Беспощадный любовник (ЛП)

Что касается меня…

Я не знаю. Я даже не знаю, чего хочу для себя.

Мне хочется перестать чувствовать себя чертовой неудачницей. Я хочу иметь время для друзей и свиданий. И я бы хотела иметь возможность заниматься той работой, которая мне действительно интересна. Мне нравятся машины больше всего на свете, но замена тормозных колодок в лучшем случае утомительна. Я бы хотела заниматься более творческой работой.

Существует огромный рынок дополнительных услуг, выполненных на заказ, и он постоянно растет. Если бы у меня был капитал, мы могли бы делать матовую отделку, оклейку, нестандартные фары, обвесы и все такое прочее.

Впрочем, это только мечты. Мы едва окупили имеющееся у нас оборудование. И если мой папа в ближайшее время не вылечится, мы не сможем взять дополнительную работу.

По крайней мере, он наконец-то затих. Думаю, что он на самом деле уснул.

Я делаю себе тост с арахисовым маслом и ем его, запивая стаканом молока. Когда я убеждаюсь в том, что папа отдыхает, а из его комнаты доносится лишь храп, я складываю посуду в раковину и возвращаюсь в гараж передать Неро, чтобы он проваливал.

Похоже, он уже ушел.

Правая сторона отсека пуста, видимо, он починил свой Мустанг достаточно, чтобы добраться до дома.

По радио играет Дрейк. Он сменил мою радиостанцию. Есть хоть одна вещь, которая устраивает этого человека? Я снова переключаю на «Лучшие хиты» и останавливаюсь на «Watermelon Sugar». Спасибо тебе, Гарри Стайлс. Ты настоящий джентльмен. Ты бы никогда не стал возиться с женскими торцевыми ключами, а затем заставлять ее слушать худший экспорт Канады.

По крайней мере, Неро убрал за собой. На самом деле... единственное, что он оставил не на своем месте – это пачка банкнот на столе.

Я медленно подхожу к ней, как будто внутри может быть спрятан скорпион.

Затем поднимаю ее. Здесь шестьсот баксов – все купюры стодолларовые, естественно. Засранец.

Я держу их, недоумевая, почему он удосужился оставить деньги. Явно не потому, что чувствовал себя виноватым за то, что был мудаком – я никогда не слышала, чтобы он за что-то извинялся, ни разу. Не тогда, когда он сломал руку Крису Дженкину во время занятий по баскетболу на физкультуре. И уж точно не тогда, когда получил, минет от близняшек Хендерсон в один и тот же день с разницей в час, не сказав ни одной из сестер, что хотел попробовать «полный комплект».

И это были просто школьные проделки. С тех пор он натворил много более ужасного дерьма, был вовлечен в серьезную криминальную деятельность, если слухи верны. Говорят, он состоит в итальянской мафии вместе со своим братом. Я бы в этом не сомневалась. Его отец – главарь мафии, а не просто обычный придурок.

Помню, как впервые увидела Энцо Галло, подъехавшего к автомастерской на гладком, сером Lincoln Town Car длиной в милю. Он вышел с заднего сиденья в костюме-тройке, оксфордских ботинках и пальто в клетку. Я никогда не видела, чтобы мужчина так одевался. Я подумала, что он, должно быть, президент.

Он пожал руку моему отцу, и они долго разговаривали. В какой-то момент они рассмеялись. Мне показалось, что они были друзьями. Позже я узнала, что Энцо ведет себя так со всеми. Он знает всех в нашем районе – итальянцев и всех остальных.

Он благосклонный диктатор. Отец рассказывал мне, что в какой-то момент каждое предприятие на северо-западе Чикаго платило Галло 5-процентный сбор за защиту. Северо-восток принадлежал ирландцам, но когда Галло занялись отмыванием денег через строительный бизнес, они отказались от традиционного вымогательства.

Теперь я вижу их имя на высотных зданиях в центре города. Никак не могу представить Неро, работающим на экскаваторе. Только если речь не идет о закапывании тела под фундамент… вот это я могу представить. Держу пари, он бы улыбался, делая это.

Нет, если Неро и оставил деньги, то не для того, чтобы казаться добрым. А потому, что шестьсот баксов для него полная мелочь.

Но только не для меня. Я убираю купюры в свой комбинезон. Этого хватит на покупку продуктов на два месяца или на оплату четверти арендной платы. Я возьму эти деньги, даже если он выпали из кармана дьявола.

Заканчиваю доливать жидкость в Аккорд, затем направляюсь в крошечный офис, чтобы оплатить пару счетов.

Пока я вожусь с онлайн-оплатой счетов, мой мобильный начинает звонить. Я беру его, не глядя, думая, что это Вик хочет, чтобы я подвезла его домой с работы.

– Ты еще не соскучилась по мне, Камилла? – говорит мужской голос.

Я отшатываюсь от телефона, глядя на имя на дисплее: «Офицер-Мудак».

– У меня не было возможности соскучиться по тебе, – говорю ему. – Попробуй держаться от меня подальше как можно дольше.

Он усмехается.

– Я знал, что выбрал правильную девушку, – говорит он. – Что ты делаешь сегодня вечером?

– Разбираю носки.

– Подумай еще раз. Ты едешь на Уокер Драйв.

– Что находится на Уокер Драйв? – невинно спрашиваю я.

– Ты прекрасно знаешь что, – говорит Шульц. –Удивлен, что не видел тебя там, внизу.

– Я ремонтирую машины, а не разбиваю их о столбы.

– Ну, уверен, что тебе понравится шоу в любом случае. Сблизься с Леви. Начни снова дружить со всеми своими школьными приятелями.

Я дрожу. Шульц знает о моих отношениях с этими людьми. Он узнаёт обо мне еще больше информации. Не для того, чтобы быть дружелюбным, я уверена. Он все глубже и глубже вонзает свои когти.

Вся моя одежда храниться на полке, потому что в моей маленькой импровизированной комнате нет ни шкафа, ни места для комода. В любом случае, у меня всего несколько нарядов. Большинство из них выглядят одинаково. Джинсы, пара футболок, майки, которые продаются в комплекте по пять штук, пара шорт, которые раньше были старыми джинсами.

Я надеваю их вместе с кроссовками и футболкой. Потом смотрюсь в зеркало в ванной, стягиваю темно-синюю бандану, удерживающую мои волосы, отчего кудри встают дыбом. Летом на улице влажно, поэтому волосы вьются.

Я хотела бы иметь кудри как у Бейонсе. В реальности же у меня кудри как у Говарда Стерна, которые торчат повсюду, как будто меня ударило током. Даже концы немного светлее от солнечного света, словно их действительно ударило током в десять тысяч вольт. Поэтому обычно я хожу с убранными волосами.

Я ни за что не стану носить распущенные волосы, но я, по крайней мере, могу их правильно уложить. Наношу на них немного масла ши, а затем скручиваю в пучок на макушке. Несколько завитков торчат, но мне все равно. Сойдет.

Я сажусь в свой Транс Ам и еду по Лоуэр-Уокер-драйв. Уокер похож на три автострады, наложенные друг на друга. На двух верхних улицах есть движение, но нижняя дорога гораздо менее загружена. Она проходит параллельно реке, с обеих сторон дорогу ограждают тяжелые опорные балки.

Я была здесь раньше, один или два раза, хотя, по-видимому, не тогда, когда Шульц мог меня увидеть. Я не могла устоять перед тем, чтобы посмотреть, как одни из самых быстрых автомобилей города соревнуются в нелегальных уличных гонках.

Это не просто гонки на ускорение. Это также дрифт и пробуксовка. Время от времени гонка выходит из-под контроля, и кто-то врезается в припаркованную машину или столб. Прошлой осенью этим кем-то был Неро Галло, по крайней мере, это то, что я слышала. Он разбил свою любимую Bel Air в гонке с Джонни Вергером. С его стороны было глупо даже пытаться – классический автомобиль не может конкурировать с новеньким BMW ни по скорости, ни по управляемости, какие бы модификации Неро в него не добавил, но это его проблема. Это его обычный уровень сумасшествия. У него бывают моменты, когда он, кажется, жаждет чистого жертвоприношения. Этот мужчина из тех, кто хочет уйти в сиянии славы и сам уход для него важнее этого сияния.

Когда я добираюсь туда, то вижу полдюжины машин с включенными фарами, лениво кружащих вокруг, и еще дюжину припаркованных рядом. Я вижу Супры, Лансеры, Мустанги, Импрезы, пару М-2 и один хромированный серебристый Ниссан GT-R. Паркую машину и присоединяюсь к толпе, оглядываясь в поисках знакомых лиц.

Я замечаю Патрицию Портер. Она симпатичная чернокожая девочка, которая училась в классе на год старше. Ее волосы собраны в высокий хвост, а в носу красуется маленькое золотое колечко.

– Патриция! – зову я ее.

Она поднимает взгляд, на секунду останавливаясь на мне, прежде чем расплывается в улыбке.

– Не видела тебя целую вечность, – говорит она.

– Я знаю. Я скучная. Почти никуда не хожу.

Она смеется.

– То же самое. Я работаю много ночей, так что гуляю только если кто-нибудь зовет меня встретиться за поздним завтраком, когда я не занята…

– Где ты работаешь?

– В «Мидтаун Медикал». Я рентгенолог.

– Тогда я удивлена, что ты еще не светишься.

– Я имею в виду, я ношу свинцовый фартук. Но да, я уже развила несколько сверхспособностей…

Я рада видеть ее. Приятно помнить, что не все, с кем я ходила в школу, были придурками. Всего лишь большинство из них, к сожалению.

Кстати о придурках, здесь вокруг бродит Белла Пейдж. На этот раз не со своими маленькими миньонами, а с каким-то парнем восточноевропейской внешности, которого я не знаю – он одет в джинсовую куртку, у него зачесанные назад волосы и высокие скулы. На его шее сбоку вытатуирован крест.

Судя по всему, именно ему принадлежит GT-R. У него отличный вкус в автомобилях, но не в женщинах. Не зря эту тачку называют Годзиллой. На ней можно объезжать сваи, как будто вы совершаете слалом с чертовой горы.

Я планировала стоять очень тихо и надеяться, что Белла меня не заметит, пока Патриция не закричала:

– Эй, Белла, где твои сопровождающие?

Белла хмуро смотрит на нас, раздраженная тем, что мы съязвили еще до того, как она нас увидела.

– Их сегодня не будет, – говорит она.

– Странно, – говорит Патриция. – Я думала, что они были пришиты к тебе хирургическим путем.

– Это называется иметь друзей, – говорит Белла своим самым милым, самым снисходительным тоном. – Вот почему мы Пчелиные матки, а вы, две неудачницы, едва ли чего-то стоите.

Я качаю головой, глядя на нее.

– Ты действительно не изменилась со времен старшей школы, – говорю я ей. – И это не комплимент.

– Ага. Вы в курсе, что вы, ребята, дали себе собственное прозвище? Это чертовски тупо, – говорит Патриция.

Я фыркаю.

Не знаю, кто первым назвал их Пчелиными матками, но я определенно могу представить, как эти три сучки сидели и коллективно обсуждали это. Вероятно, на это у них ушел весь день.

Белла сужает глаза, пока они не превращаются в две ярко-синие вертикальные щелочки.

– Знаете, что еще не изменилось со времен старшей школы? – говорит она. – Вы двое все еще уродливы, бедны и полностью завидуете мне.

– Ну, ты угадала одно из трех, – говорю я ей. – Я совсем разорена.

– Оно и видно, – говорит Белла, полностью окидывая меня взглядом. Затем она поворачивается и уходит, чтобы присоединиться к парню, который, похоже, не заметил ее отсутствия.

Патриция смеется, совершенно не обеспокоенная этой маленькой встречей.

– Боже, я думала, она уже живет где-то в другом месте, – говорит она. – Пытает других невинных граждан.

– Невинных – это преувеличенно…

Несколько машин уже выстроились в очередь – крепкие, эффектные японские модели и ревущие американские мускулы. Я вижу белую Супру с длинной царапиной на боку, ожидающую рядом с фиолетовой Импрезой.

Патриция, похоже, очень заинтересована этой гонкой. Она внимательно наблюдает, покусывая кончик ногтя.

Машины с визгом срываются с места. Импреза вырывается вперед, быстрее съезжая с трассы, но Супра начинает догонять ее на прямом участке. Перед финишной чертой есть поворот – Супра вынуждена выехать на внешнюю сторону, но снова вырывается вперед, когда машины выравниваются. Они стремительно пересекают финишную черту. Супра побеждает, опередив соперника на дюйм.

Здесь всего четверть мили. Их заезд в общей сложности длился четырнадцать секунд.

Тем не менее, я не могла дышать все это время. Мое сердце подскакивало к горлу, и меня пронзала яркая вспышка радости.

Патриция, кажется, тоже взволнована – она издает радостный возглас, как будто все это время болела за Супру.

– Кто там за рулем? – спрашиваю я.

Она краснеет, выглядя слегка смущенной.

– Этот парень, Мейсон, – говорит она. – Мы вроде как встречаемся.

Обе машины отъезжают назад. Патриция спешит им навстречу, перебегая в лучах их фар. Я следую за ней, мне любопытно посмотреть на этого парня Мейсона.

Он вылезает из Супры: высокий, худощавый, с выбритыми на висках молниями, в рваных джинсах-скинни.

Он смеется над водителем Импрезы.

– Я же говорил, что у тебя не хватит скорости…

Мейсон замолкает, когда видит Патрицию.

– Патриция! Детка! Почему ты не берешь трубку? – ноет он. – Я звонил тебе восемьсот раз. Слушай, говорю тебе, детка, я никогда тебе не изменял...

– Я это знаю, – спокойно говорит Патриция.

– Ты знаешь... – он пристально смотрит на нее. – Если ты это знаешь... тогда... нахуя... ты поцарапала мою МАШИНУ ключом!? – кричит он.

– ПОТОМУ ЧТО ТЫ ОСТАВИЛ МОЮ БАБУШКУ В АЭРОПОРТУ! – Патриция орет ему в ответ. – Ты сказал, что заедешь за ней, пока я буду на работе! Она ждала ТРИ ЧАСА, МЕЙСОН! Этой женщине восемьдесят семь лет! Она видела, как взорвался «Гинденбург». На самом деле, она это слышала – ПОТОМУ ЧТО ТОГДА НЕ БЫЛО НИКАКОГО ГРЕБАНОГО ТЕЛЕВИЗОРА!

Мейсон стоит замерев, с виноватой гримасой на лице. Он определенно забыл о бабушке Патриции до этого самого момента.

– Ладно, ладно, – говорит он, поднимая руки. – Должно быть, я уснул…

– УСНУЛ?

– Но тебе не нужно было царапать мою машину, детка! Это классика!