Китай у русских писателей

Напоминание как раз вовремя и к месту.

Тень стоит в ущелье, точно ее бросили сюда чьи-то громадные черные крылья. Вверху выросла удивительно красивая кумирня, и старый-старый бонза со своей высоты спокойно смотрит на нас, идущих куда-то, неведомо зачем, – когда он понимает только одну неизбежную смерть. Солнце и его, и его кумирню ярко освещает на высоте.

К старику подошел другой. Они долго глядят нам вслед и покачивают головами: на свете много неба, земли, воды, воздуха. Цветы маньчжурской весны благоуханны, пористые розовые ветви тамарисков приветливо колышутся навстречу. Дали тонут в ярком блеске, нивы зеленеют густо и привольно. А человек среди всей этой прелести ничего лучшего не нашел, как посылать в другого такого же «железную смерть», бить его остриями пики, холодною сталью шашек, сабель… Точно ему кажется страшно долгою отсрочка, данная неизбежною смертью.

Я оглядываюсь на стариков-бонз, уж заворачивая в новое колено синего ущелья. Они все так же покачивают головами, а на узорчатых причудливых кровлях кумирни все ярче и ярче играют огни опускающегося солнца…

– Это ихние монахи будут? – спрашивает меня солдат.

– Да.

– Так что очень хороший народ.

– А ты их знаешь?

– В прошлую китайскую войну подобрали меня раненого. Дай им Бог здоровья. По-своему пользовали. На рану жеваную траву клали, так что совсем не жгло. И пить давали тоже травку. Кормили рисом с курами. А как я выздоровел, вывели меня на дорогу к нашим и старый из них дал мне записку и к генералу проводил.

– Что же было в записке-то?

– Так что потом мой офицер нам рассказал. По-ихнему написано было: «человек человеку брат».

– Что же, генерал благодарил ихнего монаха?

– Пятьдесят рублей, сказывали, давал ему, только монах из гордости не взял.

Я вспомнил изречение на одной фанзе в маленькой китайской деревне: «Сокровищ целого мира мало, чтобы вознаградить за одно истинно доброе дело».

– Так что чаем его поил генерал и долго с ним разговаривал… Я его потом провожал, старика, чтобы кто из наших не обидел. Тоже есть разные, и не со зла, а так, по глупости…

Л. Толстой

В творчестве Льва Николаевича Толстого (1828–1910) китайская тема присутствовала почти постоянно на протяжении многих лет. Он следил за литературой о Китае, получал книги оттуда и в свою очередь посылал туда свои сочинения, неоднократно возвращался к размышлениям Конфуция, Лао Цзы, их последователей, к учению Будды, участвовал в переводах, обсуждал со своими единомышленниками проблемы издания на русском языке китайских мыслителей. Его тревожили, огорчали, беспокоили, возмущали происходившие в Китае и вокруг Китая события конца ХIХ – начала ХХ в.: вооруженные столкновения, восстания, вмешательство иностранных держав в дела китайского государства, в жизнь и быт китайского народа. В дневниках Толстого 18801900-х гг. часты записи о прочитанном, о соотнесении суждений философов с собственной жизнью, с жизнью окружающего общества. И в переписке с последователями, в черновых бумагах неоднократны заметки и размышления о Китае.

Вот одна из характерных дневниковых записей Толстого (1 1.3.1884 г.): «Учение середины Конфуция – удивительно. Всё то же, что и Лао Цзы (как и Лао Тзе, написание Толстого. – А.Р.), – исполнение закона природы – это мудрость, это сила, это жизнь. И исполнение этого закона не имеет звука и запаха. Оно тогда – оно, когда оно просто, незаметно, без усилия, и тогда оно могущественно. Не знаю, что будет из этого моего занятия, но мне оно сделало много добра. Признак его есть искренность – единство, не двойственность. Он говорит: небо всегда действует искренно» (ПСС, 49, с. 66). Ниже печатаются варианты обращения Толстого к китайскому народу по поводу подавления войсками иностранных государств восстания ихэтуаней (октябрь 1900 – февраль 1901, ПСС, 34), письмо к китайскому писателю Ку Хунмину (сентябрь – октябрь 1906, ПСС, 36) и предисловие к изданию «Изречений китайского мудреца Лао Тзе, избранные Л.Н.Толстым». М., 1910, 2-е изд. 1911. Издательство «Посредник», пер. Е.И. Попова (при редактуре Толстого, сентябрь 1893 – сентябрь 1909, ПСС, 40).

Послание участников всемирного братства китайскому народу

Вы жили своей отдельной от европейцев жизнью, ничего от них не требуя и прося только того, чтобы они вас оставили в покое, но они, под самыми странными предлогами, лезли с своими товарами, со своею религией, и как только был какой-нибудь предлог, бросались на вас, как дикие звери как разбойники, и вырывали у вас то, что им было нужно.

Так шло это уже несколько веков, но не потому, что вы стали иные, а только потому, что их жадность увеличилась, они в последнее время всё наглее и наглее нападали на вас, залезали к вам и захватывали обитаемые вами земли. Эта наглость вызвала в некоторых из вас сильное негодование, выразившееся против европейцев такими же поступками, как и те, которые европейцы употребляли против вас, и началось то ужасное, зверское побоище: убийства, разорения, осквернения, казни, которые совершаются сейчас среди вас.

Поступки против вас европейцев вызывают в нас величайшее негодование по своей несправедливости и жестокости. Мы всей душой сочувствуем незаслуженным страданиям, которые несет теперь ваш народ, в особенности сострадаем лишенным крова и пищи – миллионам детей, женщин, стариков; возмущаемся против зверств, совершаемых европейцами среди вашего народа, но более всего возмущены той ужасной ложью и клеветой на христианское учение, во имя которого они совершают все свои ужасы. Мы, исповедующие закон Христа и старающиеся жить по нем, не можем спокойно видеть клевету на этот закон, осквернение этого закона в глазах великого китайского народа. И эта-то необходимость восстановить перед вами истину и составляет главную цель нашего к вам обращения.

В. Алексеев

Василий Михайлович Алексеев (1881–1951), академик (1929), крупнейший китаевед с мировым именем, по существу основоположник современной российской науки о Китае. Автор многих книг по истории литературы, искусства и культуры Китая, переводчик на русский язык поэзии и прозы, лексикограф-языковед, выдающийся педагог. Преподавал в учебных заведениях и работал в научных учреждениях Петербурга и Ленинграда, подготовив и воспитав блестящую плеяду советских русских синологов 20—40-х гг. Читал лекции в университетах Пекина, Парижа, Лондона. Совершил четыре путешествия в Китай: апрель – октябрь 1907, январь 1909, май – июль 1912, июль – август 1926 гг. Значительная часть огромного научного наследия Алексеева в течение многих лет оставалась неизданной (хотя при жизни он опубликовал около 280 работ) и увидела свет сравнительно недавно благодаря настойчивости и энергии его дочери М.В. Баньковской при поддержке и участии специалистов: это, в частности, книга «В старом Китае. Дневник путешествия 1907 г.», сборники не опубликованных в свое время работ «Китайская литература» (М., 1978) и «Наука о Востоке. Статьи и документы» (М., 1982) с блестящими, представляющими самостоятельную научную ценность, примечаниями-комментариями ленинградского китаеведа В.В. Петрова (1929–1987), а также многочисленные выступления в научных и популярных изданиях.

Из книги «В старом Китае»

ДЕНЬ В БУДДИЙСКОМ МОНАСТЫРЕ ЛАЗОРЕВЫХ ОБЛАКОВ ПОД ПЕКИНОМ

Апрель 1907 г., Пекин. Невзрачный, но крепкий осел выносит меня из Пекина, и вот, свернув с шоссе, трясусь по проселочной дороге, которая не лучше и не хуже наших русских. Кругом поля, на которых растут пшеница, рис, лотос. Полуголые, загорелые до черноты поселяне, по колено в липкой грязи, заботливо месят ее руками, словно тесто. Нелегко дается Китаю его насущная пища «старый рис» (лао ми). Порой взбежит холмик. Он обязательно использован. То высится на нем беседка, надпись на которой замысловато намекает на что-нибудь вроде того, как сладко, мол, поэтически отдохнуть в свободных струях горного ветерка, то воткнулась холму в бок небольшая пагода-могила буддийского монаха, а не то и весь монастырь, дремлющий в роще сосен и кипарисов, как-то лениво и отлого ползет вверх из плоской равнины. На больших холмах летние резиденции князей и богатых людей. Один из таких холмов занят, например, любимым летним дворцом ныне властвующей матроны, так называемой матери богдыхана, императрицы Западного Дворца.

Дорога юлит меж многочисленных кладбищ, четырехугольных пространств, обсаженных обязательно сосной или кипарисом, деревьями, символизирующими бессмертие. Внутри этой живой ограды видны небольшие насыпи-могилы. Каждое такое кладбище принадлежит отдельному роду, начинающемуся обыкновенно от первого, прочно осевшего в данной местности предка. Какая огромная поверхность отнимается у голодного Китая темным суеверием богачей и насильников! Какой ужас охватывает, когда, зная Китай, ясно представляешь себе, как осложняет жизненные условия эта дикость человеческого вымысла. Живой Китай заглушается Китаем мертвым.

Проезжаю мимо китайских деревушек, в которых рядами стоят глиняные фанзы. Каждая такая фанза принадлежит одному члену рода с семьей. Дяди с племянниками, братья, не говоря уже об отцах и детях, живутвместе до последней возможности. У ворот дворов играют китайские ребята, славные голопузики с бритыми головами, на которых, словно оазисы в степи, оставлены пучки волос, перевязанных красной ниткой. Красный цвет в Китае имеет благовещее значение и назначение. Его боится нечисть: бесы, оборотни, крайне опасные для человека, особенно в его ребяческую пору.

Солнце близится уже к полудню, когда по невозможной дороге на измученном осле поднимаюсь мимо последних фанз на холм и оттуда через ряд ворот ползу в монастырь Лазоревых Облаков.

Слезаю среди большого двора и отдаю свои уши в жертву ужасному лаю псов. Иду направо. Вхожу во двор. Оглядываюсь. Из мраморной пасти чудовища красиво бежит чистая, вкусная вода. Направо и налево но углам колокольная и барабанная. Это двухъярусные строения в китайском духе, т. е. с выгнутыми вверх концами черепичных крыш и с рельефным орнаментом между крышей и стеной. В барабанной покоится на изображении лежащего слона огромный барабан. (Слон, подобно многим другим религиозным символам, вошел в китайское искусство вместе с буддизмом, т. е. в первые века н. э.[19]) На барабан наклеена полоска желтой бумаги с заботливо выведенными знаками: «Намо, громозвучный царь пуса». Намо – это транскрипция санскритского слова, которое значит «призываю тебя». Пуса – это китайская переделка китайской же транскрипции санскритского слова бодисатва. Им называют людей, которые должны стать буддой. В китайском буддизме, т. е. в индийской религии, попавшей на китайскую почву, мы напрасно будем искать глубокой последовательности в языке, символе, образе. Бодисатва, архат, будда во всех их видах слились в нечто неразличимое. И, например, пуса для китайца, если и не будда, так что-нибудь в этом роде. В общем же это дух. Духи все одинаковы, и поэтому мудрствовать на эту тему излишне.

Поднимаюсь на террасу и вхожу в высокую фанзу, разделенную на две части. В каждой из них стоит по одной гигантской статуе вояки со свирепейшим выражением лица, словно искаженного ужасной судорогой. Оба одеты в фантастические латы, сложный и пестрый рисунок которых составляет чешуя дракона и головы тигров на груди; хвосты тигров болтаются у ступней голых ног. Вокруг головы статуи сильным условным рисунком даны развивающиеся ленты, столь характерные для китайского изображения святых. У обоих большими вдавленными кругами обрисованы мускулы тела, оба грозно наклонены вперед.

Назначение этих вояк состоит в обороне храма от вторжения дьяволов. Видимое же их влияние заключается в том, что ребята и теремная публика пугаются их хуже нечисти. На простонародном языке они так и называются пугалами, или хэнха[20]. Вхожу еще в один двор. Направо и налево помещения для бритолобой братии хэшанов (монахов). Прямо передо мной храм[21] с надписью: храм Мудрого (т. е. Будды). В нем три статуи Будды, сидящего в позе созерцания, требуемой индийским стилем: ноги перекрещены и вывернуты подошвами вверх. Подножием статуям служит лотос, священный для всей буддийской Азии цветок.

Входят хэшаны, и начинается речитатив цзинов, т. е. буддийских книг, переведенных с санскритского языка на китайский. Это – монотонное пение в нос, с оттяжкой на низкие ноты. Никакого следа членораздельной речи. Речитативу аккомпанирует битье в цимбалы и медные чашки. Настоятель хэшанов в желтом халате падает ниц перед огнем, горящим на некотором расстоянии от храма в железной чаше, и возливает на плиты двора вино. Затем удаляется в храм. Пение продолжается заунывное, тревожащее.

Поднимаюсь по мраморным ступеням еще выше. Громадный храм квадратной формы с большими входами-павильонами. В центре крыши – возвышение также квадратной формы, соответствующее нашему куполу. В храме мрачно. Бумага, которой заклеен затейливый переплет стен, плохо пропускает свет. Это храм Пятисот архатов, т. е. преемственных во всех поколениях учеников Будды. Пятьсот больших золоченого дерева статуй изображают людей смеющихся, серьезно размышляющих, грозных, двухголовых, трехглазых и т. п., а вокруг них различные предметы, животные, ребята. Один беседует с оленем, другой – с драконом, тигром, аистом и т. д. Один наливает из чайника вино, другой ест из чашки – одним словом, любопытное разнообразие сюжетов. Всему, конечно, найдется объяснение в апокрифических биографиях этих пятисот угодников Будды.

На перекрестках рядов, образуемых этими фигурами, во всем пышном убранстве наряда стоят вооруженные индийские девы. Выполнение сложного рисунка наряда, по-видимому, было главной темой скульптора. Надо заметить, что вообще по тонкости работы китайскому художнику вряд ли найти равного. Выточить каждую малейшую подробность, в особенности что касается военного фантастического убранства вояк, – это его специальность. При этом он вытачивает многое на свой лад, следуя собственной фантазии, развитой на народном предании, и тут-то и происходит уклонение от чужеземной традиции.

Иду в соседний храм, храм Будды великого, могущественного. Божество сидит на лотосе и других священных цветах. Вокруг него – столпотворение всех божеств, принадлежащих к самым разнообразным мифологиям и поверьям и окитаизированных в большей части рукой скульптора. Над божеством вверху нечто вроде плоского купола. Центр композиции занимает завившийся в компактную круглую чешуйчатую массу дракон; фоном ему служат условные выкрутасы запятых, символизирующих волны. Бока купола покрыты выпуклым геометрическим орнаментом, задуманным с большим вкусом и в тонкой симметрии. Все это сделано из золоченого дерева и производит отличное впечатление, как вещь настоящего мастера.

Боковые части зала заняты скульптурным изображением 18 архатов, т. е. наиболее близких сердцу Будды учеников. Изображены они с многими атрибутами, как бы иллюстрирующими их биографию. Над ними нависают разноформенные глыбы, изображающие утесы в облаках. На этих утесах видим всевозможных типов и назначений духов, фей, драконов, небесное воинство и т. д. Вся прихоть буддийской фантазии налицо. От множества образов, пестроты красок, сплетения прихотливых форм целого с наивными фокусами подробностей разбаливается голова. Для того чтобы уяснить себе в точности, что здесь изображено, надо хорошо знать всю огромную массу чудесных описаний и рассказов, навеянных буддизмом китайской литературе. Когда все это лепилось или вырезывалось, сюжеты брались из китаизированного индийского импорта, лишь бы имелся налицо чудесный элемент и иностранный звук собственного имени. Все это нагромождалось, переплеталось… Одна подробность осложняла другую. Где не хватало точных указаний, дополняли из своей собственной китайской фантазии, не менее своеобразной, чем индийская, – и вот перед нами нечто, в принципе тождественное христианским украшениям католических и православных церквей, но еще более замысловатое и трудное для аналитического понимания.

Вхожу в отдельный храм любимого, вероятно, за чувственное выражение фигуры, архата Будай, в просторечии Дадуцзы Милэ, т. е. толстобрюхого Майтрея (имя бодисатвы). Это, как и показывает последний эпитет, необыкновенно тучная фигура с довольным выражением лица.

Кругом Будая четыре огромные фигуры свирепых вояк, ногами попирающих голых чертей, нарочно изображенных маленькими и тщедушными. Это пережиток демонского культа Индии и Тибета, перешедший и в китайское искусство. Фигуры нарисованы с атрибутами, название которых надо читать по-китайски, в виде ребуса, следующим образом. Одна фигура держит меч (острие по-китайски – фын), другая играет (тхяо) на китайской мандолине, третья держит большой дождевой (юй) зонтик и четвертая в руке защемила ящерицу (шунь). Полученные четырехсложные выражения можно написать двояко (китайскими условными знаками, которые, как известно, часто читаются одинаково):

Нижний ряд слов, поставленных в грамматическую зависимость одно от другого, дает следующее благовещее изречение: «Ветер да будет тих, дождь да будет покорен (твоему желанию)». Обыкновенно, произнося эту фразу, за ней подразумевают и вторую. Целое тогда представляется в следующем виде: «Если ветер мягок и дождь во благовремении, то государство возвеличится и народ будет в покое». Прекрасный пример осознания на китайский лад буддийского культа!

Эту группу из четырех статуй можно встретить в каждом китайском буддийском монастыре.

Все эти храмы и внутри и снаружи производят гнетущее впечатление своей безвыходной запущенностью. От непогод крыша всюду прогнила, завернулась внутрь и повисла лохмотьями гнилых стропил, обдав слоем пыли и обломков все находящееся внизу. Прогнили колонны, обломалась и упала вся сложная сеть затейливого орнамента на карнизах зал – и все это валяется на полу, на статуях – повсюду, никогда и никем не убираемое. Бумага на стенах вся истлела. Пыль влетает в сквозные дыры беспрепятственно. Подобным недостатком страдают почти все китайские монастыри. Какой-нибудь евнух из дворца, большой чиновник или вообще какой-либо магнат, устав от постоянных злодейств, употребляет награбленное золото на постройку монастыря или кумирни. Привлекаются к труду искуснейшие рабочие и архитекторы, которые работают на редкость усердно и буквально за гроши, сознавая себя как бы участниками благого дела, – и вот, создается отличный памятник искусства. Материал употребляется прочный. Китайцы – большие ценители солидности и прочности вещей. Замаливатель и рассчитывает: «Здания, построенные из такого материала, простоят не одну сотню лет. К тому времени грехи мои замолятся. А там: мне все равно». Монастырь имеет доход, конечно, достаточный для поддержания здания в должном порядке, но его распорядители-хэшаны создают иное положение дел. Прежде всего потому, что в это презираемое трудящимися китайцами сословие чаще всего идут отбросы общества, лентяи или шантажисты по природе. Обычно хэшан – это человек, мало понимающий в том, что он читает или произносит, что делает, чему служит, не говоря уже во что верит, ибо это вызвало бы усмешку у любого китайца. Алчность этих типов превышает всякое описание. Праздность их жизни очевидна для всех. Тупое доктринерство создало ряд обиднейших, по их адресу направленных пословиц. Разве станет подобный тип заботиться хотя бы о сбережении зданий, чистом их виде, починке и т. д.? Да никогда! У настоятеля монастыря и без того дел пропасть. Надо съездить в город к богатым покровителям, вручить им подписной лист для пожертвований. В числе этих пожертвований наиболее крупные, конечно, простая фикция и написаны собственной рукой хэшана. Надо затем, действуя на мелкое тщеславие, раздобыть денег. Подобный визит требует времени. Надо пробраться в женскую половину дома, куда, кроме хэшанов и лаодао (даосский монах. – Ред.), между прочим, никто из посторонних лиц мужского пола не допускается, надо хорошенько поврать на различные темы, наполняя, таким образом, вечную праздность гарема, и только тогда уже действовать с подписным листом. Хлопот действительно немало.

Что до остальных хэшанов, то, покончив со своей молитвенной работой, они вряд ли думают о чем-либо, кроме того, что теперь, к счастью, можно ничего не делать.

И вот во вверенном монахам памятнике искусства водворяется мерзость запустения: гниют крыши, подкашиваются колонны и стены, зарастают бассейны, отваливаются мраморные глыбы… Изо всех щелей весело глядит бойкая растительность.

На стенах, входах, косяках дверей, барабанах, ящиках всевозможных назначений можно видеть все те же полоски желтой бумаги с надписями преимущественно буддийского характера. [Иногда, впрочем, по наивному Цинизму хэшанов, попадают в храм и такие надписи: «Привлеки (о дух) богатство, притащи золото», – начертанные в виде монограмм из четырех знаков на ящиках, куда молящиеся опускают деньги. Подобная надпись встречается обыкновенно в лавках, и уж, разумеется, меньше всего места ей отводится в храмах духов и богов.] На видном месте надпись: «Нынешнему государю многая лета, многая лета, многая, многая лета!» Так же, как и во всех странах, в Китае церковь является охранительницею порядка и предержащих властей. Дощечки с подобного рода надписью выставляются на видном месте во всех храмах империи: христианских, буддийских, даосских, мусульманских, еврейских и т. д.

Вслед за подобным пожеланием многолетия государю идут пожелания мира и тишины китайскому государству. Одно из них мы уже видели выше («Фын тхяо юй шунь»). Приведу еще один пример: «Горы, реки наши да пребудут вовеки», т. е. «Да крепко стоит наше государство в своих пределах».

Повсюду рассеяны надписи, которые должны свидетельствовать о чистоте поведения хэшанов или давать им должное руководство:

«Природа моя, что луна – вечно светла».

«Это место чисто. Здесь бесстрастная тишь».

«Здесь торжествует строгость жизни».

Два знака – «Высокая обрядность», – написанные на двух майоликовых плитах, находятся у порогов храма и внушают верующим то же, что слова православной литургии: «Со страхом Божьим и верою приступите».

«Запрещено курить», «Осторожно с огнем» – это столько же для самих хэшанов, сколько и для посторонних.

«Одернись, приведи себя в порядок и с благоговением совершай обряд». Надпись «Фонарь (т. е. свет) в бодисатве» понята монахами буквально и повешена в храме, на фонаре.

Следующая надпись, на книжном шкафу, содержит намек на исторический факт: «В спокойствии помысла истолковываем книгописания, хоть на три телеги». Намек заключается в том, что государь династии Хань (II в. до н. э.), прозванный потом Воинственным, отправляясь как-то раз в путешествие, забрал с собой пять телег с книгами. Книги тогда были из бамбуковых пластинок, а посему несколько в ином роде, чем нынешние, легкие и уемистые. По дороге случайно все эти книги сгорели. Но в свите государя оказался человек, некто Чжан Аньши, который наизусть упомнил содержание книг примерно на три телеги. Еще теперь говорят про обладающего большой памятью начетчика: в груди у него (т. е. в центре его мышления, иногда даже в животе), три кузова, или три телеги.

Я продолжаю свою прогулку по монастырю.

Два красивых павильона с круглой, радиусообразно выложенной черепичной крышей, содержат в себе по мраморной глыбе, покоящейся на черепахе. Это богдыхан, года правления которого называются «Парением ввысь» (Цянь Лун, 1736–1796)[22], затратив массу денег на украшение и улучшение храма, основанного еще в XIII в., решил запечатлеть свои деяния и с этой целью написал нечто вроде красивой оды, повелев затем перевести ее на тибетский, монгольский и маньчжурский языки, высечь все эти письмена на мраморе и водворить изготовленные памятники в специальные павильоны. Кроме этого, Цянь Лун написал массу замысловатых фраз, взятых из буддийских писаний, для украшения стен храмов.

Я выхожу теперь из царства дерева, черепицы, меди и вступаю в царство мрамора. Передо мной ряд мраморных лестниц, ведущих от арки к арке, взбирающихся до огромной ступы (о ней – ниже) и ползущих по ней вплоть до слияния с общим белым сверкающим фоном. Огромные туи посылают свои ветви всюду. Они врезаются в арочные отверстия, пересекают лестницы, тянутся из щелей в мраморной стене, ползут далеко вверх и, наконец, на огромной высоте разрастаются в самостоятельные купы, полускрывающие от глаз нежную белую ступочку. Дико и красиво!

Первая мраморная арка вся в непрерывном орнаменте, который, между прочим, как и фигуры, описываемые ниже, никакого отношения, к буддизму не имеет, но он передает мистические сюжеты, а таковые в представлении рядового и малограмотного китайца все в общем одно и то же, будут ли они буддийские, даосские или иные.

Главным сюжетом орнамента этой арки является облачко. Оно занимает центр поперечной кладки, разбросавшись в яркой симметрии с сердцевидным извивом, оно же бежит по колоннам, сужаясь и укладываясь косыми ярусами, оно же наполняет своеобразные арочные панно вверху. Сильным ударом врезаны в боковые панно того же типа символы китайской от века непонятной мистики, так называемые гуа. Это комбинации целой и ломаной линий, сплетенные дуалистической теорией миропонимания в сложнейшие построения китайских философов. Вглядываюсь в боковые больших размеров панно, слепящие взгляд мелкотой вырезки громоздящихся одна на другую деталей, и узнаю так называемых «двух драконов», играющих с перлом. Два дракона, бешено извивающихся в облаках и морской пене, которая изображается в китайском искусстве взвинчивающимися вверх запятыми, играют, т. е., разинув узкие пасти и кольцеобразно развив по бокам усы, набрасываются на шар, сияние которого передано зубцевидными ореолами, вонзающимися в общий фон облаков.

Китайский орнамент такого рода доставляет огромное удовольствие тем, кто умеет его читать. Чувствуешь себя как бы посвященным в тонкости умственной работы своеобразно воспитанных поколений, своеобразно сложившейся стойкой, вековой цивилизации, видишь, как намек, основанный на долгом и непрерывном искании культурного ума, воплощается в символ, выражающийся со всей сложной полнотой в орнаменте.

Низ арки состоит из больших панно с разнообразными сюжетами, не имеющими опять-таки ничего общего с буддизмом. Лицевая сторона занята иллюстрацией китайских исторических преданий, рисующих образцы четырех главных китайских добродетелей: преданности низшего высшему, благочестивой почтительности младшего к старшему, честности и верности обету. Исторические лица, иллюстрирующие эти добродетели, изображены в соответствующих костюмах, позы их торжественны, причем прислужники несут перед ними главные предметы их былых занятий. Панно обрамлено прекрасно исполненными группами деревьев, цветов, облаков. Примером стойкой преданности и честности избран Чжугэ Лян, правитель дел и министр у одного из трех претендентов на всекитайский престол во IIIII вв. н. э. Несмотря на завещание умирающего государя, разрешающего ему самому взойти на трон в случае очевидной непригодности наследника престола к правлению народом, он все же не сделал этого, а сам служил своему злосчастному государю и вместе с ним погиб, когда погибло дело претендента.

Два исторических лица, избранные здесь как примеры сыновьей благочестивой почтительности, назывались Ли Ми и Ди Жэньцзе.

Первый из них жил в III в. н. э. Император хотел взять его во дворец воспитателем наследника престола. Ли Ми патетически писал в челобитной: «Ради моей престарелой бабушки я должен остаться дома и беречь ее. Если бы не она, я бы не видел света этого дня. Если не я, она не сможет исполнить долготу дней своих, определенную ей свыше». Император был тронут и велел помогать почтительному внуку в его уходе за бабкой вплоть до ее смерти. Затем пожаловал Ли Ми чином и должностью.

Второй из них, Ди Жэньцзе, жил в VII в. н. э. Это был на редкость почтительный сын. По смерти своей матери он непрестанно думал о ней. Взойдя как-то раз на гору и видя парящие в высоком небе белые облака, он воскликнул: «Это траур вверху (белый цвет в Китае – цвет траура) по моей матери, лежащей в могиле». И теперь еще в Китае на воротах дома, в котором умер кто-либо из старших, пишут на синей бумаге белыми знаками следующие параллельные семизначные строки, из которых во второй намекается как раз на Ди Жэньцзе: «Соблюдая почтительность, не замечаю, что красное солнце взошло». «Думая о родителе, вечно наблюдаю за несущимися белыми облаками». Первая строка говорит намеком о другом примере сыновней любви, которых в китайском историческом предании вообще чрезвычайно много.

Образцом честной гордости избран на барельефе описываемой арки Тао Юаньмин (V в. н. э.), который отказался явиться к вновь назначенному чиновнику и совершить перед ним битье челом. «Из-за пяти мер риса в день, – сказал он, – стану я унижать себя – гнуть перед другим свою спину». Сказал и ушел на родину возделывать собственными руками свой маленький хутор. Таких примеров, конечно, сколько угодно, но здесь дело идет о выдающемся поэте, авторе перлов китайской литературы, а потому этот факт, составляющий содержание его поэм, особенно известен.

Я продолжаю мое восхождение вверх по мраморной лестнице, по направлению к ступе.

Ступа – это огромное белое здание в три этажа. Стены сплошь покрыты барельефами, изображающими фигуры будд и бодисатв в позе искания священного наития. Статуи то многоголовы, то многоруки, то украшены диадемами, браслетами, серьгами и т. п.

Верхний этаж ступы занят пятью огромными тринадцатиярусными башнями, суживающимися кверху, и еще одной малой башней, на верху которой раскидисто растет туя. На всех пяти башнях надеты железные круглые плоские чашки, в которых прорезаны восемь гуа, мистические символы китайского предания. Строитель пагоды, высящейся далеко над всеми строениями, боялся нарушить геомантическую суеверную условность – фыншуй – и потому решил надеть на пагоды железные шапки, как бы укрывая их таким образом от всеведущей незримой силы и вручая их защите мистического символа. С этой же целью были выстроены вокруг, по всей долине, семьдесят две башни, назначением которых было воссоздать своей разбросанностью и высотой гармонию, положенную гаданием и нарушенную высящейся пагодой.

Этот самый фыншуй, который я бы определил, как гадание по форме поверхности земли относительно всякого видного человеческого начинания, требующего места на поверхности земли, – будь то новый дом, храм, пагода, могила, лавка или мастерская – это одна из самых любопытных форм китайского суеверия.

Взбираюсь по красивой лестнице во второй этаж. Здесь ниша, в которой сидит одетое в желтый балахон божество. Над нишей надпись: «Явленные мощи источают свет», говорящая о мощах, над которыми воздвигнута ступа. Взбираюсь по темной лестнице на самый верх. Пока я проделываю это сложное гимнастическое упражнение, китаец, мой спутник, забавляется с гулким эхом переходящим за вершины фальцета голосом. И эхо – что ж ему с этим поделать? – усугубляет удовольствие.

С верхнего этажа открывается чудный вид на монастырь и равнину. Причудливых форм кипарисы и длинноиглистые сосны широким рядом спускаются в долину, полуприкрывая крыши храмов и звездообразные конусы павильонов, где в поучение потомству стоят мраморные памятники. Белеют сквозь свободно раскинутые ветви деревьев мраморные арки, перила, ступени, лестницы, рассекает перспективу громадная красная стена с облаковидным, словно влепленным в нее пятном, в котором играют отраженными лучами шлифованные поверхности сложного орнамента.

За монастырем громадная долина с башнями и деревушками, кладбищами и нежно-нежно зеленеющей пшеницей. Кругом горы, нет, не горы, скорее холмы, те неуклюжие громады, что ползут вверх перед вашим взором, словно нехотя, голые, унылые, с тупыми уклонами и бессмысленно круглыми вершинами. Сквозь туман в долине виден плоским темным пятном знаменитый Пекин.

Когда я спускаюсь с башни, вижу перед собой кланяющихся хэшанов, пришедших встретить гостя. Зовут в помещение для гостей, усаживают, расспрашивают. Перебираем общих знакомых. Перечисляются громкие фамилии иностранцев, живущих в Пекине и приезжающих сюда от скуки. Сообщаются наивно все подробности пребывания гостей: сколько кто истратил денег на чан или проиграл в карты, ибо в монастырь и за этим ездят, – как веселились. Рисуется общая картина нравов. Люди пьют, напиваются, жгут фейерверки, пыжи которых так и остаются валяться по дорогам, хохочут и острят над скульптурными изображениями, чертят карандашом на мраморных стенах свои «великие» имена, рисуют усы и бороды бодисатвам, воздвигают и иные памятники, отнюдь не «нерукотворные».

Культурные представители культурных, образованных наций веселятся!

Хэшаны задают мне ряд обычных вопросов. Интересуются, сколько мне лет, почему, несмотря на молодой возраст, растут у меня усы, сколько детей, чем занимаюсь в Пекине и т. д. Заваривают чай, приносят сделанные из теста, обмазанного медом, клетки (мигун), которыми я и угощаюсь. Темнеет. Хэшаны уходят из монастыря. Спрашиваю слугу, куда ушла братия. Ухмыляется и говорит: «Так, вообще погулять».

Сижу в приемной и читаю надписи на стенах. Самая большая из них говорит о распределении обязанностей среди постоянной монастырской братии[23]. Читаю надписи – образцы творчества склонных к поэзии посетителей. Монастырь Лазоревых Облаков, т. е. парящий в выси и отрешенный от мира, навеял вдохновение на многих.

Вот образец подобного творчества:

«Входя в монастырь, слышишь дождь, падающий в горах. Вершины гор залиты вечерним светом солнца. Журчит ручеек, выпевая мелодию… Сижу в долинной роще… Веет прохладой… В тени бамбука еще не стаял снег… Уносясь от земли, окутывает меня аромат цветов… И думаю – куда ушли подвижники прошлого? – Думаю, мечтаю, напрасно ища в себе ответа и скользя взором по длинной монастырской стене».

Наступает ночь. Луна озаряет широкий двор. Хэшанов нет. Слуги на их медленном языке, с паузами и выразительными жестами рассказывают о своих домашних делах. Все то же, что и везде… О, сколь едины люди земли в своих стремлениях и интересах!

А. Ферсман

Знаменитый ученый-геохимик и минералог Александр Евгеньевич Ферсман (1883–1945), академик (1919), был, помимо своих научных занятий и общественных обязанностей, истинным поэтом камня, видевшим в нем живую мысль и чувствовавшим в нем живую душу. Минералам он посвятил свое творчество, исследуя их, описывая их и о них размышляя. Публикуемый фрагмент о нефрите в Китае – из цикла лекций, прочитанных в Петрограде в 1919 г. в академической Комиссии производительных сил России и изданных в книге «Самоцветы России» (Т.1. Петроград, 1921).

Нефрит, священный камень Ию

Auro quid melius? Iaspis.Quid iaspido? Sensus.Quid sensu? Ratio.Quid ratione? Deus[24].Anthol. Lat. Burmann

Своеобразна и загадочна судьба плотного зеленого камня, называемого нефритом. В малопривлекательных обломках, иногда темный, почти черный, в других случаях светло-молочный камень мелкого, занозистого, излома, без блеска, без ярких красочных тонов. Никогда не встречается он в кристаллах, которые могли бы привлекать к себе внимание и своей красотой бросаться в глаза первобытному человеку. А между тем что-то мистическое связывалось с этим камнем, и не случайно он сделался объектом человеческого обихода и орудием в тяжелой борьбе за существование не только у народов Средней Азии, в этом очаге мировой культуры, но и в Европе – среди Альпийских цепей, в Америке на берегах Ориноко и Амазонки и на островахНовой Зеландии.

В самых разнообразных центрах человеческой культуры, на заре ее зарождения у разных народов, нефрит вместе с кремнем сделался первым орудием жизни. Его прочность и вязкость, связанная с незначительною твердостью, сделали из него неоценимый материал для человека, и в свайных постройках Швейцарских озер, в прибрежных становищах Байкала, на затерянных островах Караибского моря, у маори Новой Зеландии – всюду одинаково из темно-зеленого нефрита выделывались ножи, наконечники для стрел, молотки, топоры. Как удавалось человеку достать нужный материал, где те еще неведомые нам месторождения, из которых черпались эти богатства, все это остается до сих пор загадкою большого научного значения, и лишь постепенно, упорными исследованиями ученых удается расширить наши сведения и узнать, откуда первобытный человек черпал этот незаменимый материал.

Как научился он отличать зеленый нефрит от других похожих на него серовато-зеленых пород, каким образом в разных частях света он правильно остановил свой выбор на материале, наиболее прочном из всех, какие дает ему природа и человеческий гений, – вот другая задача культурно-исторического значения, тем более удивительная, что современный ученый на каждом шагу проходит мимо этого камня, не замечая его, что крупные месторождения в насе-леннейшей части Лигурии, между Генуей и Специей, были открыты всего лишь в 1905 г., а месторождения Урала только в 1913 году.

И постепенно из грубых орудий доисторического человека нефрит сделался художественным материалом для изделий. В индийском и китайском искусстве красота его обработки достигла своего апогея, и высшие формы восточного замысла запечатлелись в этом диковинном материале земли. Медленно, под влиянием Востока, сделался он излюбленным материалом европейского искусства, внося через Россию те художественные изделия, которые сделались предметом восхищения. <…>

Настоящий нефрит и сходный с ним жадеит (что совершенно не отвечает рыночному жаду) являются соединениями кремнезема и ряда металлических окислов (магния в первом случае и натрия – во втором); они обладают жирным блеском и разнообразием окраски, меняющейся от цвета молока или сыворотки до серо-зеленых, зеленых, темно-зеленых, почти черных или же ярко-зеленых тонов весенней зелени. В сущности, все оттенки листвы передаются разнообразною окраскою этого камня, вызванною различным содержанием окислов железа и хрома.

Красиво говорит о его цветах китайский историк: «Пять цветов у него – белый как сало, желтый как каштаны, сваренные в кипящей воде, черный как лак, красный как гребешок петуха или помада для губ; но самым разнообразным является ию зеленый».

Наиболее ценными на Востоке являлись молочный сорт из Восточного Туркестана и ярко-зеленые пятна жадеита Бирмы, который по рекам сплавлялся в китайскую провинцию Ганьсу и там сливался с темно-зеленым камнем Восточного Туркестана.

Эти два месторождения Азии до настоящего времени являются самыми важными во всем мире, и одно время, в ошибочном заблуждении, только в них искали источник материала для доисторических изделий различных народов.

После изгнания монголов из Восточного Туркестана главным центром добычи нефрита сделалась Бирма, откуда ежегодно вывозилось в Китай свыше 15 тысяч пудов этого ценного камня. Самыми разнообразными приемами, начиная с первобытных методов раскаливания огнем и обливания холодною водою и кончая оборудованными по-современному водолазными станциями, извлекается здесь жадеит, прекрасный не только своими ровными матовыми оттенками, но и ярко-зелеными пятнами.

К этим двум центрам Азии в середине XIX века присоединились богатства Саян, и с тех пор русский камень стал завладевать мировым рынком.

Еще в незапамятные времена китайской истории нефрит обратил на себя внимание и по неизвестным причинам сделался предметом культа Китая. Когда впервые знакомишься с этим камнем, непонятным кажется это увлечение целой страны, увлечение не сверкающим, искристым самоцветом, а матовым камнем серых, невеселых тонов. Но стоит немного повозиться с китайскими безделушками, стоит немного привыкнуть к этим неярким краскам, чтобы постепенно проникнуться его обаянием, чистотою его тона, мягкостью отлива, какою-то глубиною и спокойствием, которое так ценит китаец. Его поразительная однородность, его прочность при не очень большой твердости, доступность выразить резьбою самый тонкий рисунок – все это влекло к себе восточные народы, подчинившие этому камню и свой резец, и свои творческие замыслы.

Несомненно, что прежде всего нефрит обратил внимание своей прочностью; и неудивительно, что он был избран для изготовления священных предметов культа, как материал вечный. В XII столетии до Р. X. было постановлено, чтобы наиболее важные из этих предметов впредь изготовлялись исключительно из него. В те отдаленные времена он играл роль золота и серебра, которые не могли быть добыты в Китае в достаточном количестве. Впоследствии китайцы, придающие огромное значение религиозным обрядам, сохранили за ним то священное значение, которое ему было дано предками, а в своих преданиях говорили, что небесный трон Будды сделан из нефрита.

В Книге Стихов говорится, что с незапамятных времен мудрецы уподобляли нефриту доблести: блестящая, но мягкая поверхность его олицетворяет добродетель человечества; его нерушимость изображает знание и разум; углы, которые нельзя притупить, – символ правосудия; чистый, прекрасный звук, который он издает, есть отголосок невыразимой божественной музыки – выражения счастья.