извлек из-под них деревянное дно, оклеенное зеленым бархатом, вытащив наружу нечто матерчатое, сложенное в несколько раз.

— Вот наша главная реликвия! Это тот самый Андреевский флаг, который подняли над нашим эсминцем самым первым, когда он еще назывался «Новик»! И этот флаг приносит удачу нашему кораблю! Как видишь, он уцелел! — восторженно провозгласил боцман, растянув между разведенными руками большой флаг белого цвета с косым синим крестом.

Александр удивленно рассматривал реликвию, о существовании которой даже не знал. Ведь Малевский рассказывал ему, что главная реликвия на корабле, которую надлежит беречь — это адмиральский сервиз. А про Андреевский флаг Сергей Платонович не упоминал. Но, понятное дело, каперанг опасался говорить про флаг царских времен из идеологических соображений. Ну, не принято у краснофлотцев считать реликвией символ царского флота. Хотя самый первый флаг корабля флотская традиция обязывает беречь. И в этом, разумеется, есть противоречие политического свойства. Потому о старом флаге эсминца все молчали. Но, в то же время, берегли его. И даже сам Трибуц, когда был командиром этого же эсминца, тоже берег старый флаг.

— А ты знаешь, что этот флаг изображает? — спросил Лебедев.

Боцман кивнул:

— Знаю. Это же наш православный святой символ. Бабка моя верующая рассказывала про Андрея Первозванного, что он сначала был простым рыбаком. А потом стал апостолом, первым учеником Иисуса Спасителя. Андрей тот путешествовал много. Он и по нашей земле из Крыма в Рим через Ладогу проезжал и воздвиг каменные кресты возле Волхова и на Валааме, принеся в наши края христианскую веру. И так ему наши просторы и добрые русские люди понравилась, что влюбился Андрей в наши края и собрался поселиться у нас до конца жизни, но надо было ему сначала завершить все свои дела на юге, где он родился и жил до этого. Вот и поехал Андрей обратно на юг, в Святую Землю, оказавшись по пути в Греции. Но, так он в Россию и не вернулся, потому что в Греции его поймали нечестивцы и распяли на косом кресте. Потому в память об Андрее Первозванном, как о святом покровителе России, и сделали для нашего флота в царские времена такой флаг.

Лебедев тоже высказался о флаге:

— Есть другая история про его обретение. Когда царь Петр Первый еще не знал, какой флаг для военно-морского флота нарисовать, он разложил на столе перед собой лист бумаги и задумался. И вдруг оконное стекло преломило свет таким странным образом, что на бумагу лег блик по форме косого креста. Увидев это, Петр сразу вспомнил про апостола Андрея. И потому утвердил именно такой флаг для боевых кораблей.

Мочилов выслушал байку молча, больше прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь. Он начал складывать флаг обратно.

— Может, и так было. Никто уже не узнает, как именно этот флаг утвердили. Но точно знаю, что он удачу приносит. Ты лучше помоги его сложить, Саня. Надо спрятать флаг обратно в коробку, а то еще обвинят в сочувствии царизму, если войдет кто-нибудь и настучит на нас. Это же тайная реликвия, сам понимаешь, и мало кто про нее знает.

Вдвоем они аккуратно сложили флаг обратно и, убрав его, снова сложили сверху столовые приборы, плотно надвинув крышку на ящичек.

— Положу, пожалуй, пока в свой рундук. Так надежнее. Он у меня запирается, — сказал боцман, отперев навесной замок маленьким ключиком и открыв собственный объемный вещевой ящик. Внезапно там внутри обнаружился и портфель Лебедева.

Мочилов объяснил, что сразу же припрятал его, как только обнаружил, что Саша забыл документы на эсминце. Потому и не удивился, когда Лебедев вернулся на корабль. А Саша по этой причине не смог самостоятельно найти свой забытый портфель. Наконец-то возвратив его себе со всеми бумагами, Лебедев сразу воспрял духом и, попрощавшись с Мочиловым, поспешил в штаб базы, где уже давно должен был находиться.

* * *

В это же самое время в Ленинграде, на берегу Невы, в старинном здании адмиралтейства с высоким позолоченным шпилем над крышей, в одном из больших кабинетов происходило совещание высшего руководства Краснознаменного Балтийского флота, возглавлял которое корпусный комиссар Евгений Лебедев. Теперь, когда информация, переданная ему сыном, полностью подтвердилась, а расположение высшего руководства страны было завоевано не только правдивостью этой самой информации, но и проведением успешной десантной операции против Хельсинки, главный комиссар флота Евгений Лебедев чувствовал собственную значимость. Поощряемый самим Жуковым на негласное управление действиями флота и одобряемый даже Верховным, он в последнее время ощущал себя непререкаемым авторитетом в Главном штабе КБФ. Оба самых высокопоставленных флотских адмирала, Трибуц с Пантелеевым, трепетали перед ним и почти со всеми его предложениями соглашались без пререканий.

Впрочем, Лебедев-старший и раньше чувствовал себя с адмиралами на равных. Его немаленькое звание, соответствующее армейскому генерал-лейтенанту или флотскому вице-адмиралу, вполне позволяло даже иногда покрикивать на не слишком решительных флотоводцев. Впрочем, они друг с другом уживались довольно мирно. Главным образом потому, что ни комфлота Трибуц, ни начштаба Пантелеев не имели ни малейшего желания ссориться с политическим руководством страны, которое в штабе флота и представлял суровый комиссар. Прямо сейчас перед ними стояла очень серьезная задача. Наличие главных военно-морских сил Германии на Балтике и захват немцами Аландских островов ставил перед руководством Краснознаменного Балтийского флота целый комплекс проблем и угроз. Идущая война бросала советским флотоводцам новый вызов, на который следовало отвечать быстро и эффективно.

Глава 11

Отведя катер обратно на стоянку, Лебедев, сжимая в руке свой ценный портфель, поспешил к штабу. С документами его, конечно, везде пропустили. Вот только на всех пропускных пунктах красноармейцы и краснофлотцы косились на его мятую форму, да принюхивались к характерному запаху, все еще исходящему от капитана-лейтенанта. Впрочем, никто никакого замечания ему не сделал. И до штаба Саша добрался благополучно. Уже внутри большого здания штаба, прежде, чем идти здороваться с майором, Александр завернул в столовую комсостава. Он с утра лишь выпил стакан крепкого чая, которым его угостил на эсминце Мочилов. И Саше ужасно хотелось есть.

В зале столовки никого не было. И толстая буфетчица в замызганном фартуке попеняла ему, что время завтрака давно прошло, а обед еще нескоро. Но, он не стал пререкаться с упитанной теткой, а просто вежливо попросил у нее что-нибудь съестное. Буфетчица сжалилась и выдала ему то, что осталось от завтрака: холодные оладьи на небольшой тарелочке и граненный стакан с компотом из сухофруктов. Негусто, конечно, но Александр обрадовался и этому кушанью. Он очень надеялся, что еда немного уменьшит похмельный запах.

Как верный оруженосец, Тарас Прокопенко увязался вместе с Лебедевым и пришел с ним даже в командирскую столовую. Получив еду и усевшись за столик, Лебедев тут же решил использовать праздношатающегося парня для полезного дела. Саша дал задание вестовому привести в порядок свой измятый китель, быстренько почистить его и погладить. После чего краснофлотец побежал исполнять приказ командира с его кителем в руках. А Саша, оставшись в тельняшке, с аппетитом наворачивал оладьи, запивая их компотом. Заодно он доставал из портфеля и просматривал схемы оборонительных сооружений Моонзунда, освежая в памяти все те нюансы, которые собирался указать в отчете для штаба в качестве замечаний и предложений.

* * *

Когда высшие чины флота собрались в штабном кабинете адмиралтейства, совещание флотского руководства открыл начальник штаба Юрий Александрович Пантелеев. Будучи человеком неглупым и усидчивым, он неплохо владел оперативной обстановкой. Начальник разведывательного отдела флота Игорь Добрынин регулярно докладывал ему об изменениях ситуации на Балтийском театре военных действий. Получал Пантелеев регулярные доклады и от всех других флотских отделов и служб. Информация стекалась в штаб флота отовсюду, с береговых постов и наблюдательных пунктов, со всех кораблей и с флотских самолетов. И нужно было постоянно трудиться умственно, чтобы не только анализировать обширную поступающую информацию, но и предлагать необходимые меры противодействия вражеским замыслам. Чем начштаба и пытался заниматься. Юрий Александрович поднялся со своего места за длинным совещательным старинным столом, откашлялся, раскрыл свою толстую папку с приготовленными материалами и начал доклад:

— Товарищи, я должен вас огорчить. Немцы обосновались на Аландском архипелаге всерьез и надолго. Они уже создали свои комендатуры на островах, как и пункты базирования военного флота. А Швеция, вопреки ожиданиям, не возмутилась. Наоборот, увидев силу военно-морского флота Германии, продемонстрированную при захвате Аландских островов, шведское правительство предоставило для передвижения немецкого флота территориальные воды вдоль всего собственного побережья, где немецкие корабли будут находиться под защитой пограничных кораблей под нейтральным флагом Швеции. И, таким образом, немцы получили еще больше возможностей для перевозок шведской руды, леса и продуктов. Мы же, со своей стороны, мало что можем предпринять для разрыва этой морской коммуникации.

— Это еще почему не можем? — перебил докладчика корпусный комиссар Евгений Андреевич Лебедев.

— А потому не можем, что Швеция, несмотря на действия, враждебные СССР, все еще остается нейтральным государством. И, если мы не собираемся нарушать нейтралитет Швеции, объявив ей войну, то и никаких действий против кораблей, находящихся в ее водах, а тем более против шведских кораблей, предпринимать не имеем права, — разъяснил Пантелеев.

— Значит, мы должны спокойно смотреть, как немецкие транспорты возят все, что необходимо нашим врагам в Германии? Вы что же предлагаете исключить возможность наших атак против их конвоев? Вы вообще в своем уме? — жестко высказался комиссар.

— Я-то в своем уме. Правительство Советского Союза Швеции войну не объявляло. И вам это так же хорошо известно, как и мне, Евгений Андреевич, — произнес докладчик.

Вот только комиссар не унимался:

— Но, войну с Германией мы ведем. Не так ли, Юрий Александрович? А потому все транспорты, везущие любой груз для наших противников, являются законными целями советского флота и авиации. Мы можем ничего не объявлять, но топить их транспорты мы будем, хоть в водах Швеции, хоть где-то еще. Везде, куда сможем дотянуться. И даже охрана из кораблей под флагом этой самой нейтральной Швеции не поможет тем конвоям. Если они и вправду нейтралы, так пусть сидят в своих портах, а не охраняют суда наших врагов. А если охраняют немецкие транспорты, так пусть готовятся утонуть сами. И я надеюсь, что командующий Краснознаменным Балтийским флотом подпишет соответствующие приказы нашим подводникам и флотским летчикам. Или я не прав, Владимир Филиппович?

Вице-адмирал Трибуц проговорил со своего почетного места во главе стола:

— Я подумаю над этим, Евгений Андреевич. Надо будет разработать операцию. Но, я считаю, что сейчас самая срочная наша забота состоит ни в этом, а в том, как нейтрализовать на Балтике главные силы флота противника.

Начальник штаба сразу подхватил сказанное командующим, чтобы перейти к следующей теме:

— Да, должен поставить всех вас в известность, что немцы выдвинули против нас эскадру своих главных сил в составе линкора «Тирпиц», трех легких крейсеров «Нюрнберг», «Кельн» и «Эмден», некоторого, пока точно неустановленного количества эсминцев и миноносцев, но не более десяти единиц. Также у немцев имелись два броненосца. Но, один из них, «Силезия», потоплен нашим эсминцем «Яков Свердлов». «Шлезвиг-Гольштейн», тем не менее, благополучно добрался до Аландов. Впрочем, наш героический эсминец тоже добрался до Моонзунда.

Собравшиеся на совещание начальники флотских служб зашумели, возбужденно перешептываясь между собой. Не все из них еще знали подробности произошедшего накануне морского боя. Между тем, начштаба продолжал:

— Кроме того, нам поступили сведения, что к немецкой эскадре присоединился линейный крейсер «Шарнхорст». К тому же, немецкие главные силы поддерживают, как минимум, пять подводных лодок, тральный флот, бомбардировочная авиация и эскадрилья торпедоносцев, переброшенная на Балтику с Кипра. При этом, точные намерения немецкого военно-морского командования нам пока неизвестны. Немцы могут готовить удар либо на Ханко, либо на Моонзунд. В связи с чем штаб выработал план защиты указанных секторов обороны путем развития существующих минных заграждений, которые предполагается охранять нашими линейными кораблями, крейсерами, береговыми орудиями и авиацией флота. А также следует усилить противодесантные меры и постоянно патрулировать акваторию в устье Финского залива легкими силами.

— Просто патрулировать мало. Чтобы победить, нам необходимы активные действия. Я предлагаю возложить не только на наши подводные лодки, но и на эсминцы проведение беспокоящих атак против немецкой эскадры, — высказался Евгений Лебедев.

— Но, это слишком рискованно и чревато потерями, — попытался возразить Трибуц.

Но, суровый комиссар настаивал на своем:

— Ничего, Владимир Филиппович. Наш «Яков Свердлов» сумел потопить «Силезию» и вернуться на базу. Значит, смогут и другие. Особый ударный отряд подводных лодок «Красные акулы» у нас уже создан и прекрасно себя показал. Потому я предлагаю создать особый ударный отряд эсминцев и назвать его, например, «Красные волки». Кто за это предложение, товарищи? Прошу проголосовать.

* * *

Встречая линейный крейсер в точке рандеву к юго-западу от Аландских островов, Эрих Редер смотрел в морскую даль. Ради этой встречи он специально поднялся на рассвете. Такой момент позволить себе пропустить гросс-адмирал никак не мог. Не каждый день такое бывает, чтобы встретились в море два самых сильных корабля Третьего Рейха. Они обнаружили друг друга несколько часов назад, еще ночью, но так получилось, что сближались именно на рассвете при первых лучах солнца. Светило вставало за кормой флагманского «Тирпица», который выдвигался к месту встречи с востока.

А с запада, навстречу линкору, неспешно двигался по воде «Шарнхорст», впереди которого и по обеим сторонам разрезали серую волну Балтики, выбивая из нее соленые брызги, эсминцы эскорта. «Тирпиц» же сопровождали все три легких крейсера. Тишину морского простора нарушал гул мощных машин, доносившийся до мостика даже сквозь многочисленные стальные перекрытия палуб линкора и чувствовавшийся под ногами едва заметной вибрацией. Огромные корабли сближались величественно, словно два стальных левиафана, поделивших между собой весь этот мир моря и неба.

Редер считал, что его собственный план операции «Ход ферзем» сильно отличался от того, что обыкновенно предлагал главный штаб кригсмарине. Обычно, в штабных планах все просчитывалось очень четко с педантичностью, свойственной арийцам. Редер же впервые больше полагался как раз на импровизацию. Потому и свободы маневра оставлял себе гораздо больше. Он для себя понял, что решительность и инициативность иногда значат гораздо больше, чем устоявшиеся правила и старые догмы, которым обязательно учат неопытных курсантов.

Но, путь курсанта до гросс-адмирала слишком долгий, а Редер его уже преодолел. Потому он и не боялся идти на риск. Тем более, что немецкая техника казалась ему значительно более качественной, чем техника противника, а выучка немецких моряков до недавнего времени не вызывала никаких сомнений. Вот только гибель «Силезии» заставила задуматься о многом. Но, пересматривать систему военно-морского образования даже из-за такого досадного случая уже не получалось. Не имелось на это ни времени, ни возможностей. Шла война, которая требовала немедленных действий. И гросс-адмирал действовал. Он считал, что торжественная встреча двух главных немецких кораблей поднимет боевой дух моряков эскадры, удрученных недавней бесславной гибелью броненосца.

Исходя из этой духоподъемной задачи, Редер приказал командиру линкора Фридриху-Карлу Топпу выстроить свободных от вахты членов экипажа для торжественной встречи по правому борту. Сигнальщиков обязали развесить разноцветные праздничные флаги. А корабельному оркестру приказали играть бодрый марш. Рядом с гросс-адмиралом выстроились на мостике офицеры в парадной форме. Кроме командира линкора, присутствовали первый помощник фрегаттен-капитан Пауль Дювель, командир корабельной артиллерии корветтен-капитан Роберт Вебер, главный корабельный инженер линкора фрегаттен-капитан Оскар Штельмахер, старший инженер-электрик корветтен-капитан Пауль Штайнбитлер, штурман корветтен-капитан Вернер Кнеппе и еще несколько командиров разных служб корабля.

Наблюдая все это торжественное построение на рассвете нового дня, Карл Топп очень старался, выполняя привычную роль мальчика на побегушках при гросс-адмирале. Видимо, подчеркивая его статус подчиненного, Эрих Редер всегда называл его не полным именем, напрочь отбрасывая из него Фридриха. Отчего командир «Тирпица» уже привык быть просто Карлом вместо Фридриха-Карла. Но этот факт нисколько не смущал его. Топп гордился тем обстоятельством, что ему, корабельному инженеру, повезло командовать такой громадиной, целой морской крепостью, настоящим чудом немецкой инженерной мысли, с уникальными техническими решениями, сложнейшими машинами и мощнейшими двигателями.

Расположение всех отсеков линкора при проектировании тщательно продумывали, особо тщательно просчитывая запас прочности. И Карл Топп верил, что корабль получился почти что непотопляемым. И у него, как у опытного морского инженера, принимающего непосредственное участие в работе над проектом, имелись все основания верить в это. Ведь, казалось бы, при проектировании и строительстве учитывалась каждая мелочь, внутри огромного корабельного корпуса установили множество продольных и поперечных водонепроницаемых переборок, а толстой броней тщательно защитили все самые важные механизмы. К тому же, броневой пояс уходил на пару метров ниже ватерлинии.

В команде Карл Топп тоже старался поддерживать уверенность, что линкор абсолютно непотопляем. Вот только после гибели в конце мая однотипного «Бисмарка», поддерживать непоколебимую веру в непотопляемость «Тирпица» среди экипажа сделалось неблагодарным занятием. Ведь при потоплении «Бисмарка» англичанами выжили лишь немногие моряки. В экипаже оставшегося линкора, конечно же, все начали задумываться о том, почему в итоге произошло именно так, и отчего же пошел ко дну огромный новый линкор. Оптимизма у команды по поводу непотопляемости поубавилось, что, впрочем, не мешало любому моряку с «Тирпица» по-прежнему гордиться своим кораблем.

Карл Топп прекрасно знал, что «Тирпиц» на самом деле огромен, и его водоизмещение равнялось не каким-то там тридцати пяти тысячам тонн, как было официально заявлено, а гораздо больше. При полной загрузке водоизмещение линкора доходило до пятидесяти шести тысяч. И это по праву был один из крупнейших линкоров мира длиной двести пятьдесят один метр, шириной тридцать шесть и с осадкой в одиннадцать. То был просто грандиозный бронированный монстр, при виде которого враги Германии обязаны сразу впадать в благоговейный трепет перед немецкой мощью.

Но и «Шарнхорст», идущий навстречу «Тирпицу», выглядел ненамного хуже флагмана эскадры. Конечно, не слишком удачная формы корпуса и носа, сделанные ради того, чтобы достичь максимальной скорости при ограниченном водоизмещении, не лучшим образом сказывалась на мореходности линейного крейсера. Но то была вынужденная мера, когда в ограниченный тоннаж конструкторы пытались впихнуть максимальную начинку и при этом выжать из корабля максимальную скорость. Водоизмещение в ходе строительства тоже повысили больше проектного. И теперь оно доходило до тридцати девяти тысяч тонн.

Все эти ухищрения привели к тому, что корабль получился перегруженным и не столь мореходным, как «Тирпиц». «Шарнхорст» постоянно испытывал проблемы с заливанием волнами носовой оконечности и с перегрузкой машин. От сырости часто выходило из строя электрооборудование, а от слишком больших нагрузок на котлотурбинные группы турбоагрегатов постоянно подводили нагревательные трубки. К тому же, бронирование в некоторых местах корабля оказалось явно недостаточным, что не однажды показывали практические проверки на прочность корпуса, уже не единожды осуществленные английскими бомбардировщиками. Впрочем, внешне это в момент торжественной встречи кораблей особенно никому не бросалось в глаза.

Зрительно линейный крейсер не сильно уступал линкору. В длину он был короче лишь на шестнадцать метров, а в ширину уже на шесть, при осадке меньшей на метр. Каждая из трех его башен оснащалась тремя орудиями меньшего калибра, чем у «Тирпица», но все равно и эти девять длинных пушек смотрелись достаточно грозно. На линейном крейсере тоже выстроили команду вдоль борта и вывесили разноцветные праздничные флажки. Сближаясь, оба огромных корабля приветствовали друг друга длинными гудками. На «Тирпице» оркестр заиграл мелодию гимна Третьего Рейха, и обе команды запели: «Германия превыше всего, превыше всего в мире!»

Глава 12

Просматривая бумаги, Лебедев вспоминал недавнее путешествие по акватории архипелага и по его островам. Вчитываясь в ту или иную запись, Александр сразу вспоминал то место, которого этот документ касался, и перед глазами снова вставали просторные плесы, прибрежные дюны и скалы, в которых таились закамуфлированные маскировочными сетками долговременные огневые точки и скрытные переходы между ними и окопами, прикрывающими позиции береговых батарей от возможного десанта противника. Почему-то вспоминалось и то, что когда проходили на катере от острова к острову, майор Широкин показывал места, где воды таили на дне остовы кораблей, погибших возле Моонзунда в прошлую войну.

Только Саша вспомнил про майора Широкина, как Тимофей Григорьевич неожиданно появился, явившись в столовую собственной персоной. Похоже, Тарас уже доложил ему о прибытии Лебедева в штаб.

— А я уж беспокоился за ваше здоровье, — сразу сказал военный инженер, едва они поздоровались. И в его глазах чувствовалось участие. Он тут же поинтересовался:

— Как ваша рана? Не болит?

— Уже все в порядке. Заживает. Мне сделали перевязку в госпитале, — честно поведал Саша.

После того, как он съел полную тарелку оладий с яблочной начинкой и выпил стакан компота из сухофруктов, запах алкогольного перегара несколько ослаб. Хотя ему самому и казалось, что еще, все же, пахнет от него довольно сильно. Впрочем, майор сделал вид, что ничего такого не заметил, не став демонстративно принюхиваться, как делали, например, некоторые чересчур ответственные краснофлотцы, проверяя документы на пропускных пунктах. Широкин же присел напротив, впившись глазами в широкую марлевую повязку с ватными тампонами, которая весьма откровенно выпирала на груди Александра под тельняшкой, и просто сказал:

— Я поначалу и не знал, что вы участвовали в десанте и получили ранение. Вы же ничего про это не говорили. Но, мне позвонил из Таллина начальник разведки и все объяснил. И я сразу послал вестового на поиски.

Лебедев смутился. Ему стало понятно, что всю эту странную заботу, исходящую от майора, организовал его родной дядя. Потому даже тон военного инженера при общении изменился, сделавшись каким-то отечески заботливым и, в то же время, подчеркнуто официальным, что проявлялось в постоянном обращении на «вы», хотя до этого майор, как старший по возрасту и по званию, обращался к Лебедеву больше на «ты». Интересно, что же Широкину наговорил дядя Игорь?

* * *