Помоги проекту - поделись книгой:
Китайский писатель Hiu Сhin говорит, что ию – самый прекрасный камень из камней, и приписывает ему пять основных достоинств, отвечающих пяти душевным качествам: по своему блеску он говорит о мягкосердечии; сопротивлением, которое он оказывает внешнему воздействию, он напоминает об умеренности и справедливости; протяжный звук его может быть сравним с широко расстилающеюся наукою; его негибкость, неизменяемость говорят о мужестве; его внутреннее строение, не поддающееся искусственной подделке, эмблема чистоты…
Таким образом, предметы культа были первыми произведениями камнерезного искусства из нефрита; то были ритуальные вазы разных форм, предназначенные для вина, жертвенной крови, зерна и воды, а также почетные вазы, увековечивающие заслуги и добродетели тех предков, которым они посвящались. У всех этих сосудов были точно установленные, определенные формы. Наконец, были музыкальные инструменты для религиозной музыки; они состояли из флейт и из наборов тонких пластинок нефрита, подвешенных на шелковых шнурках; по ним ударяли деревянными молотками; таких пластинок бывало в каждом наборе до 16 штук, издающих разные тона.
Кроме предметов культа из него изготовлялись знаки отличия императоров и придворных. Уже с VI столетия до нашей эры император носил нечто вроде митры, украшенной, пластинками из нефрита; такие же пластинки висели на кушаке. В торжественных церемониях монарх и ближайшие сановники держали перед своим ртом пластинки из него, чтобы заградить свое дыхание. Пластинка императора носила название тин и была прямоугольная, олицетворяя прямоту, с которою он управляет страною. Пластинки сановников были заострены или закруглены сверху в знак подчиненности. Придворные дамы носили застежки и булавки, точно обозначающие их придворный чин. Помимо этой официальной роли нефрит имел широкое применение в частной и общественной жизни китайцев. До изобретения фарфора он занимал его место; из него делали чашечки для рисовой водки, блюдечки для сластей, курильницы, коробочки и табакерки в виде флакона. То была эпоха эпикурейства, когда китайский поэт говорил: аромат этих бедных цветов проникает в чаши из нефрита, и осеннее вино пропитывается им. Из нефрита стали выполнять бесконечное число предметов, которые дарились в знак любви и дружбы и по случаю семейных торжеств.
Если в предметах культа камнерезы были связаны традициями и каноном, то здесь они создавали все, что подсказывала изощренная фантазия. Рассматривая эти произведения, столь законченные по исполнению, как бы присутствуешь при борьбе художника с материалом, следишь за всеми стадиями завоевания этого материала не грубым насилием, а тонким, гибким овладеванием им.
Чтобы внести оживление в изделия из нефрита, китайцы инкрустировали иногда в нем золотые узоры и драгоценные камни. В свою очередь сам нефрит и жадеит применялся в инкрустациях в дереве совместно с металлами и перламутром. Трудно перечесть все разнообразные применения нефрита в искусстве Китая. Мы знаем букет хризантем, исполненный в натуральную величину из белого нефрита, коралла, аметиста и других цветов кварца. Можно себе представить, до какой виртуозности должна доходить ремесленная техника, чтобы исполнить из камня бесчисленные лепестки хризантем с их капризными изгибами и переплетениями!
Но не только искусство и культ преклонялись перед нефритом: ценность его в Китае была настолько велика, что из него готовили монеты, и эталонами из него оценивали чистоту золотого песка, привозимого с горных речек Монголии.
Главным центром нефрита во всем мире была Центральная Азия – та область Хотана, поэтичного города Восточного Туркестана, богатства которого составляют нефрит и мускус.
«Священная река Ию течет мимо города с вершин Куеня, и в предгории их она разделяется на три реки; один – это ручей белого ию, второй – зеленого, а третий – черного. Каждый год, когда приходит пятая или шестая луна, реки выходят из берегов и несут с вершин гор много ию, который собирают после спада воды. Запрещено народу подходить к берегам реки, пока хотанский властитель не подойдет сам, чтобы сделать свой выбор».
Так пишет историк этого города Абель-Ремюза, и сообщает он красивую сказку о том, что подобен нефрит красоте девушки, что иногда при второй луне с деревьев и трав на вершинах гор стелется своеобразный блеск и означает он, что в реке появился камень ию.
«Этот город китайцами был прозван Ию-тян, и китайские императоры посылали сюда посольства с напыщенными просьбами прислать им глыбы камня; так, с самого начала XII века к нам доходит своеобразная переписка между хотанскими владетелями и китайским императором, в результате которой большие глыбы лучшего белого камня, величиною до 6 дециметров, были высланы на восток «многославному властителю восточных стран, где встает солнце».
Много отважных путешественников с опасностью для жизни проникали в эти дикие места Хотана и постепенно раскрывали перед нами грандиозную, единственную в мире, картину этих месторождений. Проникал сюда Куропаткин, первым собравший точные сведения, едва не погибший Громбчевский, потом Шлагинтвейт, Столичка, Богданович и др. осветили маршрутами эти месторождения. Перед нами сейчас рисуется грандиозная картина нефритовых залежей, разбросанных на протяжении более 20 градусов (2000 километров), не только на протяжении Куеньлуня до Лоб-нора, но и далеко на востоке: в отрогах Няншана, на меридиане сказочного озера Куку-нора.
Из коренных месторождений в верховьях Яркенда в Памире свыше 12 тысяч фунтов нефрита посылалось ежегодно китайскому императору, пока по его велению добыча не была остановлена, так как наследник престола, лежа на кровати из раскемского нефрита, заболел. Грозное наказание было наложено на верховья Яркенд-дарьи, прекратили путем огня ломать в диких ущельях зеленый камень, заковали в цепи и бросили на дороге уже отправленный в Пекин монолит. Добыча продолжалась в других местах и вновь вернулись к тем своеобразным методам ловли валунов по рекам Яркенду и Хотану, как это рисовал еще китайский писатель: то это были солдаты, которые в некоторых местах, стоя по пояс в воде, должны были перехватывать любой катящийся камень и выбрасывать его на берег, то это были рабы, которые в бурном течении реки, по ощущению скользкости голой ноги, догадывались о природе лежащего в воде валуна. Так или иначе, но главная добыча нефрита велась из выносов рек.
Отсюда направлялся этот камень по священной дороге, охраняемый специальными посольствами на специальных станциях, где с восточными церемониями каждый транспорт принимался как событие края. Он частью шел на восток в сплошных кусках, частью же художественные изделия вырабатывались из него в самом Хотане и некоторых других поселениях края. И приходил этот камень в Пекин, где в императорском дворце он сливался с желтым, как сера, нефритом Тянь-Шаня, белым, молочным или ярко-зеленым камнем (жадеитом) Бирмы[25] и мягким пятнистым агальматолитом юго-западных провинций. Особые императорские мастерские при дворце обрабатывали этот камень, пользуясь специальными техническими приемами, не знакомыми сейчас европейцам.
Таковы самые крупные мировые месторождения нефрита, и глубокие проблемы исторического, культурного и этнографического характера связываются с местами находок этого священного камня ию.
Ю. Галич
Под этим псевдонимом печатался Георгий Иванович
В противоположность Японии, берега Китая низки и мрачны.
Кругом на много сотен верст море имеет мутный, грязный, желтовато-зеленый цвет. Огромные впадающие в него реки несут песок, ил, грязные отбросы.
Вода становится все более желтой.
Под вечер снова где-то сверкнули маячные огни. Входим в дельту Янтсекианга, или, вернее, Янцзыцзяна.
Эта гигантская река вначале ничем решительно не отличается от моря. Глубокой полночью проходим Вузунг, старинный китайский город со старою крепостью.
На рассвете режем волны Вангпу.
«Лорестан» медленно ползет вверх по течению стремительной, широкой, полноводной, слегка напоминающей Неву реки вдоль низких болотистых берегов.
Мелькают пашни, пастбища и фермы. Чумизовые и рисовые поля. Поселки и китайские деревни.
По мере приближения к Шанхаю все чаще мелькают фабрики, заводы, огромные цистерны с нефтью, склады. Навстречу попадаются тяжелые грузовики, купеческие шхуны, шаланды, баржи. Полощутся на волнах джонки с лохматыми соломенными парусами, юли-юли, сампаны, челноки.
Сквозь дымную завесу уже проглядываете исполинский город.
Его таинственные контуры рисуются все резче и резче. Мелькают доки и пакгаузы, леса высоких мачт и нескончаемые трубы. На пристанях, как взбудораженный гигантский муравейник, кипит, гремит, переливается движение и жизнь.
Доносится железный лязг цепей, скрип кранов, визг канатов, гортанный крик носильщиков и кули, звонки трамвая, рев сирень и несмолкаемые шумы пробудившегося дня.
С тяжелым грохотом ползет якорная цепь.
Глава закончена.
Передо мною новая страница…
Иду по Бэбблинг-род, сверкающему солнечным огнем, движением и красками пылающего дня. Я тотчас же теряюсь в снующей многоликой, многотысячной толпе, среди звонков трамвая, крика рикш и рева мчащихся беззвучно мотокаров.
А дальше – Нанкин-род, главная шанхайская артерия, перерезающая город. Здесь все еще богаче и роскошней. Кричащие витрины магазинов, иероглифы, пестреющие вывески и флаги. Шелка и золото, тропические ткани, сигары, фрукты, драгоценные каменья. Отели и разменные конторы. Часовщики, меха и принадлежности для спорта. А в самом центре, друг против друга, многоэтажные, залитые несказанными богатством, два конкурента, шанхайские Вертхеймы – Сэнсер и Винг Он и Кº.
Повсюду желтый мир.
Мужчины в шелковых ермолках, в коротких куртках, в длинных балахонах, в чулках и в мягких улах, с очками на носу, серьезные, степенные, спокойно замкнутые. Белые халаты богачей и синие, в заплатах, штанишки рикш и кули.
Смеющиеся беззвучным смехом маленькие женщины с гладко прилизанными волосами, в сиреневых, в лиловых, в желтых блузках, в таких же панталонах, в серьгах, в перстнях и прочих драгоценных безделушках. У девушек, таких же узкобедрых и безгрудых, не лишенных своеобразной миловидности, прическа в виде челки, а длинная коса с блестящим черным волосом напоминает конский хвост. Шныряют под ногами бойкие маленькие китайчата. И кепки, кепки – без конца…
Китай эмансипируется и пробуждается от векового сна.
На улицах не редкость встретить щеголеватых молодых людей с раскосыми глазами на матовом лице, в изящном европейском платье, благовоспитанных, владеющих английским языком, с манерами и выправкою сноба. И даже китаянки меняют понемногу панталоны на узкие пакеновские юбки и не уродуют, как некогда, ступню.
Китай преображается и вместе со старою одеждой сбрасывает вековой уклад. Он приобщается к иной цивилизации. Но еще много лет будут струить Янтсешанг и Вангпу свои мохнато-желтые, быстро текущие, таинственно лепечущие воды, овеянные легендами буддийских храмов, драконовыми сказками и запахами рисовых полей…
В вонючих разбегающихся переулках ряд лавок и харчевок с китайской гастрономией, стены унизаны копчеными окороками. От потолка спускаются бечевки с висящими на них в ощипанном и освеженном виде пулярками, фазанами, утками и прочей битой птицей.
Прилавки заняты какою-то необыкновенной снедью. Трепанги, рыба, потроха. Сушеные лягушки, устрицы, чилимсы, какие-то яички, коконы, жучки и маринованные черви. Медузы, спруты, скаты. Какие-то неведомые овощи – морская капуста, саланганы, водоросли, травы. Наконец, банки с китайской пастилой, вареньем, орехами и леденцами.
В этих харчевках есть и напитки, начиная от известной гаоляновой водки «ханшин», кончая местными китайскими винами. Они содержатся в больших дубовых чанах. Особенно славится вино из «ужей» и «обезьян».
Эти вина называются так потому, что указанные животные много лет подряд выдерживаются в этих сосудах, придавая жидкости своеобразный острый вкус. Вино из «ужей», как говорят, придает ловкость и силу. Вино из «обезьян» усиливает любовное наслаждение.
К сожалению, я их не пробовал и не могу поэтому подтвердить свойства этих изумительных напитков…
Из настежь раскрытых уличных кухонь плывет удушливый чад. Полуголые повара готовят любимые китайские блюда – жарят в больших чанах на бобовом масле рисовые лепешки, пекут сладкий красный картофель, месят тесто для пельменей и мясо из требухи животных и птиц.
В углублениях за столиками, вокруг дымящих смрадом кухонь, рикши и кули смакуют деликатесы китайской кулинарии. Из маленьких глиняных чашечек пьют ароматный чай. Играют в карты и в кости, ожесточенно ругаясь на своем гортанном наречии.
Возле трактира скопилась толпа грязных безработных китайцев. Они застыли с полуоткрытыми слюнявыми ртами и жадно глотают острые запахи пищи.
Трещит жаровня, клубится едкий чад.
Хозяин ловкими ударами отхватывает требуемую порцию, обильно поливает острыми настойками, намазывает разноцветными приправами и, улыбаясь, предлагает покупателю. Китайцы – исключительные гастрономы. Их кухня тоньше и острее прославленной французской кухни. В этом искусстве у них нет конкурентов. Все очень вкусно и вполне съедобно. Не следует лишь спрашивать о материалах.
А вот – китайская аптека. В бесчисленных сосудах хранятся порошки, снадобья, листья, зерна и чудодейственный женьшень, различного размера и оттенков. Его коренья напоминают видом человеческое тело, с крошечной головкой, пузатым туловищем и длинными конечностями. Чем больше сходства, тем ценность его выше. Вот так же, под стеклом, как драгоценность, лежат целебные мараловые панты.
В меняльной лавке, в прохладной полутьме, лениво озаряемой курительной свечой, среди священных изваяний и бронзовых божков, за столбиками серебряных долларов и даянов, таэлей, ланов, медных копперов и кешей, сосредоточенно, как Будда, сидит оплывший жиром очкастый чувственный старик. В маленькой плетеной клетке трещит сверчок…
Возвращаясь к китайской кухне, нужно отметить, что китайцы считаются на Востоке лучшими поварами. Их держат на службе в лучших отелях, ресторанах, пароходах. Их услугами пользуются богатые шанхайские коммерсанты.
Рассказывают, как в одном английском обществе восхищались бульоном, приготовленным китайским поваром. Это была профессиональная тайна, которую китаец отказывался открыть. Подстрекаемая любопытством, хозяйка дома сошла однажды на кухню, подняла крышку котла и оцепенела от ужаса. Выпуская соки в кипящую жидкость, в котле под давлением жара поднималась и опускалась огромная черная крыса.
Хозяйка не могла без волнения говорить об этом бульоне. Китаец, в свою очередь, рассердился. «Зачем этот крик? Как будто случилось что-то особенное… Пусть каждый поступает, как подсказывает ему совесть!.. Важно, чтобы люди жили в согласии друг с другом…»
И повар наставительно заметил хозяйке:
– Не кричи!.. Все будет хорошо!.. Бульон для тебя, крыса для меня!..
Кипучий Нанкин-род кончается у Вангпу с его роскошной набережной – Бэндом.
Гигантские дворцы, отели, банки и памятники двум британцам, отдавшим много лет своей полезной административной деятельности Китаю. Многоэтажные железобетонные дома, конторы, магазины, сверкающие драгоценностями и последними моделями Парижа. Лужайки с яркими газонами и сквер с фонтаном, клумбами, цветами.
А дальше – висячий мост через Сучау-Крик, величественный Асторгауз и ряд богатых консульских особняков с развевающимися флагами – русским, германским, американским и японским. Здание русского консульства по красоте занимает первое место.
Потом – Бродвей, Футчеу, Севард-род и целый лабиринт дышащих зноем улиц, тупиков и переулков. Со всех сторон пестрят цветные вывески, с золотыми иероглифами. Несется звон, стук и грохот рабочего люда. Словно блеющее стадо овец, гнусавят уличные торговцы. Стрекочут швейные машины, бьют молотками сапожники и гробовщики. В лавчонке визжит граммофон, повторяющий одну и ту же пластинку китайской песни.
На земле рядом с корзинами овощей и фруктов валяются нищие. Безрукие и слепые, глухие, безногие, с гноящимися, изъязвленными ранами, они ползут за прохожими на четвереньках, цепляются за платье, целуют следы…
А еще дальше – Янтсепудог с лесами мачт и грузными телами океанских пароходов, военных канонерок, сторожевых и лоцманских судов, пакгаузов, складов, доков. Десятки тысяч голых кули с утра до поздней ночи заняты нагрузкой и разгрузкой.
– Хао-хео, хао-хео!..
Разносится их хриплое жужжанье, сливающееся в сплошной и монотонный гул. Попарно, сгибаясь под тяжестью десятипудовой клади на бамбуковых шестах, проходят мускулистые, коричневые от загара люди. Лоснятся обнаженные, покрытые испариной тела. Блестящая коса у многих скручена узлом. Глаза воспалены от солнечного блеска. А впереди – Вангпу, катящий неумолчно седые, мутные, стремительные воды…
На всех углах китайская полиция, а в наиболее оживленных пунктах, в национальных головных уборах, широких, пестрых, разукрашенных чалмах, в черных мундирах, с дубинкою в руке, стоят, как изваяния, огромные, безмолвные, мечтательно-сонливые индусы.
Шанхай – центральный склад и главный нерв всего китайского торгового востока, город экспорта и импорта, столица празднеств, роскоши и наслаждений.
Несколько севернее вверх по течению Янтсекианга находится древняя столица Минов – Нанкин, в настоящее время заброшенный и забытый город со старинною пагодою «Мечте», с чарующим и веющим тихою грустью озером Лотоса, со знаменитым Дворцом испытаний и его двенадцатью тысячами келий для ученых. Там же находится и гробница первого императора любимейшей династии Мин.
Еще выше расположен Ханькоу – центр китайской чаеторговли, крупный узловой пункт, соединенный железной дорогой с Пекином.
Шанхай – один из величайших портов в мире, соперничающий по грузообороту только с Лондоном, Нью-Йорком и Гамбургом. Не менее пятисот крупных океанских судов ежедневно держат свой якорь на Вангпу, не считая речных и каботажных пароходов и бесчисленных парусников.
В Шанхае находится не мене 4500 крупных и средних промышленных предприятий. Общий капитал иностранных банков достигает двухсот миллионов долларов. В английские промышленные и торговые предприятия вложено до семидесяти пяти миллионов фунтов.
Шанхай имеет ряд обширных иностранных концессий, или сеттльментов, обладающих правом экстерриториальности.
Особо выгодное впечатление производит французская концессия – все эти Рю-дю-Консуля, Монтобан и Паликао, авеню Жоффр и Рю-де-Лафайет. Здесь тихо, чисто, уютно. Коттеджи и виллы увиты гирляндами тропических цветов, утопают в чаще магнолий, пальм, платанов, рододендронов. А вместо индусов и китайцев на перекрестках стоять щуплые тонкинцы в синей французской форме, в оригинальных зонтикообразных шлемах, увенчанных блестящею модною шишкой…
Под вечер возвращаюсь на рикше в бординкгауз.
– Плик-пляк, плик-пляк! – мерно выстукивают пятки двуногого коня.
Колясочка скользит по гладкому асфальту без всякого усилия, так быстро и беззвучно. У основания оглобли привязан маленький фонарик. И рикши, попадающиеся навстречу, своими огоньками напоминают светлячков. Тепло, и в сумеречном воздухе ползут душистые неведомые запахи. Мелькают белые одежды. Струится женский смех.
Но вот снова Нанкин-род.
Он залит огнем и весь сверкает роскошью, движением, богатством. Особенно «Винг Он и Кº». Унизанный бесчисленными электрическими лампочками, рекламами и транспарантами, горящими иероглифами и бегающими на самом куполе световыми мышонком и котом, он издали напоминает башню Эйфеля в дни праздничной иллюминаций.
Китайцы говорят на двадцати наречиях, не имеющих ничего общего одно с другим. Их связывает только общность иероглифов. Китаец-северянин – рослый, мускулистый, честных патриархальных правил. Южанин – маленький, сухощавый, живой, склонный к коварству и лжи.
Один Китай – традиционный, Китай философов, великих ученых, мандаринов и бонз с их церемониями, суевериями, предрассудками.
Другой Китай – несметная человеческая масса, выносливая, работящая, не знающая в этом отношении конкуренции. Ни один ремесленник не превосходит ее в терпении, неприхотливости, труде. Ни один коммерсант не сравнится с нею в ловкости, сообразительности.
Китаец имеет очень мало общего с японцем. Это две совершенно разные и, во многих отношениях противоположные друг другу расы.
Японец – воинственный, лукавый, скрытный хищник, народ-завоеватель, националист до мозга костей, непревзойденный подражатель, лишенный, в сущности, творческого размаха и глубины.
Китаец – мирный земледелец, купец и коммерсант, продукт своеобразной многовековой цивилизации, разносторонний, восприимчивый, одаренный творческою фантазией.
И даже в физическом отношении между японцем и китайцем наблюдается большая разница. Японец невелик ростом, коренаст, плотен и, за исключением айнов, представляет весьма однородную по внешним признакам расу. Китаец более высок, сухощав и дает ряд самых разнообразных типов…
Китайский язык, как и японский, не имеет, конечно, ничего общего с европейским. У китайцев, как некогда у египтян, нет ни азбуки, ни гласных, ни согласных. Каждое слово рисуется знаком, или иероглифом. Когда слово начертано, его произносят с помощью односложного созвучия. Существуют знаки основные и производные.
Само собою разумеется, что собрание этих знаков неизмеримо богаче нашей азбуки. Вместо тридцати пяти букв нужно считать, по меньшей мере, тридцать пять тысяч.
Чтобы изобразить «мужчину», следует провести две черты, идущие вкось, суживающиеся кверху. Две наискось поставленные и пересекающиеся черты изображают «женщину». Чтобы обозначить любовь, нужно поместить рядом «мужчину» и «женщину». И так далее в том же роде, до бесконечности.
Можно себе представить, что это за абракадабра!
Все эти знаки во всех восемнадцати провинциях понимаются одинаково. Но произносятся они на восемнадцать совершенно различных ладов. Здесь имеет место явление, диаметрально противоположное нашему представлению о языке, то есть образованно понятий и передаче их словами. Китаец идет от начертания к мысли, и произношение стоит у него на втором плане.
Каждая человеческая мысль представлена особым знаком. Это не только язык, но целая философия, очень тонкая, вдумчивая, не лишенная остроумия. Признаком величайшей учености считается знание наибольшего количества иероглифов…
Будда – иначе Сидарха Гаутама или Сакья Муни, по преданиям – индийский царевич, в VI веке до Р. X. положил основание великой азиатской религии, распространенной на половине земного шара. Китайский буддизм претерпел, впрочем, множество изменений.
Конфуций – великий философ, апостол туманности и морали – предмет национального культа. Лао Цзы – предшественник Конфуция, копавшийся в глубинах метафизики, далеко не так велик. Конфуций предлагал практические законы и обычаи, из которых многие управляют до сих пор духовной жизнью народа. Его нравственные афоризмы и стихи изо дня в день повторяются в китайских школах:
«Поступай со всеми людьми так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобою!»
Так говорил Конфуций за пятьсот лет до христианской эры.
Поделиться книгой: