Помоги проекту - поделись книгой:
Население переполненной столицы приближается к миллиону. Очень много в городе детей, школ, очень мало пока еще убежищ. Город беззащитен. Огромная территория не дает возможности жителям быстро уйти за его пределы. Здесь нет также международного сеттльмента, иностранных концессий. Впрочем, будут бомбить, я думаю, и «посторонних», вплоть до посольств.
Вчера утром туман рассеялся, а в полдень завыла сирена. По телефону сообщили, что на город идут двадцать семь тяжелых бомбовозов.
В мертвой тишине люди, неподвижно застыв, прислушиваются.
Больно смотреть на детей. Их целый щебечущий выводок в нашем дворе – маленьких моих друзей, одетых в одинаковые синие халатики. Убежищ поблизости нет. Спрятать детишек некуда. Сбившись в кучу, они прижались к каменной стене и тоже прислушиваются. Они очень хорошо понимают опасность, и в широко раскрытых детских глазах отчаянный страх перед надвигающейся беспощадной смертью.
– Идут!
Сначала отдаленный неуловимый рокот, потом все громче звенящий гул. Вот уже где-то над головой ревут пятьдесят четыре мотора. Их не видно сквозь ослепляющую легкую молочную дымку. А японцы прекрасно видят очертания большого города-полигона.
Как порыв ураганного ветра, пригибающего к земле высокие деревья, вдруг возникает завывающий вихрь: это бомбы несутся к земле. Громовым раскатом первый залп ударил в соседний квартал.
Люди падают на землю, жмутся друг к другу. Снова вихрем бьет в землю второй залп, третий, четвертый…
По невидимым сквозь дымку точкам бьют беспрерывно зенитные орудия. Вдруг они умолкают, и в гудение моторов вплетаются новые ноты. Это мотор истребителя. Звук его, нарастающий до буйного звенящего рева, заглушается густым треском пулеметных очередей.
По-прежнему все скрыто дымкой. Там, высоко, идет воздушный бой. На японцев ударила эскадрилья китайских истребителей.
Воздушный бой удаляется от города. Долго еще сирена не дает отбоя.
По официальным данным, во время этой бомбардировки было убито около четырехсот человек. На южном берегу Янцзы упал сбитый японский бомбовоз. На город было сброшено свыше пятидесяти бомб.
Из-под развалин домов еще сегодня продолжают извлекать изуродованные трупы. Среди убитых много детей.
Газеты сегодня сообщают подробности: одна бомба упала в общественную столовую, переполненную строительными и портовыми рабочими, кули. Этой бомбой было убито сорок человек. Шестьдесят человек погибло в тесном помещении кустарной мастерской, в центре города.
Кроме Чунцина, японские самолеты вчера бомбили города Куйсен, Тунгуань и Наньян, сбросив больше ста бомб.
Вчерашним налетом японцы нанесли первый воздушный удар новой столице Китая.
Сегодня утром было получено сообщение, что на Чунцин идет шестьдесят бомбовозов. Встретив на полпути густую облачность, они повернули обратно.
Китайская зима на исходе. Чунцин встречает вторую военную весну. Уже было несколько знойных дней, и люди изнывали от влажной жары; потом пошли проливные дожди, и город снова в густой пелене туманов, сквозь которые редко показывается расплывчатое белесое пятно солнца.
Чунцин прочно связан со всей страной. Людей, только что приехавших с самых отдаленных участков борьбы, вы можете встретить ежедневно. Еще не отряхнувшие дорожной грязи или пыли с френчей, они выкладывают свои впечатления о войне. Приезжают эти люди ненадолго. Их машины, окрашенные в защитные цвета, вымазанные глиной, появившись на шумных улицах Чунцина, через несколько дней уже мчатся по дорогам на север, восток и юг, к линиям фронтов.
Чунцин начал расти и развиваться еще до начала войны. Его называли «входом» в провинции Сычуань, Гуйчжоу, Юннань и Сикан. Теперь, когда он стал столицей страны, ее политическим и экономическим центром, этот рост принял небывалые для китайских городов размеры и темпы. В черте города строятся десятки новых домов, прокладываются новые улицы, расширяется и реконструируется система водопровода, пущена в эксплуатацию новая автоматическая телефонная станция.
Война не только не подорвала экономики Сычуани, но, наоборот, дала толчок к ее развитию. В связи с переводом сюда большого количества фабрик и заводов понадобилось сырье, появилась необходимость разработки естественных богатств провинции. Огромные залежи угля, металла до войны лежали нетронутые. Сейчас во многих уездах уже идет добыча угля и железной руды. Геологическая разведка обнаружила в нескольких пунктах провинции нефть, которую до сего времени в Китае не эксплуатировали. Сильно расширяются посевные площади хлопка и риса. Растет товарооборот. Шоссейные дороги связывают Чунцин с городами Чанша, Гуйян, Гуйлин, Куньмин.
В Чунцине функционируют десять университетов (Национальный Центральный университет, университет Фунтан, Национальный фармацевтический колледж и др.) и много всевозможных других учебных заведений.
Сделавшись политическим центром и будучи центром путей сообщения, Чунцин стал также центром торговли и промышленности, центром импортной и экспортной торговли страны. В городе двадцать один банк, в том числе Центральный банк Китая, Банк путей сообщения, Крестьянский банк. Кроме крупных банков, в городе имеются еще тридцать шесть банкирских контор, которые финансируют местную торговлю и промышленность.
Вчера я совершил поездку по пригородам Чунцина. Осмотрел и заснял несколько заводов. Глазу советского человека, привыкшего в нашей стране к заводам-гигантам, эти предприятия кажутся небольшими. Но это не мешает восхищаться изобретательностью, предприимчивостью и творческой инициативой, которая вкладывается китайским инженерно-техническим персоналом и квалифицированными рабочими в освоение производственных процессов.
Все эти тяжелые станки, которые из-под носа врага были увезены из Шанхая, Нанкина, Ханькоу на джонках, проделали тысячекилометровый путь по Янцзы, на плечах перетаскивались в эти новые корпуса. Свыше трехсот больших предприятий было перевезено таким образом в глубь страны. Половина из них приходится на долю Сычуани. Не все удалось вывезти. Многого не хватает, и недостающее создается здесь же, на месте, собственными силами. На одном заводе мы видели две электрические печи, дающие по шесть тонн стали в сутки. Обе печи построены инженерами и рабочими этого же завода. Американская печь, послужившая образцом, осталась в Шанхае. Но эти печи работают не хуже американских. Рельсы, которые так необходимы сейчас стране, прокладывающей новые железнодорожные пути, на этом заводе, за неимением прокатного стана, отливаются. На этом же заводе сделали своими силами точнейший и сложный строгальный станок.
Потребность в металле заставила немедленно приступить к использованию местной руды. Инженер с гордостью показывает нам чугун, выплавленный из руды, несметные запасы которой находятся недалеко в горах.
В цехах, на станках, совсем недавно освоенных, работает много способной молодежи, дающей замечательные производственные показатели.
Мы продолжаем свой путь по дорогам Китая. На редких остановках в городках и деревнях машину окружает толпа детей и взрослых. Разглядывая, молчаливо ощупывая со всех сторон запыленную машину, они хотят удовлетворить свою неутоленную жажду познания техники. Хмуро поглядывают на европейца. Но стоит мне улыбнуться, заговорить с ними – и лица расплываются, бесследно улетучивается угрюмая недоверчивость, пытаются завязать беседу, детвора шумно издевается над моим китайским языком, а старики, одобрительно поднимая большой палец, говорят: «Хэн хао» («Очень хорошо»).
На утрамбованных земляных площадках около деревень проходят учебу новобранцы. Это – большей частью строевая подготовка, которой в китайской армии придается большое значение. Строевая выучка бойца доводится до совершенства, но зачастую за счет овладения боевой стрельбой, за счет тактической учебы. В свободное от военных занятий время бойцы играют в волейбол, баскетбол.
Очень много людей обучается военному делу. Много крестьянской молодежи – новобранцев – идет по дорогам, направляясь на сборные пункты.
Продвигаемся к северу. Мы еще находимся в Сычуани, но постепенно и пейзаж и облик городов меняются. Это – уже Северный Китай. Рисовые озера уступили место полям пшеницы. Ветер несет по бескрайним равнинам облака пыли. Пыль клубится над дорогами, над редкими, построенными из глины селами. Города далеко отстоят друг от друга. Они обнесены высокими глиняными стенами. У массивных, окованных железом, ворот стоят караулы. Среди колосящейся пшеницы одиноко возвышаются каменные обелиски – древние могилы.
Мимо этих могил, в облаках знойной пыли, которую несут навстречу нам сухие степные ветры, мы въезжаем в провинцию Шэньси.
Приближается день возвращения на родину. Последние встречи с китайскими друзьями – журналистами, кинематографистами, писателями, военными. Они просят передать привет великой дружественной стране, они полны решимости продолжать борьбу, отдать все свои силы делу освобождения родины. Они строят реальные планы творческой, созидательной работы в освобожденной от врага стране.
В Чунцине начался период лунных ночей. Теперь японцы совершают ночные налеты на столицу.
В полночь вой сирены загоняет людей в убежища, выдолбленные в каменных скалах. Японские самолеты идут сюда с ханькоуского аэродрома. Это далекий воздушный рейд, и после сигнала тревоги долго длится томительное ожидание.
На высоком холме города развевается красный флаг советского посольства. Днем, когда подлетаешь на самолете к Чунцину, флаг виден издалека. Отсюда, с балкона посольства, город виден как на ладони. Он погружен во мрак и притих в ожидании удара. Большая круглая луна озаряет бледным светом холмы, на которых раскинулся город, широкий изгиб реки Янцзы, покрытой пеленой тумана.
Где-то в тишине пронесся по городу грузовик, слышны окрики полицейских, прозвучал издалека одиночный выстрел. Над головой мечутся, словно встревоженные чем-то, летучие мыши.
Город не спит уже третью ночь. Тысячи людей сидят три ночи в сырых пещерах воздушных убежищ. Там негде повернуться, измученные люди лежат буквально друг на друге, с детьми, стариками; держатся молча, терпеливо. Почти все население обеспечено убежищами. Но никто не знает, найдет ли он утром свой дом или вместо дома будут дымящиеся развалины.
Гудят моторы эскадрилий бомбардировщиков. Их не видно еще. Шарят по небу прожектора. И когда первый самолет попадает в луч прожектора, начинают бить зенитные батареи. Гром выстрелов смешивается с разрывами бомб первой волны бомбардировщиков.
Японцы бомбят окраины Чунцина, целят в индустриальные предприятия. Зенитки смолкают. В бой ринулись истребители. Бомбардировка продолжается, теперь гул разрывов сопровождается треском пулеметных очередей. По звездному небу протягиваются светящиеся нити трассирующих пуль; эти нити паутиной затягивают участок небосвода, где идет воздушный бой.
Японцы создают вокруг своих кораблей густую огневую завесу. Китайские истребители уже начали осваивать технику ночного воздушного боя. Внезапно на черном небе вспыхивает огненный клубок и, как комета, мчится к земле. За холмом, куда свалился воспламенившийся бомбардировщик, вспыхивает яркое зарево. А над головой гул. На город идет новая волна воздушных кораблей врага.
Это была последняя ночь, проведенная мной в Чунцине.
Утром пассажирский самолет китайской авиационной компании поднялся с продолговатой отмели на реке Янцзы, против центральной части города. С самолета, сделавшего низкий круг над городом, видны последствия ночной бомбардировки – дымящиеся развалины на окраинах. Дорого обошелся японцам вчерашний налет: они потеряли три бомбардировщика, сбитые китайскими истребителями.
Самолет начинает медленно набирать высоту: впереди на нашем пути большие горные перевалы. Холмы Сычуани, амфитеатры рисовых озер уходят далеко вниз, погружаясь в знойную воздушную дымку.
Завтра исполняется год моей работы в Китае. Сейчас, сидя в кресле, глядя на уходящие холмы, на виднеющиеся далеко впереди очертания гряды снежных гор, я не перестаю думать об этой стране, мысленно подвожу итоги своей работы: одиннадцать провинций, двадцать пять тысяч километров, десять километров снятой кинопленки.
Из всех моих киноэкспедиций последних лет это была самая трудная, самая сложная. Война раскинулась на огромных территориях незнакомой страны, нужно было одновременно со съемкой изучать страну, ее обычаи, методы борьбы, предвидеть развитие событий, изучать неподатливый, трудный язык. <…>
Где-то внизу, в просвете между облаками, мелькнула тонкая полоса.
Великая китайская стена!
Глядя на нее сейчас, я понял, что именно так нужно озаглавить фильм о Китае: «Великая стена». Это фильм не о груде кирпичей, раскинувшейся на тысячи километров. Стена не оберегла и не защитила великую нацию от унижений и нищеты, от вторжения полчищ колонизаторов, ростовщиков, торговцев живым товаром, авантюристов и вооруженных бандитов.
Ныне поднялся весь китайский народ и объединил свои силы. Великой стеной, плечо к плечу, стали миллионы людей на борьбу за будущее своих детей, за право на жизнь и независимое существование.
Уже давно скрылась из глаз извилистая линия Великой китайской стены. Через несколько часов самолет коснется колесами Советской земли. Из кабины пилота открываются далекие голубые дали. Пилот протягивает руку вперед, и в глубокой долине я вижу тонкую серебристую ленту реки и серый домик.
Самолет медленно покачивает крыльями, салютуя советским пограничникам, посылая привет долгожданной моей Родине.
К. Симонов
Поэт, прозаик, драматург, журналист, политический и общественный деятель Константин (Кирилл) Михайлович
Осенью 1949 года автор этой книги побывал в Китае в составе делегации деятелей советской культуры. Наша делегация присутствовала в Пекине при торжественном акте провозглашения Народной республики. Потом мы посетили Шанхай, Нанкин, Цзинань, Тяньцзинь, Мукден, Харбин. Мы видели китайские фабрики и заводы и знакомились с жизнью китайской деревни. Мы выступали на многотысячных митингах, в которых принимали участие китайские рабочие и крестьяне, военные, интеллигенция, студенты, школьники. Об этой поездке у меня, так же, очевидно, как и у каждого из нас, остались неизгладимые воспоминания. Это воспоминания о великой стране и великом народе, со всею силою ощутившем в те дни самую большую из всех человеческих радостей – радость свободы.
Писать о Новом Китае – это значит писать о его коммунистической партии, о его рабочих и, крестьянах, о его интеллигенции, о его армии. Десятки тем рождаются в голове, когда думаешь о революционных сдвигах, происшедших в последние годы в Китае, когда думаешь о том, как много значительного, интересного, достойного изучения и изображения происходит сейчас в этой стране. Многие из таких тем заслуживают отдельной книги, и, должно быть, только в результате появления ряда книг советским писателям и журналистам удастся ответить на все те многочисленные и законные вопросы, которые глубоко интересуют советского читателя – старого и верного друга китайского народа.
Я попытался ответить только на один из этих вопросов – на вопрос о том, что представляет собой Народно-освободительная армия и как она сражалась раньше и сражается сейчас, на последнем этапе борьбы с гоминдановской военщиной и стоящими за спиной Гоминдана американцами.
Я сознаю, что даже один этот вопрос о Народно-освободительной армии требует ответа несравненно более обширного, чем тот, что дан в моей книге, ибо китайская Народно-освободительная армия, руководимая коммунистической партией, сыграла в истории китайской революции громадную, решающую роль. Писать об истории китайской Народно-освободительной армии – это значит писать обо всей истории китайской революции. В моей же книге рассказано только о том, что я видел своими глазами, и приведены некоторые рассказы китайских товарищей о прошлых действиях Народно-освободительной армии и их собственном военном прошлом.
После того как наша делегация деятелей советской культуры закончила свою работу в Китае, я в качестве корреспондента «Правды» поехал в действующие части китайской Народно-освободительной армии, проводившей в то время, в октябре – декабре 1949 года, на юге Китая операцию по уничтожению одной из крупнейших группировок гоминдановских войск. Эта южная группировка к началу операции насчитывала в своем составе около 300 тысяч войск и занимала всю провинцию Гуанси, западную часть провинции Гуандун и восточную часть провинции Гуйчжоу. К концу операции эта группа гоминдановских армий перестала существовать как организованная военная сила.
Мне пришлось быть свидетелем той части операции, которая развертывалась на центральном участке фронта, в северных районах провинции Гуанси, и закончилась освобождением главного города этой провинции – Гуйлиня.
Седьмое ноября 1949 года. Поздний вечер, дождливый и темный. Три часа назад мы приехали в Хэнъян – большой уездный город на юге провинции Хунань. Хэнъян – первый из намеченных пунктов поездки, которую я, как корреспондент «Правды», совершаю по приглашению китайских товарищей в действующие части Народно-освободительной армии.
Город двадцать дней как освобожден от гоминдановцев. Здесь расположился штаб 4-й полевой армии, ведущей военные операции в Южном Китае. С ее командующим, товарищем Линь Бяо, мне предстоит завтра встретиться.
Но это – завтра. А пока, оставшись один, я сижу в отведенной мне маленькой комнатке здания уездного банка, где теперь разместился политотдел армии.
Внизу, под окном, вскинув винтовку на плечо и поблескивая мокрым штыком, неторопливо ходит взад и вперед часовой в американском брезентовом плаще, наброшенном поверх ватника. По крыше и по мостовой мягко стучит бесконечный осенний южный дождь, преследующий нас всю дорогу.
День за днем вспоминается мне поездка нашей советской делегации через Северный и Центральный Китай – Харбин, Мукден, Пекин, Цзинань, Нанкин, Шанхай.
Вспоминаются многолюдные встречи и прощания, митинги в переполненных залах и под открытым небом, митинги днем и ночью. Вспоминается греющий душу свет тысяч дружеских глаз, тысячи рукопожатий, молчаливых и сильных. Так пожимают руку друга люди, привыкшие держать винтовку: пожимают не перед словами и не после слов – вместо слов.
Вспоминается, как в Тяньцзине подошел ко мне немолодой человек в синей рабочей куртке. Очевидно, он только что начал изучать русский язык. Глядя мне в глаза, волнуясь и с трудом, но тщательно выговаривая русские слова, он спросил:
– Товарищ, скажи, ты любишь Новый Китай?
– Да, товарищ, я очень люблю Новый Китай! – тоже волнуясь, ответил я ему.
Вспоминается девушка, выступавшая от имени китайских рабочих на Конференции в защиту мира. Задорным, чуть хрипловатым, мальчишеским голосом, отчеканивая каждое слово и сердито хмуря брови, она говорила о своих прошлых невзгодах и потом рассказала, как однажды в Шанхае «при Гоминдане» увидела картину «Светлый путь», как ей понравилась эта картина и как ей захотелось самой вот так же работать и жить. Но это было невозможно при Гоминдане, и она стала бороться. А сейчас, в Новом Китае, для рабочих открыт, наконец, этот светлый путь. И поэтому она счастлива. И поэтому она хочет мира. И поэтому она выступает здесь.
Вспоминается многое. Но с особенной силой именно сегодня и именно здесь, в прифронтовом городе, вспоминается все связанное с армией.
Вспоминается попутчик в поезде, идущем из Пекина в Шанхай, невысокого роста и моложавый на вид командир полка, крестьянин из провинции Цзянси. Он ушел в Народную армию шестнадцати лет от роду и провоевал в ней двадцать один год из своих тридцати семи, начав службу мальчишкой – ротным горнистом.
Вспоминается неторопливо поднимающийся по ступенькам на трибуну немолодой, коренастый, очень крепкий человек с изборожденным крупными морщинами лицом, похожим на многие китайские крестьянские лица. Вспоминается, как весь зал поднялся после первых же слов, сказанных этим человеком, и десять минут стоя аплодировал ему. Переводчик, силясь быть услышанным сквозь аплодисменты, кричал над самым моим ухом:
– Товарищ Чжу Дэ сказал, что, прежде чем начать свою речь, он счастлив объявить: «Получено сообщение: Советский Союз, первый из всех государств мира, признал Китайскую Народную Республику!»
Вспоминается тринадцатитысячный митинг в Шанхае, где на огромных бетонных трибунах только один цвет – зеленый цвет армейских курток, где на трибунах – тринадцать тысяч солдат и командиров 3-й полевой армии, людей, весною форсировавших Янцзы и взявших Шанхай. И все эти тринадцать тысяч встают при имени – Сталин, при слове – Сталинград.
Наконец вспоминается 1 октября 1949 года – день провозглашения Китайской Народной Республики. Гигантская площадь перед стеной старого пекинского дворца. Два с половиной часа подряд проходит через площадь армия китайского народа. <…>
Двенадцать часов ночи 7 ноября. Я сижу в маленькой комнате политотдела 4-й полевой армии, в городе Хэнъян, в шестнадцати днях пути от Москвы, если ехать не останавливаясь. Трудно, путешествуя в такой дали от Родины, не вспоминать Москву и совсем невозможно не вспоминать ее в такой день, как 7 ноября. <…>
Пасмурный ноябрьский день. Дождем, безнадежно продолжающимся уже две недели, как грязной кисеей, завешаны по обеим сторонам дороги рисовые поля и высокие лесистые холмы Южной Хунани. Наш грузовик немилосердно гремит и подпрыгивает на сильно разбитом шоссе, ведущем на юго-запад, к Гуйлиню. Провинция Хунань тянется с севера на юг на шестьсот километров и с запада на восток на пятьсот. В ней живет больше тридцати миллионов человек, и по урожаю риса она стоит на одном из первых двух мест в Китае и справедливо считается житницей страны.
В годы китайской революции – 1925–1927 – в Хунани широко развернулось революционное движение. Еще большие масштабы оно приняло в соседней провинции Цзянси, – именно поэтому там возникли первые советские районы Китая.
В эти советские районы ушли очень многие хунаньцы, ставшие впоследствии командирами полков и дивизий, военными и гражданскими деятелями революционного Китая. Чуть ли не каждый третий из китайских революционеров – участников великого похода через девять провинций, которых мне привелось расспрашивать об их жизни, сообщал, что он родом из Хунани. И здесь, в Хунани, этим гордятся.
Хунаньцы с любовью говорят о своей провинции, о ее людях и природе. И правда, в здешнем спокойном и даже иногда кажущемся однообразным пейзаже есть своя, особенная красота. В слове «житница» заключено не только экономическое содержание – это слово рождает определенное зрительное ощущение.
Провинция густо населена. Рыжие глинобитные деревни с темно-зелеными купами деревьев возникают то слева, то справа от дороги. Рисовые поля террасами поднимаются одно над другим, чем дальше от дороги, тем все выше и выше, взбираясь по склонам холмов.
Здесь возделан каждый клочок земли. Чувствуется не только трудолюбие крестьян, но и цена этой земли. Рисовые поля – водяные. Каждый прямоугольник их отделен земляными стенками от поля, расположенного ниже, и от поля, расположенного выше, и покрыт мутной водой иногда на вершок, на два, иногда на целых полметра.
Весной, когда здешние многочисленные реки, речки и ручейки взбухают и переполняются водой, повсюду можно видеть, как крутятся огромные деревянные колеса, по форме и по размеру очень похожие на «чертово колесо» в наших парках культуры и отдыха. Они постепенно поднимают воду все выше и выше на поля.
Колеса крутят при помощи ворота, впрягая буйволов и мулов, а то и просто вручную. Несмотря на то что кругом леса и бамбуковые рощи и стоимость таких водяных колес, в сущности, очень невелика, крестьянские хозяйства настолько бедны, настолько увязли в недоимках по арендной плате, в долгах и процентах по долгам, что даже эти нехитрые механизмы зачастую не являются собственностью крестьян. В период большой воды помещики сдают колеса крестьянам в аренду на поистине разбойничьих условиях. Из своего урожая риса крестьянин платит здесь за все: за землю, которую он арендовал вдобавок к своим двум-трем му (му – около одной шестнадцатой гектара), за колесо, при помощи которого он с неимоверным физическим трудом поднял на это поле воду; за взятого у помещика буйвола, на котором он обрабатывает эту землю, за несколько мешков риса, взятых взаймы до урожая в самые страшные для крестьян так называемые «зеленые месяцы» – месяцы, когда все поля кругом покрыты зеленью еще не вызревшего риса.
Для того чтобы представить себе, на каких кабальных условиях до недавнего времени сдавалась тут в аренду земля, достаточно прочесть расклеенные повсюду по стенам первые, после освобождения, приказы 4-й полевой армии, запрещающие помещикам брать в счет арендной платы больше тридцати пяти процентов урожая. Можно себе представить, какова была арендная плата до освобождения, до появления этих приказов!
Моросит дождь. На полях, с громкими криками заворачивая буйволов через каждые тридцать-сорок шагов (потому что это обычная длина поля), работают босые крестьяне в громадных соломенных шляпах и защищающих от дождя ярко-рыжих, сплетенных из коры кокосовых пальм и твердых, как рыцарские доспехи, накидках, по форме очень похожих на укороченную до пояса кавказскую бурку.
Буйволы волочат за собой своеобразные китайские сохи. Лезвие сохи идет под водой, и из-под него, мутя воду, выворачиваются мягкие, скользкие, рыжевато-серые комья земли.
И, однако, все это, вместе взятое, не производит гнетущего впечатления. Все-таки, глядя на хунаньский пейзаж, видишь, что это – житница Китая, которая может и должна стать не только поставщицей товарного риса для страны, но и просто провинцией, где сами жители досыта едят ее рис.
Мысли всех людей, с которыми я разговаривал в последние дни, и тех, с кем я еду сейчас, настолько уверенно и радостно устремлены в будущее, что, глядя вместе с ними на расстилающиеся и справа и слева поля Хунани, я тоже думаю именно и прежде всего о будущем.
На остановках солдаты из нашей охраны сходят с грузовиков и, разминая ноги, прогуливаются под дождем, аккуратно держа над собой почти плоские деревянные цветные зонтики с короткими ручками. Вид этих зонтов находится в странном несоответствии с защитной военной формой, повешенными через плечо автоматами и маузерами в деревянных кобурах. Рукоятки маузеров, согласно старой партизанской традиции, обернуты кусочками красного шелка.
Пока мы, остановившись на окраине большой деревни, ходим вокруг машины, чтобы размяться, а шофер, отойдя на двадцать шагов в сторону от шоссе, жестяной банкой из-под консервов черпает воду для радиатора прямо с рисового поля, два крестьянина приближаются ко мне, долго смотрят на меня и отходят в сторону, видимо делясь впечатлениями.
Поделиться книгой: