Помоги проекту - поделись книгой:
Иногда, не будучи в силах работать стоя, женщина-крестьянка на четвереньках обрабатывает землю.
Китаянка от рождения до смерти в абсолютном подчинении.
В детстве ею распоряжается отец, позднее – муж, найденный ей отцом или, в случае его смерти, братом, в старости она во власти старшего сына.
Китаянка, имеющая работу, зарабатываемые деньги обязана отдавать своему «хозяину», т. е. отцу или мужу.
В городах есть общества китайских женщин-тружениц, давших обет безбрачия, чтобы хоть этим избавиться от брачной кабалы.
Брак по собственному выбору китайской женщине неизвестен.
Только в последнее время среди студенчества и буржуазии появились браки по любви. Широким массам женщин чувство это испытывать не полагается. Девочку отдают мужу, часто предназначенному ей в раннем детстве. Если в течение трех лет в замужестве она не родит сына, муж может отослать ее обратно к отцу или же попросту выбросить ее на улицу.
Девочек оптом продают на фабрики, в публичные дома и «на время» богатым иностранцам. Иностранец за 25–30 руб. в месяц приобретает «временную» жену-китаянку, заменяющую ему также прислугу, прачку и обязанную во всем ему подчиняться. Если «товар» не подошел, иностранец, уплатив указанную в договоре неустойку, может в любой момент избавиться от взятой напрокат женщины.
Бедняки деревень и городов продают дочерей в особые школы «конкубинок» (временных сожительниц), куда закупают наиболее красивых девочек. В этих «школах-магазинах» маленьких девочек обучают танцам, музыке, рукоделию и «хорошему тону». Когда девочки, «специально» подготовленные, вырастают, их продают желающим за дорогую цену (от 3000 даянов).
Очень распространены в Китае взятки женщинами. Президент Цао Кун за один год «службы» получил 60 женщин в виде подношений.
Китай знает обычаи, неизвестные ни одному народу мира, – в знак дружбы китайцы обмениваются конкубинками. Иногда, родив сыновей, конкубинка остается у купившего ее мужчины в качестве постоянной жены, т. е. до смерти ей обеспечен хоть какой-нибудь угол и питание. Чаще все-таки состарившаяся конкубинка выбрасывается на улицу и находит последнее пристанище в публичном доме.
Китай не имеет статистических данных о количестве самоубийств женщин, случаи эти, однако, очень распространены.
В китайских кафешантанах предлагают изящные прейскуранты на китайском и английском языках. Под напыщенными названиями скрыты не напитки и блюда, а женщины.
Тщательно скрываемые драмы разыгрываются в публичных домах, выделяющихся высотой и решетчатыми окнами полутюремного типа.
«Купля» и «продажа» женщин, как и все случаи жизни китайцев, обставлены сложными церемониями. Видная роль в них отводится специалисткам-сводницам, обычно старухам, с которыми предварительно договаривается покупатель.
Огромное количество женщин экспортируется в публичные дома Америки. Туда из портов Китая идут шхуны и пароходы, груженные женщинами, которых нищета оторвала от семей, не способных прокормить лишний, не окупающий себя рот.
В начале нынешнего столетия в китайской истории отмечены две женщины: императрица Ци и революционерка Цю Дзинь.
Императрица Ци прославилась растратами народных денег, казнями и фаворитами. В нескольких верстах от Пекина находится знаменитый летний дворец. Он построен императрицей Ци на деньги, предназначавшиеся для китайского флота. Точно в память этого, на озере перед дворцом стоит огромная неподвижная мраморная лодка, символизируя невыстроенные корабли.
Уже в XX столетии по прихоти своеобразной китайской Екатерины производились работы, не уступающие по затраченному труду постройкам египетских пирамид. Воздвигались горы на равнинах, исключительно ручным трудом, строились и отделывались тончайшие дворцы и галереи.
В годы царствования императрицы Ци впервые в истории Китая была казнена женщина-революционерка, учительница Цю Дзинь, во многом сходная с Софьей Перовской, первой русской казненной революционеркой.
Дочь крупного чиновника, она получала неплохое образование, которое закончила в Японии. В ранней молодости Цю Дзинь попала в революционное движение, и вся ее жизнь стала подвигом. Цю Дзинь называли «равная мужчине» – наибольшее признание для китаянки. В стихах, речах она всегда обращалась к женщине и будила в ней протест. Десятки тысяч китаянок, уверенно шагающих на здоровых ногах, обязаны ее влиянию своим физическим раскрепощением еще задолго до революции.
Тысячи курсисток, женщин-врачей, учительниц на своем знамени несут яркие лозунги Цю Дзинь об освобождении женщины. Цю Дзинь казнена в 1907 г., после неудачи организованного ею восстания.
Сунь Ятсен всегда энергично поддерживал Цю Дзинь и внес в программу Гоминдана пункты полного раскрепощения женщины.
В настоящее время партия Гоминдан насчитывает относительно большое количество женщин. В одном Кантоне партиек-работниц имеется до 500 чел., в условиях Китая число немалое.
Несмотря на изнуряющий, непосильный труд, казалось бы, обрекающий женщину на полную пассивность, именно из среды работниц появляются женщины-вожди.
Наиболее популярны в настоящее время коммунистки-ткачихи, отличные ораторы: Лиу Чангянг и Мен Читунг.
Активное участие в женском движении также принимает вдова Сунь Ятсена, член ЦК партии Гоминдан.
Р. Кармен
Известный кинооператор-документалист и режиссер, журналист, народный артист СССР Роман Лазаревич
Летим уже много часов. Под нами провинция Ганьсу.
Иногда удается разглядеть небольшие китайские деревушки. Они очень далеко расположены одна от другой. Около каждой, на холмах, видны прямоугольники вспаханных полей. Крохотные фигурки людей, работающих на полях, неподвижны. Очевидно, они смотрят на самолет.
Пилот ведет меховой перчаткой по карте и указывает на кружок, обведенный синим карандашом. Это Ланчжоу – главный город провинции Ганьсу. Здесь посадка на ночевку. Притянув мою голову, пилот кричит в самое ухо: «Идем на посадку!»
Под крылом, у широкого изгиба реки Хуанхэ, возникает раскинувшийся по равнине Ланчжоу. Самолет идет на посадку.
Выхожу на темную улицу. Брожу, освещая себе путь карманным электрическим фонарем. Впереди и рядом со мной вспыхивают лучи таких же фонарей.
Вечером, когда спадает дневная жара и с гор стекает освежающая прохлада, население города – торговый и рабочий люд – высыпает на улицы.
Над раскрытыми дверями лавок покачиваются бумажные фонари, такие же фонари висят внутри, освещая полки с мануфактурой, дешевой парфюмерией, жестяными предметами домашнего обихода, туфлями, шелками, галантереей.
В меховых лавках висят пушистые шкуры барсов, леопардов и рысей.
В аптеке фонарик тускло освещает полки, уставленные фарфоровыми и стеклянными сосудами, наполненными мелко нарезанными корнями растений, сухими травами, порошками, снадобьями тибетской медицины. Старик в огромных очках с узорчатой медной оправой что-то толчет в ступе при свете масляной лампадки.
Купцы со своими гостями сидят около лавок на табуретках и молча прихлебывают чай из маленьких чашечек. Купцы – в темных шелковых халатах и в черных круглых шапочках с шариком.
Быстрым шагом проносятся кули, неся тюки, подвешенные на пружинящих бамбуковых коромыслах.
Позванивая, пробегают рикши. Укрепленные на коляске фонарики, качаясь, освещают спину босого рикши, лицо молчаливого седока-чиновника, сухого старичка в сером халате, женщины в очках или бедняка-ремесленника. Качающийся пучок света струится по никелированным спицам колес. В стремительном беге рикши не уловишь ни малейшего стука, скрипа, шороха. Коляска проносится бесшумно, лавируя в узких уличках.
В лавчонках шипит на углях всякая снедь. Измученный кули тут же, присев на корточки, молча съедает миску дымящейся лапши, облитой коричневым соевым соусом. Потом долго подсчитывает на узловатой темной ладони медную сдачу.
Сторонясь перед несущимся рикшей, прислушиваясь к чужому громкому говору, ощущаешь странную смесь удивления и раздумий над впервые раскрывающимся перед тобой миром.
В огромном, похожем на манеж помещении кинотеатра люди сидят на деревянных скамейках, пьют чай и оживленно беседуют. Меж скамей шныряют мальчишки. Они разносят горячие, окутанные паром мохнатые полотенца, арбузные семечки, сигареты, чай. Чтобы побойчее торговать, они орут, заглушая хриплый голос репродуктора. <…>
…Все дни занят подготовкой к отъезду: оформляю документы, знакомлюсь с людьми, занимаюсь снаряжением киноэкспедиции. Придется исколесить всю страну, для этого нужен хороший автомобиль: надежный и недорогой. В смете моей экспедиции на покупку автомашины отведена сумма в 400 долларов. Мне предлагают ежедневно какой-нибудь рыдван, внешне весьма приличный, но абсолютно не отвечающий требованиям, которые я предъявляю к машине: выносливость, надежность двигателя, экономичность в расходе горючего и… дешевизна.
Все эти дни надо мной энергично шефствует радушно встретивший меня в Ханькоу товарищ Владимир Рогов – специальный корреспондент ТАСС в Китае. Он много лет в Китае, знает язык. Рогов знакомит меня с нужными людьми – китайскими журналистами, писателями, помогает в оформлении документов и, наконец, оказывает мне важнейшую услугу: снабжает первоклассным переводчиком.
Переводчик ТАСС, который по вызову Рогова прилетел из Чунцина, это – девушка двадцати четырех лет, китаянка, студентка Бэйпинского университета. Рогов рекомендовал ее как отважного, выносливого человека. Она несколько раз была на фронте, прекрасно владеет русским языком. Зовут ее мисс Чжан. Я счел нужным при первой же встрече предупредить ее, что нам предстоит тяжелая работа, сопряженная с большим риском, лишениями. Она спокойно ответила:
– Я знаю, что работа советского кинооператора полезна моей родине. Я постараюсь помочь вам, и меня не пугают тяжелые условия. Если б я не знала русского языка, я была бы на фронте как боец. Посмотрим, кто из нас окажется выносливее, – добавила она с улыбкой. <…>
Не обязательно знать, как выглядел довоенный Ханькоу, чтобы увидеть перемены в его внешнем облике. В веренице элегантных лимузинов бросаются в глаза машины, обтянутые зеленой маскировочной сеткой или густо обмазанные глиной. По городу часто проходят отряды солдат, движутся военные обозы. Перекрестки многих улиц опутаны проволочными заграждениями. В витрине модного дамского конфекциона из-за тонких шифоновых блузочек и игривых вуалеток просовывает свое рыло зеленый противогаз. Моду на этот головной убор упорно прививает китайскому народу японская военщина.
На улицах очень мало антияпонских плакатов, листовок и лозунгов. Бросается в глаза в Ханькоу и во всей стране отсутствие массово-политической работы среди населения. При встречах и разговорах с людьми самых различных слоев общества чувствуется, что огромные резервы народной энергии аккумулируются в сердцах людей, не находя себе применения и выхода. Почти не бывает здесь массовых собраний, митингов, докладов. Только 10 октября, в годовщину Китайской республики, стихийно прорвались наружу боевые настроения масс. На улицу вышли тысячи людей – служащих, рабочих, студентов, интеллигенции. Толпы людей со знаменами, испещренными пламенными лозунгами, заполнили весь город.
«Бороться до полной победы!» «Да здравствует освободительная война!» «Мы победим!» – написано на знаменах. По городу прошли группы артистов, изображающих пленных японцев, партизан. Одна группа инсценировала пьяную оргию японцев, их издевательства над крестьянами. До поздней ночи при свете факелов народ не покидал улиц и площадей. К небу взлетали разноцветные огни фейерверков, мчались машины, увитые флагами. <…>
Ханькоу эвакуируется. Организованно и методически вывозится все, что представляет хотя бы минимальную ценность. Сегодня, например, на всех мостовых были выворочены и увезены все до одной чугунные решетки, прикрывающие уличные стоки. Японцы очень нуждаются в металле.
Китайское правительство оказывает всемерную помощь жителям, желающим эвакуироваться. Таких сотни тысяч. Они покидают город на пароходах, в джонках, на катерах, пешком по дорогам. Купцы заколачивают магазины, увозят товары в глубь страны. Город Учан уже опустел. Население все поголовно ушло.
Утром позвонили из отдела пропаганды и предложили к двум часам дня приехать с аппаратом. Там я застал всю группу американских операторов. Нас усадили в автобус и повезли за город. По дороге нам сообщили, что мы будем снимать Чан Кайши.
В загородной вилле нас представили сотруднику Чан Кайши, полковнику Хуану. Он пригласил нас в маленькую светлую гостиную, где сообщил план съемок. Это был написанный на листе бумаги небольшой сценарий, разработанный до мельчайших подробностей.
– На эту съемку, – закончил полковник, – вам дается пятнадцать минут.
Операторы вежливо запротестовали, указывая, что срок очень мал. Полковник сначала был непреклонен, однако потом дал согласие на небольшой перерыв для перезарядки кассет.
Мы стали готовиться. Американцы внимательно оглядели мою аппаратуру: первоклассную модель «Аймо» – камеру, которой лучшие кинокомпании вооружают своих операторов. Мы приготовились.
Распахнулась дверь, и вошел Чан Кайши. Сухощавый, среднего роста, затянутый в суконный защитного цвета френч, с кортиком у пояса, в брюках навыпуск, он, раскланиваясь, быстрыми мелкими шагами подошел к столу. Мы приступили к съемке.
Чан Кайши смотрит на окружающих вопросительным, недоверчивым взглядом маленьких темных глаз, расположенных под выпуклым лбом. Немного приплюснутый нос, на верхней губе щетинка седеющих, по-английски подстриженных усов. Короткие, скованные жесты, отрывочные фразы, которые он изредка бросает полковнику, не сводящему с него глаз.
На вид Чан Кайши можно дать не больше сорока пяти лет – китайцы очень хорошо сохраняются, – настоящий возраст выдает седина на коротко остриженных висках и морщины около глаз.
Во время съемки в кабинет вошла Сун Мейлин. Оживленно улыбаясь, поздоровалась с нами. Ей лет около сорока. Она очень общительна. На красивом широком лице большие, окруженные матовой желтизной глаза. Сун Мейлин – ближайший помощник Чан Кайши. Она ведет большую работу по организации многих оборонных учреждений и обществ.
У операторов кончилась пленка, они приступили к перезарядке аппаратов. Перерыв Чан Кайши использовал для беседы с начальником военно-воздушных сил. У меня пленка еще осталась, и я снял этот не предусмотренный «сценарием» живой эпизод.
После съемки Чан Кайши и его жены на зеленой лужайке, где они пили чай, играли в шашки, генералиссимус, сделав общий сухой поклон в нашу сторону, удалился, а Сун Мейлин подошла и, перекинувшись с нами несколькими учтивыми и веселыми фразами, также раскланялась.
Ханькоу продолжает эвакуироваться. Сегодня из города исчезли рикши. Несколько тысяч рикш как ветром смело с ханькоуских улиц. Правительство мобилизовало рикш для военных нужд, для перевозки раненых. Это полезное мероприятие совершенно изменило облик города. Теперь уже с каждым днем на улицах все больше людей, идущих в порт, нагруженных тюками или просто уходящих к окраинам города, к дорогам, ведущим на запад и на северо-запад. С фронта приходят отрывочные сведения о жестоком сопротивлении китайских войск на подступах к городу. Правительство и военное командование еще не сделали заявления о дальнейших планах вооруженной борьбы за Ханькоу. Но для человека, который бывал на войне и видал города, оставляемые противнику, было ясно: город предназначен к сдаче.
Я уже приобрел машину, запасся бензином, приготовился к эвакуации.
Солнечным утром я снимал на набережной эвакуацию населения. Люди с тюками, неся на плечах детей, ведя под руки дряхлых стариков, грузятся на джонки, на пароходики. Распустив серые заплатанные паруса, джонки отчаливают от пристани и, выйдя на середину реки, медленно уходят вверх по течению.
В самый разгар съемки раздался сигнал воздушной тревоги. На большой высоте над головой появились восемнадцать японских двухмоторных бомбардировщиков. Они почти невидимы в молочной дымке неба. Вот от них отделились и посыпались серебряные блестки. Это бомбы. Я прекратил съемку и помчался туда, где грянули тяжелые громовые удары и поднялись высокие черные столбы дыма. Гоню, пренебрегая правилами уличного движения, не обращая внимания на пытающихся остановить меня полицейских. Они делают свирепые лица, но потом козыряют, увидев за рулем европейца. <…>
Минуя последние кварталы города, мы несемся по шоссе. Вскоре мы на месте. Японцы бомбили железнодорожную станцию. Несколько бомб упали на пути, разрушили маневровый состав и водокачку. Но большинство бомб легло в расположенном около станции рабочем поселке.
Крохотные лачуги пылают, как карточные домики. Не проходит и нескольких минут, как такой домик, после того как он вспыхнул, рушится. По охваченным огнем улицам мечутся растерянные люди, они пытаются что-то спасти из пламени, вытаскивают из-под развалин убитых, сгоревших, раненых. В центре поселка небольшой, покрытый плесенью пруд. Старый китаец с ведром в руках бежит к пруду и, зачерпнув воды, возвращается к пылающему дому, выплескивает в бушующее пламя эту горсточку воды. Он так носится взад и вперед до тех пор, пока домик не рушится, пламя прекращается, на земле тлеет груда пепла – весь домик состоял из бамбуковых палок, циновок и соломенной крыши, – и в эту тлеющую груду старик продолжает плескать воду, за которой он еще и еще раз бежит к пруду. <…>
Ночью в городе тревожная, напряженная тишина, нарушаемая только шумом, что доносится из порта. На территории французской концессии, огороженной колючей проволокой, мягко шуршат по асфальту лимузины европейцев. Из раскрытых окон ресторанов плывут мяукающие звуки джаза.
Французские солдаты в широченных беретах безмолвно сторожат покой и безопасность танцующих джентльменов. Черно-бархатное небо усыпано яркими звездами, и лишь краешек его вспыхивает отблесками пылающих кварталов китайской бедноты.
Наконец я оформил документы на право свободного проезда по всем шоссейным дорогам Китайской республики. В политуправлении военного комитета снова встретился с китайскими кинематографистами. Беседа проходила в кабинете заместителя начальника политуправления. Этот пост занимает товарищ Чжоу Эньлай – член Политбюро Китайской коммунистической партии.
Я показал подробный план предполагаемых съемок. Хочу заснять, помимо фронтовых боевых эпизодов, массовое движение в стране, деятельность общественных организаций, активную помощь крестьян армии в селах и деревнях, работу китайских женщин.
Военная обстановка меняется с каждым часом. В этом плане, составленном три дня тому назад, есть раздел «Оборона Уханя». Сейчас этот план устарел.
По-прежнему в ханькоуской прессе ни малейшего намека на предполагаемое оставление города, но операторы уже готовы к эвакуации, завтра покидают город, советуют уезжать и мне.
24 октября из Ханькоу были увезены последние партии раненых. Они прибывали в Ханькоу на пароходах. Дальше легкораненых отправляли пешком. Исхудавшие, с серыми от пережитых мучений лицами, они небольшими группами уходили из города. Тяжелораненых отправляли на грузовиках или на джонках и пароходах вверх по течению Янцзы. Многих раненых отправляли на мобилизованных для этого рикшах. Этим была закончена эвакуация города, методически осуществлявшаяся в течение многих недель. Однако самые широкие мероприятия правительства не могли обслужить сотни тысяч людей, стремящихся покинуть город. Днем и ночью по улицам Ханькоу текли людские реки, и поток увеличивался с каждым часом. Целый день 24-го японцы бомбят окраины города и дороги, по которым движутся потоки беженцев. Над улицами города совсем низко проносятся истребители.
Ночью в последний раз я проехал по опустевшей широкой набережной. Весь противоположный берег реки Янцзы охвачен заревом пожара. В воздухе пахнет гарью. Около здания политуправления на Тайпин-род стоит несколько грузовиков и легковых машин. При свете фар я увидел знакомых китайских журналистов.
Еще не рассвело. Мы едем по улицам города, освещаемым лишь отблесками пожарищ и ярким светом наших фар. Едем медленно, почти шагом, улицы заполнены нескончаемой лавиной людей, идущих в одном направлении – к окраинам. И даже сейчас, когда мы покидаем город и когда кажется, что вместе с нами уходит из города все живое, не хочется верить, что враг где-то близко, что через несколько дней он займет эти улицы.
На окраине часовой осмотрел наши документы, и мы, миновав последние дома, выехали на шоссе.
На шоссе прибавить скорость не удается. Мы уже давно покинули город, но все шоссе заполнено толпами беженцев, которых мы медленно обгоняем.
В районе Ханькоу река Янцзы разливается, образуя множество озер. Одно из них пересекает насыпная дамба, по которой проложена дорога. Мы выезжаем на эту дамбу, и вскоре нам кажется, что мы не в машине, а плывем на лодке. Узкая дорога, шириной в четыре метра, лишь на полметра выступает над поверхностью воды. Никаких ограждений по краям. Неосторожный поворот руля – и машина очутится в воде. Накануне прошел дождь, на грунтовой дороге машина скользит, приходится ехать очень медленно, напрягая все внимание.
…Мы едем уже несколько часов. Начинает светать. С востока подул ветер, и по озеру пошла небольшая волна. Там, где дамба закругляется, мы видим растянувшуюся вереницу медленно ползущих машин. С обеих сторон идут гуськом люди. Иногда мы обгоняем воинские части. На рикшах везут раненых. К каждому рикше прикомандирован боец, который помогает ему, подталкивая сзади коляску. Раненые или спят, или смотрят вокруг искаженным от боли взглядом.
Во встречных городках и деревнях мы пытаемся узнать, что происходит сейчас в Ханькоу, но связи с городом никакой, абсолютно ничего не известно. Мы очень часто обгоняем мелкие и крупные воинские соединения. Они совсем не похожи на отступающих – солдаты идут в полном вооружении и сохраняют четкий порядок походного марша.
Наступает ночь. Колонна машин, уходящих из Ханькоу, продолжает свой безостановочный путь по провинции Хубэй. Бесчисленное количество раз мы останавливаемся, чтобы переправиться на пароме через большие и малые реки.
Ночью на переправе в свете автомобильных фар вижу в группе солдат и офицеров Чжоу Эньлая. Он выглядит очень усталым после многих бессонных ночей.
– Мы покинули Ханькоу на рассвете, – говорит он, – а в четыре часа дня передовые японские части вступили в город. Ваши машины были последними, ушедшими из Ханькоу: вслед за вами дамба была взорвана.
На похудевшем лице его горят большие умные глаза. Из кармана серого френча он достает и протягивает нам свежий оттиск декларации военного комитета об оставлении Уханя.
«Полгода упорной борьбы за Ухань, – говорится в этом документе, – истощили силы японцев. Превращать сейчас Ухань в центр военных действий нецелесообразно. Оставляя Ухань, который, как стратегический пункт, потерял свою значимость, Китай сохраняет полностью свои силы и инициативу в ведении длительной воины, являющейся основой стратегии китайской армии. Это – не отступление, а сохранение и концентрация сил, боеспособных, свежих, полных решимости драться с врагом до полной победы».
– Вы сами видели, – говорит Чжоу Эньлай, – как была проведена эвакуация Уханя. Мы вывезли оттуда все. И самое главное – мы вывели из кольца врага наши вооруженные силы. Все то, что вы видите на дорогах, эти сотни машин, тысячи здоровых, сохранивших свой боевой дух бойцов, нашу артиллерию, броневики – все это японцы рассчитывали окружить, разгромить и захватить под Уханем. Это им не удалось. Мы будем продолжать борьбу, перегруппируем свои силы, перебросим наши войска, сохранившие свою оборонительную мощь, на новые позиции.
Яркие полосы света автомобильных фар освещают паромы, на которые под проливным дождем въезжают тяжелые грузовики. Скрипят деревянные настилы, машины нетерпеливо гудят, кричат лодочники. Иногда фары освещают другой берег, оттуда тоже доносятся гудки рев моторов грузовиков, ползущих по крутому подъему на высокий берег, где они выезжают на дорогу и продолжают путь.
Первый крупный город на нашем пути – это Шаши, там мы сможем наконец остановиться на ночлег. Мы едем всего вторые сутки, но, кажется, что прошла неделя, что проехали мы множество сотен километров; сейчас единственное мучительное желание, – где угодно, на земле, на каменном полу, лечь и заснуть, хотя бы на несколько часов. Мы едем под ливнем, который размыл глинистую дорогу, и машины на каждом шагу соскальзывают вбок, буксуют, утопая в жидкой скользкой грязи. Малейшая неосторожность – и машина, которую с трудом удерживаешь посреди дороги, соскользнет, застрянет, и ночью никто тебе не поможет выбраться, сдвинуть ее с места.
Мой автомобиль подъезжает к грузовику, который забуксовал и загородил движение. Позади скопилась целая вереница машин. Они нетерпеливо гудят. Одна из машин, стоящих позади нас, пытается объехать грузовик сбоку и, сильно буксуя, разбрызгивая по сторонам фонтаны грязи, проскальзывает вперед. Я тоже решаюсь на этот опасный маневр, но правое колесо попадает в яму, автомобиль медленно сползает вправо и останавливается в глубокой канаве. Грузовик тронулся с места, вслед за ним двинулись ожидавшие позади машины. Мы остаемся.
По колено в грязи, обходя машину, вижу, что здесь нужно по меньшей мере, двадцать человек, чтобы на руках вытащить ее из грязи. Несколько раз пытаемся, подняв руку, остановить проходящие грузовики, но это безуспешно: никому нет охоты в дождливую ночь останавливаться и залезать в грязь. Когда я уже отчаялся в своих попытках получить помощь, остановился какой-то грузовик, из кабины шофера вышел молодой парень в форме полковника.
– Что с вами случилось? – спросил он.
При свете фар я увидел его лицо, он разглядел меня и, найдя в темноте мою руку, крепко, дружески ее пожал. Я увидел на его руке нашивку с китайским иероглифом, обозначающим цифру «8» – это отличительный знак бойцов Восьмой народно-революционной армии. Мы виделись в Ханькоу у Чжоу Эньлая. Сейчас, в дождливую ночь, он узнал советского журналиста. Через минуту из грузовика начали выпрыгивать молодые ребята, их набралось человек двадцать. Невдалеке от дороги мы разыскали разбитую обозную повозку. Пустив в ход топоры и лопаты, мы ее расщепили, положили доски под колеса машины и, использовав оглоблю как рычаг, подняли задний буфер машины. Сев за руль, я дал полный газ, и ребята вытолкнули машину на середину дороги. Я не знал, как отблагодарить этих чудесных парней. Мы двинулись. Они на своем грузовике едут сзади, чтобы в случае надобности опять оказать помощь.
На рассвете мы, наконец, въехали в городские ворота Шаши. Долго блуждали по городу, ища ночлега, наконец, увидели около здания китайского национального банка машины китайских журналистов, с которыми мы покидали Ханькоу. Здание банка, оказывается, приспособлено для ночлега беженцев. Все столы были заняты, и где-то на кафельном полу я свалился и мгновенно уснул.
Поделиться книгой: