Помоги проекту - поделись книгой:
В Чанша мы приехали 28 октября. Город и прилегающие к нему дороги японцы бомбят ежедневно с утра до вечера. С большим трудом мы нашли здание, где помещается агентство «Сентрал ньюс». Здесь мы и поместились временно вместе со всей группой журналистов, эвакуировавшихся из Ханькоу. Необходимо было связаться по телеграфу с Москвой, сообщить свои «координаты», написать о дальнейших планах. Отыскали за городом здание телеграфа. Примостившись на краешке стола среди стучащих телеграфных аппаратов, я отправил корреспонденцию в «Известия», дал телеграмму в кинохронику и родным.
Сколько продержится Чанша? Вопрос этот интересует всех. Кто говорит – месяц, кто – шесть дней.
Вчера в Чанша прибыл со своим штабом Чан Кайши. В 12 часов я заснял его. В штабе на мою просьбу разрешить немедленно выехать на фронт мне обещали оказать полное содействие и для правильной ориентировки в незнакомой местности выделили офицера.
Опубликован приказ о полной эвакуации города в течение трех дней. Все магазины закрыты. Днем по нескольку раз над городом появляются японские самолеты.
Город опустел. Вечером на улицах группами ходят солдаты, движутся какие-то обозы; на перекрестках у костров сидят и лежат раненые. Некоторые развели костры внутри покинутых лавчонок. Сидя вокруг огня, они перевязывают раны и тянут заунывную однообразную песенку.
Прилегающие к вокзалу районы совершенно разрушены. Здесь полное запустение. Обреченностью веет от серых развалин, среди которых бродят одинокие фигуры раненых солдат.
На перроне стоит длинный состав. От паровоза виднеется только труба. Все облеплено людьми – буфера, крыши вагонов, ступеньки. Люди сидят верхом на фонарях паровоза.
Перрон превратился в серый ковер копошащихся тел. Раненые лежат вповалку, стонут.
Снимать это тяжелее, чем бомбардировки, пожары. Здесь, на этом вокзале, так остро ощущаешь обнаженные страдания большого народа! Занявшие место на крыше или буфере часами сидят, ожидая, когда тронется поезд; сидят не слезая, потому что их место займут другие и они останутся в опустевшем городе среди мертвых развалин.
Фигура европейца с трещащим киноаппаратом привлекает внимание. Я снимаю и вспоминаю архивные хроникальные кадры, снятые в первые годы нашей революции: такие же полуразрушенные вокзалы, груды человеческих тел на крышах поездов… Крепче стискиваю в руках аппарат, снимая длинную панораму.
Свято чтит наш народ свое прошлое, свой героический путь по голодной, разрушенной стране. И мы, советские люди, умеем, как никто, понимать и чтить страдания народов, бьющихся за право на существование.
Когда-нибудь в обновленной стране извлечет из архивов и эту киноленту победивший китайский народ…
На опустевший город спускаются сумерки, нависают серые тучи, моросит унылый дождь. Через несколько часов мы покинем Чанша. Когда уже стемнело, далеко за окраиной города, пробираясь огородами, нахожу телеграф. Чиновник, худой старик в очках и чесучовом халате, на ломаном английском языке вежливо заявляет, что он не ручается за доставку корреспонденции в Москву. Телеграф переехал сюда из трехэтажного большого дома в центре города.
– Вот взгляните, как мы работаем.
Он вводит меня в помещение, где на нескольких столах, тесно сбитые в кучу, стучат десятки телеграфных аппаратов. При свете коптилок сидят, склонившись, измученные телеграфисты.
Мне дают крохотный уголок стола, устанавливают дребезжащую пишущую машинку. Адский труд писать в такой обстановке большую корреспонденцию без черновика, выстукивая ее одним пальцем латинскими буквами прямо на телеграфный бланк. Два часа такой работы – и чиновник, принимая листы, обещает сделать все от него зависящее.
Этой ночью, после того как мы выехали на фронт, в Чанша начался пожар. Узнав об этом, я был убежден, что корреспонденция пропала, и лишь впоследствии выяснил, что она была этой же ночью получена в Москве и напечатана в утреннем номере «Известий».
Мы снова возвращаемся в штаб, чтобы захватить офицера, который будет сопровождать меня на фронте. Перед самым отъездом обнаруживается неисправность в моторе. Долго вожусь в темноте, разбираю карбюратор, проверяю зажигание и лишь к полуночи, приведя машину в порядок, усаживаюсь за руль.
Долго обшариваю фарами узкие улицы, расспрашиваю встречных солдат. Нахожу нужное направление и выезжаю на Ханькоуское шоссе, минуя последние окраины Чанша – города, которому суждено этой ночью превратиться в груду дымящегося пепла. <…>
Несколько дней тому назад мы распрощались с автомобилем. Завалили машину срубленными молодыми деревцами и, отойдя шагов на тридцать, долго напрягали зрение, пытаясь ее обнаружить. За несколько недель я буквально влюбился в свой маленький «шевроле», избавивший меня от встречи с японскими властями. И даже прощаю ему недостатки: немного капризен, ужасно много пожирает бензина, но бегает хорошо.
Бросив прощальный взгляд на заросли кустарника, поглотившие автомобиль, мы оседлали низкорослых китайских лошадок и тронулись в далекий путь к передовым позициям.
Совершая ежедневно по 30–40 километров горными тропами, мы постепенно, минуя полевые штабы армейской группы, корпуса, дивизии, полка, приближаемся к передовой линии китайской обороны.
В горах темнота наступает внезапно. Не успевает багровый диск солнца скрыться за гряду зеленых холмов, как глаза уже с трудом различают узкую горную тропинку. В руках проводника загорается фонарик, и мы продолжаем долгий томительный путь пешком, ночуя в крестьянских фанзах, в которых расположены полевые штабы.
На безоблачном небе загораются звезды. Они отражаются в овальных зеркалах рисовых озер, и сквозь ажурные силуэты пальм и бамбука медленно выползает тонкий серп луны, заливая матовым светом поля, холмы и долины, окутанные плывущими туманами.
Днем этот пейзаж ослепительно и безмятежно красив. Лунной же ночью тревожно. Часто из темноты раздается резкий окрик, от группы деревьев отделяются фигуры бойцов, опрашивающих, кто идет, куда идет. Изредка здесь, поблизости от фронта, уже слышны короткие пулеметные очереди и ружейная трескотня.
На рассвете мы наконец добрались до передовых китайских окопов. Отсюда в бинокль хорошо видны позиции японцев. Даже невооруженным глазом можно различить их окопы, блиндажи на склоне высокой горы, от которой отделяет нас долина. За эти дни японцы предпринимали несколько вылазок, но все их атаки были отбиты. Сейчас идет перестрелка. С японской стороны вспыхивают пулеметные очереди, ружейная пальба. Их пули рассыпаются над головами, срезают ветки деревьев. Китайские бойцы сдержанно отвечают пулеметным и ружейным огнем. Изредка в горах прокатываются артиллерийские выстрелы.
Среди военных людей очень часто возникает дискуссия о том, может ли человек отучиться от скверной привычки кланяться свистящим над головой вражеским пулям. Первая же пуля, прозвеневшая над ухом, заставила меня красноречиво ответить на этот спорный вопрос: я присел на корточки вместе с киноаппаратом.
Двое суток непрерывно снимал боевые действия, быт бойцов, сражающихся на передовых позициях.
С большой теплотой и предупредительностью относятся командиры частей и политработники к советскому журналисту-кинооператору. Это уже не китайские церемонии, a настоящее, искреннее проявление дружбы и симпатии к гражданину Советского Союза. По нескольку раз в день налетают сюда японские самолеты. Они назойливы, как мухи. Пикируют над китайскими окопами, строчат из пулеметов, но эффект этих налетов очень невелик. Китайские бойцы, умело маскируясь и скрываясь в окопах, почти не несут потерь. Тяжелая бомбардировочная авиация японцев всю свою деятельность вот уже несколько дней как перенесла на участок железной дороги.
Там японцам легче воевать. Здесь, в горах, сопротивление китайских войск очень сильно, и каждый шаг стоит японцам больших потерь. Часто по ночам китайцы, покидая окопы, наносят короткие чувствительные удары, захватывают пленных, военное снаряжение, выбивают японцев из окопов.
Далеко в сторону от дороги японцы не решаются отходить, зная, что там их ждет разгром. Они медленно и осторожно продвигаются вдоль шоссе, не имея возможности обеспечивать свои фланги, на многих участках китайские войска не отходят назад, а остаются в горах, пропуская японцев вдоль дороги. И потом продолжают партизанскую войну в тылу. Куски дороги, отданные японцам, предварительно разрушаются. Я не раз наблюдал, как деловито бойцы и крестьяне расковыривают до основания бетонное шоссе, сносят и сжигают мосты, снимают и увозят телеграфную проволоку, срубают и жгут на огромных кострах телеграфные столбы.
Крестьяне, живущие около шоссе, уничтожают свои огороды, сжигают дома и уходят в горы. Глядя на все это, убеждаешься воочию, как ценой огромных потерь японцы вторгаются в опустошенные узкие полоски территории, где все уничтожено, вывезено, сожжено. Какие миллиарды нужны, чтобы наново сооружать дороги, наводить мосты, строить дома!
Такая же картина и на пути японского наступления вдоль железных дорог. Китайцы полностью уводят подвижной состав, снимают рельсы и шпалы, жгут станции, уничтожают телеграфную связь, взрывают многопролетные мосты. Японцы превращают линию железной дороги в автомобильное шоссе и все более и более замедляют темпы своего наступления. Китайское командование сейчас получило сведения, что японцы отводят в тыл 107, 106-ю и 1-ю гвардейскую дивизии, которые воевали целое лето на Центральном фронте и потеряли больше половины своего состава. Сильно замедлено наступление японцев и на всех других фронтах.
В то же время китайцы сохраняют свои силы, свою армию, свой боевой дух. Высокий боевой дух китайской армии – это не пустая фраза. Мы подолгу беседовали со многими командирами и бойцами. На их настроении нисколько не отражается продвижение японцев по нескольким линиям дорог. Командиры трезво и хладнокровно оценивают свои силы. Их удивляет безумие японцев, ведущих игру ва-банк, завязающих все глубже и глубже.
Командиры частей очень гостеприимны. Они сожалеют, что не могут предоставить гостю удобных средств передвижения и необходимого комфорта, о котором здесь, в боевой обстановке, я меньше всего думаю.
В штабе дивизии за крестьянским ужином (рис, жареная мелко нарезанная жирная свинина) мы выпиваем из крохотных фарфоровых рюмочек крепчайшей рисовой водки, и беседа наша затягивается далеко за полночь.
Меня расспрашивают о Советском Союзе, о нашей культуре, о росте индустрии, о международном положении.
Молодой командир дивизии рассказывает о небывалом разгроме японцев под Тайэрчжуанем. В этой операции он принимал участие, командуя армией на правом фланге.
Он останавливается на современном этапе освободительной войны.
– Некоторые наши командиры – горячие головы – недовольны отступлением китайских войск. Они считают, что уже сейчас можно нанести решающий удар, отрезать японцев от тыла и разгромить их. Но подавляющее большинство китайского офицерства мыслит трезво.
В те дни, когда мы, уезжая на фронт, покидали Чанша, город эвакуировался. Полумиллионное население большого города лавиной хлынуло в горы, в деревни. Ночью над городом показалось зарево пожаров. От предательской руки провокаторов запылало несколько десятков домов в разных частях города. Молнией пробежала весть:
– Японцы у ворот города!
Пожар охватил целые кварталы, улицы. Горели многоэтажные дома. Забушевало безбрежное море огня…
На пристани, прижатые огнем к воде, стояли толпы людей, не успевших покинуть город. Не хватало лодок, чтобы быстро перевезти их на другой берег реки. Многие бросались в воду, и их уносило вниз по течению… Один старик умолял перевезти его.
– У меня на фронте погибло два сына. Вот все мои деньги, – он держал в поднятой руке пачку ассигнаций, – я их отдам вам, перевезите меня.
На берегу реки от жара начали лопаться стекла в домах…
Я возвратился в Чанша уже после пожара. Машина медленно движется по улицам. Страшно зрелище уничтоженного города, совсем недавно столь многолюдного. Сотни рабочих и солдат очищают улицы от бревен, камней, обугленных телеграфных столбов. Кучки людей читают расклеенные воззвания правительства, сообщающие о работах по восстановлению нормальной жизни в городе, ставшем жертвой диверсии и провокации.
В штабе я встретился с Чжоу Эньлаем. Он ежится от утреннего холодка, прохаживаясь по дорожкам загородной виллы. По приказу Чан Кайши он руководил комиссией, расследовавшей причины пожаров в Чанша. <…>
От Чанша до города Н. 120 километров. Ехать нужно ночью. Особенно опасна встреча с японскими самолетами на речных переправах, где в ожидании парома выстраиваются десятки машин. Недавно японские самолеты сровняли Н. с землей. Они не пощадили и старинного храма в окрестностях города. Во время бомбардировки десятки человек бросились в храм. Многие из них погибли под развалинами массивных стен.
Широкий двор военного училища усилиями маскировщиков превращен в густой, непроходимый лес. Десятки сосен и елей, срубленных в горах, воткнуты в землю, двор усыпан хвойными ветвями. Сюда со всех фронтов съехались командиры Народной армии обменяться опытом, подвести итоги, наметить пути дальнейшей борьбы.
Здесь собрались командующие войсками районов, командиры армий, дивизий, бригад.
Заседание конференции начинается на рассвете, до наступления дня, и после перерыва возобновляется вечером.
Командиры говорят о слабых, наиболее уязвимых местах противника. Враг боится непогоды и ночью не может сражаться в горах, на отдаленных от линий путей сообщения местах. Японский солдат плохо переносит лишения. Без артиллерии воевать японцы не могут. Они собирают силы в одном пункте, не обеспечивая тыловой связи, по которой их крепко бьют партизаны.
Обсуждая качества китайских солдат, все ораторы отмечают большую выносливость и отвагу. Боец Народной армии прекрасно дерется в гористой местности без поддержки артиллерии, легко переходит на сокрушительный штыковой удар, которого японцы, как правило, не выдерживают.
Командиры обращают внимание и на недостатки своих частей, говорят о необходимости усилить войсковую разведку, о более крепком взаимодействии различных родов оружия, об улучшении санитарного обслуживания бойцов.
Вдруг раздается сигнал воздушной тревоги. Весь зал встает, командиры не спеша покидают помещение и, минуя двор, идут в горы, окружающие здание. Каждый знает, в какую пещеру он должен пойти. В пещерах люди прислушиваются к гудению моторов. В одну из таких тревог пятнадцать бомбардировщиков прошли над самой головой, не подозревая, какая добыча здесь, под ногами.
Ночью десятки машин, увитых зелеными ветвями, увозят командиров. Наспех прощаясь друг с другом, командиры разъезжаются по фронтам.
Ночью, переправившись на пароме через реку, мы очутились на территории провинции Гуанси. Пикет – девушки и парни – внимательно проверяет все машины, проходящие через границу. Долго просматривают документы.
Какая здесь природа! Какие причудливые горы…
Тысячи устремленных к небу каменных столбов тянутся до самого горизонта. Четкие их контуры растворяются в далекой голубой дымке. Этот странный и величественный пейзаж напоминает картины художников, воспроизводящих фантастический облик таинственной Атлантиды. Гуансийцы утверждают, ссылаясь на научные данные, что их провинция действительно была когда-то дном океана и что столбы эти выточены струями подводных течений.
Во многих горах – пещеры. По одной из таких пещер мы шли несколько километров, ежеминутно останавливаясь в восхищении. Поистине фантастическое зрелище – грандиозные подземные замки, колоннады, арки и глубокие пропасти, куда низвергаются водопады.
Гуансийцы нашли применение пещерам и лабиринтам: они скрываются здесь от воздушных налетов.
Женщины здесь никогда не бинтовали ног. Наравне с мужчинами они работают в полях, таскают тяжести. Это редко встретишь в Хубэе или Хунани. Нельзя не залюбоваться стройной, здоровой гуансийской женщиной. Из-под синего чепца на матовом, цвета слоновой кости, лице сверкают черные глаза. Сильные мускулистые руки ворочают тяжелое весло джонки; упругой походкой идет женщина, неся тяжелые корзины с овощами. Гуансийская женщина прекрасно стреляет, легко переносит все лишения военной жизни.
Гуансийцы – народ воинственный и даже в мирное время оружия не складывали. С первых дней войны Гуанси дала стране лучших своих сынов. Об их отваге, организованности, высокой военной грамотности и выносливости говорят с одобрением военные специалисты, которым довелось наблюдать операции, проводимые гуансийскими войсками. Они участвовали в знаменитой операции под Тайэрчжуанем, где были разгромлены японские войска. В боях под Сюнчжоу в мае 1938 года 48-я гуансийская дивизия двадцать дней вела непрерывные бои с превосходящими силами врага и обеспечила выход главных китайских сил из окружения.
Каждая деревня, каждый уезд превращены сейчас в боевую единицу. Никогда так активно не проводилось в деревнях военное обучение, как в эти недели напряженного ожидания вторжения врага.
Помимо регулярных гуансийских войск, больше 150 тысяч партизан, обученных военному делу, вооруженных и имеющих грамотных командиров, готовятся к борьбе. У крестьянина Гуанси винтовка – личная собственность. Он за ней внимательно ухаживает, чистит, бережет ее. Передвижные ремонтно-оружейные бригады недавно провели переучет оружия и зарегистрировали 170 тысяч новых хороших винтовок. А всего у крестьян насчитывается свыше 700 тысяч штук исправного огнестрельного оружия, включая револьверы, ручные и станковые пулеметы. Все это – личная собственность отрядов самообороны, готовых вступить в борьбу.
Ежедневно крестьяне, завтрашние партизаны, после работы проводят несколько часов на военной учебе. Вся провинция разбита на одиннадцать партизанских районов. Каждый район включает несколько уездов или деревень. Хорошо организована телефонная связь между деревнями, уездами, районами и руководящим центром – штабом Гуансийской пятой армии. По первому сигналу каждый крестьянин-боец придет со своей винтовкой в назначенное место, отряды партизан уйдут в горы и во взаимодействии с регулярными правительственными войсками будут наносить удары по флангам и тылам наступающего врага.
Вместе с мужчинами пойдут и женщины. Тысячи гуансиек обучены военному делу. Многие из них будут с оружием в руках в строю рядом с мужчинами. Большинство женщин организовано в отряды вспомогательной (фронтовой) службы – санитарные, продовольственные, связи, политические и другие.
Много женщин обучается в военных школах. Я наблюдал полевые тактические занятия женского батальона. Девушки в возрасте от 17 до 24 лет в тяжелом солдатском обмундировании в жаркий солнечный день после продолжительного горного марша проводили наступление в сложных условиях пересеченной гористой местности. В этих занятиях они показали исключительную выносливость, железную дисциплину и отличные результаты по стрельбе из боевой винтовки.
Когда был объявлен набор в одну военную школу, от молодых парней и девушек поступило 18 тысяч заявлений: отобрано 4,5 тысячи человек. В течение двух месяцев курсанты занимались по десять часов ежедневно в классах и полевой обстановке; раз в неделю полевые занятия проводились в ночных условиях. Сейчас, по окончании учебы, они, разбившись на отряды, отправляются на все фронты Китая для ведения вспомогательной работы в армии, а в случае необходимости – и для борьбы с оружием в руках в рядах бойцов. <…>
После падения Уханя город Гуйлин, главный город провинции Гуанси, стал крупным культурным центром. Сюда приехало много художников, журналистов, писателей. Сегодня меня познакомили с одним из крупнейших писателей современного Китая Го Можо. Го Можо – один из теоретиков литературной группы «Творчество», объединившей еще в 1920 году наиболее революционные силы китайской литературы.
Вечером по главной улице Гуйлина трудно пройти и проехать. На перекрестке, где помещается единственный в городе кинотеатр, стоят огромные толпы народа. Над дверьми театра – огромный портрет улыбающегося Ворошилова, принимающего парад войск.
Над головой Ворошилова реют самолеты, ниже нарисованы мощные танки, тяжелые орудия, линкоры.
В городе впервые демонстрируется советский фильм «Если завтра война». Все билеты закуплены еще с утра. Несколько полицейских тщетно пытаются водворить порядок у театра, двери которого штурмуют сотни людей. В зрительном зале люди сидят по двое на стульях, стоят и сидят в проходах. Гаснет свет. Фильм идет на русском языке. На маленький экранчик рядом с экраном проецируются диапозитивы с надписями на китайском языке.
Первый ураган оваций вспыхивает в зрительном зале, когда появляется на экране товарищ Сталин. А потом уже фильм идет под сплошные неумолкаемые аплодисменты и приветственные возгласы. Бурю восторга вызывают эпизоды, показывающие технику Красной Армии, разгром врага.
Фильм очень изношен. Он часто рвется, плохо звучит, экран темный, но, несмотря на это, успех колоссальный.
Китайский зритель очень любит советские кинокартины. Миллионы людей смотрели «Чапаева», «Мы из Кронштадта», «Волочаевские дни», «Петра I», «Балтийцев», «Цирк», «Ленин в Октябре».
К сожалению, в Китай все советские фильмы до сего времени приходили только в одном позитивном экземпляре, который прокручивался до полной амортизации. Однако зрители такой изношенный фильм предпочитают американскому фильму с участием кинозвезд, прекрасно звучащему, но бессодержательному.
Огромен интерес китайского зрителя к советской кинохронике и особенно к хронике, показывающей мощь Красной Армии. Очень часто фасады китайских кинотеатров, в которых идет американский сверхбоевик, украшены огромной рекламой не этого боевика, а трехсотметрового выпуска советской кинохроники, идущей в программе.
Невдалеке от кинотеатра расположен главный городской театр. В нем сегодня концерт молодежной музыкальной самодеятельности. Притихшая аудитория слушает ноктюрн Шопена. Играет парень в солдатской форме, играет прекрасно, полузакрыв глаза и склонив стриженую голову к скрипке – неразлучной спутнице его военных походов. После выступления скрипача школьные и студенческие хоровые кружки поют новые песни борющегося Китая. Эти песни о борьбе и страданиях народа – иногда тягучие, надрывные, иногда бодрые, заливистые. Детский хор звонко, голосисто поет партизанскую песню «Я-хэй!»:
Театр переполнен, гремят аплодисменты. Через раскрытые окна песня вырывается на переполненную людьми улицу. Проходящая мимо театра одетая в военную форму гуансийская молодежь подхватывает:
Покидаю провинцию Гуанси. Мне предстоит длинный путь к берегам Янцзы в Чунцин.
На всем пути, до самой границы Гуйчжоу, мы то и дело встречаем отряды студенческой молодежи, которые в полном боевом снаряжении ведут тактические занятия, стрельбу, тренируются, проходят строевую подготовку.
Дорога уходит в горы провинции Гуйчжоу. Иногда далеко внизу, под ногами, остаются облака. Дорога построена несколько лет назад. На высокой скале воздвигнут обелиск – памятник строителям этой магистрали: рабочим, погибшим от зноя, болезней и обвалов.
Эти горы таят неисчислимые богатства. Крестьянин тащит на спине в корзине сверкающий синевой каменный уголь, пласты которого выходят из недр и выступают на поверхность земли.
Когда-нибудь здесь задымят домны, по тоннелям побегут поезда с рудой, углем, металлом. Горные водопады ударят в турбины электростанций. А сегодня горсть угля из этих многомиллионных запасов согревает убогую фанзу бедняка, обрабатывающего землю первобытной сохой.
Еще одна граница. Мы покидаем Гуйчжоу. С серых заоблачных скал спускаемся в плодоносные сычуаньские долины. Много фруктовых садов, бесконечные озера рисовых полей покрыты пеленой туманов. Мы проехали от Чанша уже две тысячи километров. Дорога круто спускается к берегу Янцзы, и за поворотом вырастает нависший над рекой, раскинувшийся по холмам большой серый город – столица Китая – Чунцин.
В канун Нового года на улицах Чунцина было тихо. Музыка доносилась только из окон иностранных миссий и «Интернационального клуба».
Музыка сплеталась с глухими взрывами. К этим ежеминутным громовым ударам город привык: в скалах готовят глубокие пещеры воздушных убежищ.
Вечером распространилась весть о предательском заявлении Ван Цзинвея.
«Синьхуа жибао» пишет:
«Ван Цзинвей, опубликовав свою изменническую декларацию, вписал свое имя в список предателей китайского народа. Предлагая вступить в мирные переговоры с Японией, Ван Цзинвей идет на сговор с врагом, который захватил наши территории, подрывает нашу независимость, уничтожает наших детей и насилует наших женщин.
Ван Цзинвей, соглашаясь установить «дружбу» с японцами и предоставив им право разместить японские войска во Внутренней Монголии и в важных китайских городах, тем самым превращает Китай в японскую колонию. Под предлогом экономического сотрудничества с Японией он хочет отдать Китай в экономическую кабалу Японии, превратить Китай в японскую колонию. Решение ЦИК Гоминдана об исключении Ван Цзинвея будет поддержано населением всего Китая. Оно является своевременным предупреждением всем последователям Ван Цзинвея. Мы уверены, что ликвидацией подобного предательства мы еще больше усилим фронт сопротивления японской агрессии, укрепим внутреннее единство, усилим мощь страны и обеспечим быстрейшее изгнание с китайской земли хозяев Ван Цзинвея – японских милитаристов».
1 января вечером улицы города наполнились тысячами людей, отрядами молодежи. С факелами шли колонны демонстрантов, распевая боевые песни и выкрикивая лозунги: «Долой подлых изменников и предателей народа, продающих врагу свою совесть и нашу кровь! Все силы на борьбу с врагом!»
Демонстрация затянулась до поздней ночи, остановив в городе все движение.
Огромный город Чунцин почти всегда окутан густыми влажными туманами.
Этой зимой уже много раз были сигналы воздушной тревоги. Жители прислушивались к гудению моторов. Японские самолеты не доходили до цели, мешали туманы.
Сирена гудит два раза. Опять идут?
После первого сигнала люди спешат к ближайшим убежищам. Ускоряют свой бег рикши и лимузины. Через двадцать минут, по второму сигналу, полицейские останавливают движение, улицы пустеют, и каждый человек, там, куда успел он добежать, ждет своей участи в лотерее, где выигрыш – жизнь, а проигрыш – смерть. У всех, кто не укрылся в убежище, шансы одинаковы: японцы будут бомбить без разбора. Известно, что военных объектов в городе нет, и главная задача такого рейда – «моральное воздействие».
Поделиться книгой: