Помоги проекту - поделись книгой:
– Что за человек вдова доктора Суня? – спросила я одну из переводчиц-китаянок.
– О, с большим характером и яркой индивидуальности. Но при жизни доктора Суня она всю себя отдавала на служение ему и заботе о нем. Она еще покажет себя на общественной работе.
По словам моих собеседниц, в семейном китайском быту произошли коренные перемены, но кое-что сохранилось еще от старины.
Родители рано женят сыновей, не справляясь с тем, нравится ли им невеста. Китайский брак – формальная, деловая сделка. Не довольствуясь навязанной женой, китаец может взять в дом по сердечному выбору наложницу-конку-бинку. Жена компенсируется тем, что за ней сохраняются права хозяйки, старшей в доме. Дети, родившиеся от конкубинки, считаются детьми первой жены. Конкубинка обыкновенно моложе, красивее и образованнее первой жены, но в доме она на положении прислуги. В любой момент ее могут прогнать на улицу или перепродать, и закон за нее не вступится.
– А как законная жена относится к конкубинке?
– Конечно, неприятно, – говорят китаянки. – Но что же делать! Закон. Приходится мириться.
– У нас, у жен, общая спальня, – сказала мне одна из китаянок. – Когда муж ласкает другую жену, я прячу голову под подушку.
Китаянки о чем-то оживленно заспорили.
– Вчера хоронили одну китаянку, – объяснила мне переводчица, – конкубинку богатого китайца. Говорят, что ее отравила первая жена. У конкубинки родился красивый ребенок, и из ревности первая жена решила убрать с дороги соперницу-мать.
«Огофу» («русское посольство») – первое китайское слово, которое я записала в блокнот и постаралась запомнить. «Огофу» и «огожен» («русский») в Пекине выводили меня из лабиринта мудреных китайских улиц во время моих пеших и одиноких странствований по незнакомому городу. Долгое время я не решалась сесть в рикшу, но совершенно избежать этого было невозможно, ибо автомобиль не всегда можно было достать, а пешком по жаре никто из консульских сотрудников не соглашался сопровождать меня в моих экскурсиях. Сев в рикшу, я испытала мучительное чувство. Между тем от многих мне приходилось слышать об удобстве и приятности передвижения в рикше.
– Неужели и теперь ничего не предпринято, чтобы ликвидировать унизительный труд рикш?
– А куда же денутся 50 тысяч рикш, которые останутся без работы? Вопрос не разрешится, если вдруг все перестанут ездить в рикшах и будут их бойкотировать, – говорили мне товарищи, обтерпевшиеся в Пекине. – Нужно сначала развить в Китае промышленность – горную, текстильную и прочее – и тогда уже заменять рикш мотоциклами или чем-нибудь другим.
Пекинское население отнеслось к нам, участникам экспедиции, с большой теплотой и сочувствием. Во всех общественных местах, даже в магазинах и на рынках, торговцы проявляли особую предупредительность, смотрели как на героев.
Иностранцы, если они только не принадлежали к высшему буржуазному обществу, относились к нам без всякой неприязни и с большим любопытством.
Между прочим, одно видное лицо из французского посольства выразило Карахану сожаление в том, что китайское правительство не предупредило его о прилете экспедиции, поэтому он не мог быть на аэродроме.
Хуже всех относились к нам в Пекине соотечественники, белые эмигранты. В вестибюле «Вагон-Ли» я обратилась с каким-то вопросом к двум нарядно одетым дамам, решив, что они русские. Они сделали вид, что не понимают меня. Тогда я спросила по-французски:
– Неужели я ошибаюсь: вы иностранки, не русские?
– Мы русские, – сказала одна из дам, – но стараемся забыть об этом.
На Калганском вокзале с нашим кинооператором заговорил русский эмигрант.
– Вы приезжие, из Совдепии? Воображаю, как вы счастливы, что вырвались из этого ада: голод, Чека…
Кинооператоры, смеясь, сказали, что они на днях опять уезжают в Москву, но что в России давно нет голода; наоборот, кондитерские и пирожные даже лучше, чем в Пекине.
– Этому можно поверить, глядя на вас, – вмешался китаец, говорящий по-русски. – Скорее ваш соотечественник, – жест в сторону эмигранта, – выглядит голодающим.
Худой и желтый эмигрант тяжело вздохнул и не без зависти оглядел двух здоровенных и жизнерадостных наших кинооператоров.
Советское полпредство помещается в красивом здании, в зелени пальм и акаций. От главных решетчатых ворот к нему ведет широкая, усыпанная гравием аллея. В будке, у ворот, сидит старик китаец; другой охраны нет.
Карахан пользуется громадной популярностью среди пекинского населения. В беседе со мной китайские дипломаты спешили подчеркнуть заслуги Карахана в деле сближения Китая с СССР и свое отношение к нему.
Личные отношения в Китае имеют громадное значение. Нелегко иметь дело с китайскими дипломатами, которые любят и в государственных делах торговаться до седьмого пота и склонны к компромиссу.
По соседству с советским представительством – английское. Одна лишь кирпичная стена отделяет СССР от Великобритании, и рядом развеваются красное полотнище с серпом и молотом и полосатое со львами. Недавно в английском посольстве, требуя повышения жалованья, забастовали бои и все низшие служащие китайцы. Англичане в течение нескольких дней оставались в темноте, без воды и услуг. Виновниками этой забастовки они объявили советских боев, которые якобы распропагандировали боев английских.
Для нашей экспедиции отвели номера в гостинице «Амбассадор», обставленной по-европейски, но обслуживаемой китайцами.
Эта гостиница скромнее, чем в том же Пекине «Отель-де-Пекен» или «Вагон-Ли» – блестящие европейские отели с роскошными вестибюлями, ресторанами, крышей-садом, лифтом, фенами, электрическими вентиляторами и пр.
Под видом нашей охраны в коридорах гостиницы были поставлены полицейские. Вся администрация была замещена агентами полиции. Но особенно они нас не беспокоили.
С «Гранд-отелем» у меня связано воспоминание о величайшей жаре, которую чувствуют все европейцы, попадающие в Китай в летние, знойные месяцы. Частые сетки на окнах не спасали от москитов. Приходилось зажигать японские свечи, от которых разбаливалась голова. К утру столы и пол были усеяны трупами москитов. Ночами, несмотря на открытые окна, в комнате нечем было дышать.
В Пекине нам прежде всего пришлось обзавестись визитными карточками, без которых в Китае совершенно невозможно обойтись. Наши спортсменские костюмы достаточно поистрепались в дороге, да и не отвечали китайскому климату, и нам пришлось обратиться к китайским портным.
Утром мы получали именные пригласительные, с отпечатанными иероглифами карточки на банкет от разных министерств и общественных организаций. Все министерства, китайский воздушный флот и даже департамент полиции чествовали нас банкетами: в общественном саду, в клубе китайских студентов, возвратившихся из-за границы, в летнем дворце и в обсерватории (банкет, устроенный членами партии Гоминдан).
Скучно описывать банкеты, особенно китайские, состоявшие из 50 с лишним блюд и продолжавшиеся в течение нескольких часов.
За час перед тем, как надо было отправляться на банкет, у нас начиналась суматоха. Хлопанье дверями, звонки к портному, который не принес вовремя заказанное платье. В последнюю минуту у кого-нибудь из летчиков, но чаще у Шмидта[28], вдруг не оказывалось черного галстука, а являться надо было обязательно в черных брюках и черных галстуках. Являлись мы всегда с опозданием, последними.
Как-то, не успев даже приодеться, прямо из рабочей комнаты Шмидт явился на банкет в гимнастерке с засученными рукавами и расстегнутым воротом. Если бы нечто подобное позволил себе англичанин, француз или другой иностранец, китайцы, помешанные на этикете и условностях, приняли бы это за вызов и оскорбление. Но Шмидт – русский большевик, коммунист, а потому китайские сановники и чиновники спокойно переварили это отступление от этикета. За столом Шмидт, как всегда, громко и простодушно смеялся и похлопывал своих сановных чопорных соседей по плечу. Они в ответ благосклонно улыбались. Секретарь нашего посольства, ведающий церемониями дипломатических приемов и банкетами, только руками разводил.
Представители нашего посольства были на банкете в черных брюках и летних, белых коротких фраках. Куцый фрак этот придает человеку весьма комический вид.
При виде того, как терпимо относились сановники к шмидтовской гимнастерке, думалось, что без всякого ущерба для международных отношений наши дипломатические чиновники могли бы сохранять и за границей советский костюм и вид.
У китайцев не принято рукопожатие. Здороваясь по-европейски, они неумело подают руку. Китайское приветствие состоит в приседаниях и низких поклонах, причем кисти рук они складывают на груди.
У освещенного входа в сад и помещение, где давался банкет, нас встречали толпой бои. Старший из них, в белоснежном халате, брал у нас визитные карточки, которые мы потом находили возле своих приборов.
Не без замешательства, раскланиваясь налево и направо, мы проходили в толпе чиновников в юбках, среди военных и полицейских, приседавших в поклонах.
Хозяева банкета, министр иностранных дел, президент департамента авиации и лидеры партии Гоминдан, здороваясь с нами, говорили любезности. После церемонии, продолжавшейся довольно долго, нас приглашали к столу.
Затрудняюсь сказать, с какими обедами нам было труднее справляться: с сервированными по-европейски, с ассортиментом ножей и вилок у каждого прибора, или с китайскими, на которых едят палочками и кормят морскими червями, ласточкиными гнездами и т. п.
Китайский обед состоялся в «Клубе студентов, возвратившихся из-за границы». Давали банкет все министерства, китайский воздушный флот и департамент полиции. Обед был сервирован на веранде. Под потолком в клетках качались попугаи и щебетали колибри. Круглые столы были уставлены закусками и лакомствами на маленьких тарелочках: семечки, орехи, шинкованная капуста, пастила, яйца, выдержанные в извести и земле с темно-коричневым прозрачным, как желе, белком и зеленоватым желтком.
Возле каждого прибора стояли чашечки с теплой рисовой водкой. Говорят, китайцы весьма снисходительно относятся к пьяным. Известный китайский поэт Ли Бо, напившись пьяным в присутствии императора, не мог прочесть написанного в честь него стихотворения. Император не только не обиделся, но даже сошел с трона и собственноручно поднес поэту чашечку с прохладительным напитком.
После сладостей подали бульон с голубиными яйцами. За обедом было до 60 перемен: ласточкины гнезда, плавники акул, капуста, желудки молодых барашков, напоминающие по виду сморчки, гусиная поджаренная кожа, трепанги – род морских моллюсков, соус из молодых бамбуков и корней лотоса и т. д. и т. д.
Жидкие блюда ставились в чашке посреди стола, и гости черпали из них каждый своей ложкой. Куски твердой пищи китайцы ловко подхватывали палочками из слоновой кости в серебряной оправе.
Ласточкины гнезда – жидкий суп с бесцветными волокнами. Кушанье это не имеет никакого вкуса, но действует возбуждающе.
Обед закончился традиционным рисом и плохим кофе.
После фруктов, ананасов и бананов подали чашки с водой для омовения рук.
Речи начались под конец обеда. За стеклянной дверью стояли какие-то типы в хаки с записными книжками, в которые они записывали речи ораторов. Я, было, подумала, что это корреспонденты китайской военной печати, потому что они были в форме. Но оказалось, что это были полицейские агенты, которые даже и не пытались замаскировать свою работу. Они особенно внимательно следили за выступлениями китайских ораторов.
Министры и сановники провозглашали тосты за содружество великих народов Китая и России. Китайские авиаторы приветствовали советских летчиков.
На банкете, который давали члены партии Гоминдан, начальник Пекинской обсерватории и старый член партии, между прочим, сказал:
– Существует много причин, почему китайский народ смотрит на СССР как на друга, но главная из них та, что СССР всегда отстаивает принцип национальной независимости и самостоятельности народов.
Директор поднял свой бокал за мирный прогресс обоих народов, Китая и России, и за дальнейший успех русской авиации.
– Друзья, я горд и счастлив, – ответил ему Шмидт, – что мы прилетели, именно в такой момент в Китай, когда решается его судьба. Еще я могу передать вам привет от многих миллионов рабочих и крестьян России и их горячие пожелания молодому Китаю, лучшей части китайской интеллигенции, авангарду борющегося китайского народа.
Речи наших ораторов переводил известный китаевед, проф. А.А. Иванов[29]. Даже кок и его помощники вышли из кухни и, столпившись у дверей, слушали, боясь проронить слово. Минутами у боев было такое выражение, точно они вот сейчас поставят подносы с кушаньем, бывшие у них в руках, и начнут аплодировать.
На одном банкете моим соседом оказался любопытный человек, доктор Сютьен, старый член партии Гоминдан, близкий друг Сунь Ятсена, академик и в то же время пастор и проповедник.
У Сютьена лицо аскета; как большинство образованных китайцев прошлого поколения, он прошел через тяжелые испытания, прежде чем добился звания бакалавра и магистра. В его время в академию из 10 000 человек, державших экзамены, принимали 30. Экзаменовавшихся на три дня запирали по одиночке, и за это время они должны были написать пять сочинений на политическую, философскую и другие темы, причем в сочинениях не должно было быть ни одной ошибки.
В недавнем прошлом в Китае фамильные отношения совершенно опутывали человека. Вернувшись после продолжительного отсутствия на родину, китаец должен был справляться в особой гильдии об адресах своих самых отдаленных родственников, всем рассылать свои визитные карточки и делать визиты. На это уходили месяцы.
Сютьен, между прочим, был ректором Шанхайского университета и вне класса помогал учиться китайским рабочим. Сютьен сотрудничает в газете «Минбао» и вместе с проф. А. А. Ивановым состоит в боксерской комиссии. Удивительно, как у этого ученого и в то же время христианского проповедника религиозные мировоззрения уживаются с левыми идеями Гоминдана. С одинаковым увлечением он рассказывает о Канн Ювэе[30], неудавшемся китайском Петре I, и докторе Суне – отце китайской революции.
Я часто встречала еще потом Сютьена в оригинальной обстановке дома проф. А.А. Иванова. Проф. Иванов живет в китайской части города, в бывшем женском монастыре, рядом с кумирней, где стоит гроб какого-то китайца. Китайцы при жизни заказывают себе гроб и на нем вывешивают плакаты. На плакате просьба к богу продлить им дни.
Мне нравились фанза, в которой живет профессор, его дворик с развесистым деревом и бой-китаец, которого он возил с собой даже в Москву на какой-то съезд.
Г. Серебрякова
Писательница и журналистка Галина Иосифовна
«Где же Китай?» – вот первая мысль, когда позади остается шумливый европеизированный пекинский вокзал.
Скованные асфальтом улицы, бесшумно проносящиеся автомобили, пятиэтажные отели с крышами «под фокстрот» – напоминают красивейшие европейские города.
Нелепо и покорно торчит грязная пекинская стена, кольцом охватившая город. Ширина стены позволяет ездить по ней одновременно трем автомобилям. Низкорослые деревья и скамейки придают ей вид бульвара.
Вооруженным китайцам по стене гулять не разрешается. Многим памятен арест и избиение китайского солдата Ли, осмелившегося в вооружении появиться на стене. Летом, под вечер, откормленные собаки всех пород прогуливаются по стене, сопровождаемые чванливыми иностранками и детьми.
По тихим улицам посольского квартала изредка мелькают синие халаты китайцев. Словно пришельцы, досадные и непрошеные, исчезают они поспешно, слегка согнувшись, в переулках. Выставив на улицу тяжелые ограды, загадочно и угрожающе тянутся здания иностранных посольств. Вооруженные часовые всех национальностей, плохо замаскированные пулеметы с необычайной ясностью дают понимание того, что Китай тут, рядом и загнанный, – он грозен.
Посольство СССР с широко раскрытыми железными воротами, развевающимся красным флагом – лучшим, надежнейшим часовым – словно брошенный вызов наглухо затворенному посольскому кварталу.
Продолжением европейской части Пекина является т. н. «запрещенный город», бывший дворец богдыхана. Сейчас за небольшую плату вход открыт. Но «небольшая плата» закрывает доступ туда широким массам населения.
«Запрещенный город» – место прогулок китайской буржуазии и иностранцев. Озера, засаженные «священным» цветком лотоса, хрупкие деревянные постройки, маленькие храмы, оклеенные бумагой, выцветшей и облезлой, будды из папье-маше, покрытые бронзой. Созданные в расцвете феодализма миллионами рабов, охраняемые сухим климатом, сотни и тысячи лет стоят эти игрушки, поглотившие столько труда и жизней; смешные боги и еще прекрасные домики. В городских храмах за 10–15 тунзеров торгующий тут же за чаем и пивом китаец с помощью двух-трех оборванцев устраивает шумное богослужение. Суеверные, подчиняющиеся обычаям (поклонение предкам и т. д.) китайцы, по существу, не религиозны. Дворцы огромные, некогда блестящие храмы «запрещенного города», знаменитый Храм неба, «храм 500 будд» близ Пекина – это отмирающий Китай: приманка сытым скучающим туристам, для которых, раздражая непривычное ухо китайца, день и ночь гремит европейская музыка в отелях Пекина.
Запах человеческого пота, смешанный с запахом бобового масла, пропитал беднейшие кварталы Пекина. Нищета, ни с чем не сравнимая, в быту тех, на чьих костях вырос Пекин с его прекрасными дворцами и тихими европейскими кварталами. Движение толпы на узких зигзагообразных улицах подобно суете в раздавленной муравьиной куче. Люди копошатся, полубездомные, всю жизнь проводя в грязи и вони улиц и домишек огромного Пекина, лишенных канализации и водопровода. Дети, сосущие серые груди часто лысых (от кожных болезней) женщин, высохшие старики, нищие, разлагающиеся сифилитики, торговцы гнилыми овощами, безработные кули, ремесленники заполняют улицу. Среди гама и воплей застыли вышивальщицы, слепнущие над тончайшими узорами шелка, кружевницы, резчики по кости. Эти ценные предметы роскоши за гроши скупит богатый торговец из Чен-Меня (пекинский торговый квартал).
Подобно морю и лесу, улица китайского города имеет свою ни с чем не сравнимую симфонию. В Китае до сей поры сохранились так называемые звуковые вывески. Бродячие торговцы и ремесленники установили для своего цеха звуковую рекламу. На определенных, всегда одних и тех же нотах, проходя по улице, они поют свой призыв.
Нежный мелодический напев фруктовщика прорезывает шипение водовоза, продавец игрушек, несущий свой товар в ведрах на коромысле, протяжно стонет, заглушаемый трещоткой парикмахера. Монотонно распевает какой-то куплет слесарь. В массе разнообразных звуков китаец легко распознает того, кто ему нужен.
Ужасные экономические условия превращают человека в лошадь. В Пекине около 70 тысяч рикш. Рикша – человек, везущий коляску с пассажирами. Синдикат рикш – владелец двуколок – богатейшее предприятие. С 9—12 лет поступает мальчик в «обучение» к взрослому рикше. Часами бегает он рядом с коляской, тренируясь в беге. Никакие «правила», которыми руководствуется рикша (им запрещено есть мясо и т. д.), не спасают его от ранней смерти. Средняя продолжительность жизни 35–40 лет. Умирают рикши чаще всего на улице. Есть обычай, что пассажир, едущий на рикше, «издыхающем» на его глазах, должен класть на мертвое тело имеющиеся при нем деньги «на похороны».
Трудно представить существование более безрадостное, чем жизнь рикши. В большинстве бездомные, они ночуют на улице, прислонив голову к подножке коляски; чашка риса и дешевый чайный домик – вот все, на что удается заработать рикше. «Охрана детского труда» запрещает работу рикши мальчикам до 14 лет, но ночью пекинская полиция не проявляет особой «бдительности». Дети до 14 лет бегают по ночам. Рикши безмолвны: пять тунзеров за путешествие целой китайской семьи рикша берет безропотно. Иногда, впрочем, когда пьяный англичанин тонким хлыстом с патриотическим набалдашником подхлестнет спотыкающегося рикшу, у него вырывается стон боли и угрозы.
В Пекине неоднократно делались попытки расчистить рельсы трамвая, проложенные чуть ли не десять лет назад, и наладить трамвайное движение. Синдикат рикш всячески противодействовал появлению опасного конкурента. Иностранное трамвайное общество за солидную взятку от синдиката рикш соглашалось замедлить открытие трамвайных линий. Борьба трамвайного вагона с человеком-лошадью длилась несколько лет, наконец, около года назад в Пекине появились трамвайные вагоны. Трамвай победил.
Угроза усиливающейся в Пекине безработицы рикш – больной вопрос. Напрасно доведенные до отчаяния предстоящей нуждой рикши, падая на рельсы, пытались останавливать идущие вагоны. Выход и конец ужасного ремесла двуногих лошадей в коренной ломке всего хозяйственного уклада Китая. Эта ломка уже началась, она быстро меняет лицо старого Пекина и составляет основу революционных потрясений, переживаемых Китаем.
В центре китайского города обычно торговый квартал; улица с расходящимися во все стороны переулками, с вытянувшимися по бокам магазинами. Они пестро разукрашены фантастическими бумажными цветами и драконами. В торговой части всегда шумно и многолюдно. Другую картину являют улицы, где живут зажиточные китайцы, те немногие, которые имеют дом, огражденный стеной, с несколькими замысловатыми порогами перед входной дверью, чтобы не проник, или хотя бы поскользнулся, еще не забытый «злой дух».
Есть крепко вросшая в сознание китайца традиция, согласно которой прах человека должен быть предан той земле, на которой он родился. Если перевезти покойника на родину невозможно, то его кладут в двойной гроб, лакируют ящик снаружи и ставят, в зависимости от средств, в каморку, храм или тут же, в жилом помещении, где ютится вся семья.
Легко встретить клетушку-квартиру, где под стенкой один на другом свалены желтые лакированные гробы. Так простаивают они по несколько лет в ожидании отправки на родину. Сдать мертвеца в храм, обойти обычай и предать «чужой» земле почти недоступно – препятствие безденежье. Малоземелье душит живых, мертвых некуда девать.
Среди полей, между грядок образцовых огородов торчат холмы могил. Крестьянин осторожно обходит их, вспахивая землю. Могила, как и чей-то предок, покоящийся в ней, неприкосновенна. Нередко китайца разоряет дорогая и сложная процедура похорон. Жестокий древний обычай сжигания всего принадлежащего умершему над его могилой заменен менее кровавой и варварской церемонией. Над могилой сжигают из бумаги сделанные предметы и куклы, взамен того, чем обладал умерший при жизни. Специальные похоронные мастерские производят все необходимое для этого обряда. Когда в Пекине умер министр народного просвещения правительства Цао Куня, похороны его стоили до 60 тысяч мексиканских долларов. За гробом несли бумажные дома, в натуральную величину, по количеству имеющихся у покойника, прекрасных лошадей, автомобили, жен в траурных белых (белый цвет траурный в Китае) платьях из тонкой развевающейся бумаги, мебель, сундуки, полные бумажных даянов (рублей), и многое другое. Торжественно все эти бумажные копии были сожжены над могилой министра. Не менее пышны были похороны генерала Ху Дзини, командующего второй народной армией, отравленного теми, кому его смерть была выгодна. Над его могилой взорвали бригаду солдат. Бумажные солдаты в форме, с ружьями «на караул» были нанизаны на шнур, подобно хлопушке, и в момент опускания гроба, разорвавшись на части, вспыхнули и сгорели.
Между прочим, насколько восприятие звуков у китайцев разнится от наших, красноречиво говорит тот факт, что во время похорон генерала Ху Дзини оркестр играл арию из оперетты «Веселая вдова», вызывавшую слезы у присутствующих китайцев.
Менее богатые похороны обставляются значительно проще. Всегда все же близкие покойного в течение некоторого времени не стригут ногтей, не моют лица и не снимают белых халатов, похожих на саван. Бродячие музыканты непрерывно играют траурные мотивы, привлекая любопытных и зевак. Бедняк, у которого все имущество – лохмотья, избавлен от всяких почестей и обрядов, совершаемых после смерти родственниками.
Свадебный обряд начинается демонстрированием на улицах специально нанятыми кули приданого и подарков новобрачным. В зависимости от того, насколько зажиточны брачующиеся, растягивается по городу процессия, удивляя прохожих качеством вещей. Особой роскошью считаются: европейский зеркальный шкаф, стулья, большие, громко бьющие часы. Только наиболее богатые семьи могут похвастаться такими предметами роскоши. Обычно по улицам проносят китайские расписные сундуки, низенькие столики, скамеечки, будильник, мелочи из столичных десятицентовых магазинов, халаты и посуду.
Над домом невесты воздвигают привлекающую внимание цветную крышу. В день свадьбы с утра к дому невесты подходит с музыкой процессия. Расфранченная, чванливая сваха, часто она же мать жениха, усаживает купленную девушку в закрытые носилки. Чем богаче свадьба, тем многолюднее свадебный кортеж, ценнее красные затянутые шелком носилки, громче музыка, ярче шатер над домом молодой.
Отмечают китайцы также рождение сына, украшая входную дверь дома; если же родилась девочка, дом безмолвен и погружен в печаль.
Сохранив, подобно японцам, неприкосновенными национальные костюмы, оберегая мудрые стихи Конфуция, большинство китайцев чтит культ предков, умирающих в последний раз, вместе со старым Китаем. Новые формы быта и общественности, однако, врываются и деспотически ускоряют процесс перерождения. Новый нарождающийся Китай резко изменит и вычеркнет многое из архаических обычаев, устарелых и непригодных, как Великая китайская стена, призрак уходящего Китая.
Лотос – символ прекрасного, идеал женской красоты в Китае. Понятие о женской привлекательности там резко отличается от нашего. Подобно стеблю лотоса, китаянка должна быть тонкой, с изогнутой спиной.
Для этой цели девочку с раннего детства заковывают в специальный корсет, препятствующий нормальному развитию груди и бедер. Нарушая кровообращение, мешая правильному дыханию, жестокая мода, условное понятие красоты, делает из китайской женщины слабенькую, беспомощную вещь.
Окончательное рабство китаянки основано на невозможности передвижения. Трудно изобрести обычай, больше закрепощающий женщину, нежели бинтование с раннего детства.
Один из декретов революции 1911 года запрещал уродование ног девочек. Несмотря на это, и теперь еще большая часть матерей-китаянок продолжает калечить дочерей. «Спрос» на женщину с ногами двух-трехлетнего ребенка, особенно в деревнях, значительно выше, чем на девушку с нормальными ногами, рискующую остаться без покупателя-мужа. В деревенском быту нагруженная непосильной работой китаянка беспомощно передвигается на обрубках ног.
Поделиться книгой: