Помоги проекту - поделись книгой:
Пик унизан яркими очами. Огни ползут все выше, выше – не разберешь, где звезды, где огни. Над мачтами сверкает Орион. Звучит плеск весел, стук уключин, тягучая таинственная песня.
О чем поет неведомый певец?..
Передо мною вырастает фигура капитана.
– Ви гетс?
Его зовут Оскар Даль. Типичный морской волк, широкий, кряжистый, с седыми мохнатыми бровями, из-под которых смотрят острые глаза. Он дружески хлопает меня по плечу, кидает несколько слов, ведет в свою каюту.
Обширная комната, разделенная синим занавесом из золоченого китайского шелка на две равные части, убрана с большим вкусом. Чувствуются уют, домовитость. Все располагает к интимности.
Комната уставлена низенькими диванами и мягкой бархатной мебелью. На стенах картины в масленых красках, ряд фотографических портретов, гравюра с изображением турецкого паши, любующегося обнаженною одалиской.
На письменном столе, поджав под себя маленькие толстые ноги, смеется бронзовый Будда с жирным отвислым животом. На нем японская лакированная клетка с желтою канарейкой.
Мы пьем коктейль.
Капитан вспоминает старый Санкт-Петербург и ресторан Лейнера, в котором подавалось такое чудесное пиво. Потом переносится в Ригу с доппель-кюммелем и бальзамом у Отто Шварца. Хохочет, затягивается трубкой и на мгновение исчезает в клубах дыма.
– Доннерветтер!
В открытое окно иллюминатора дышит черная гонконгская ночь.
Журчит вода, меланхолически звучит плеск весел, стук уключин и тихая неведомая песня:
Улиу-улиy-улиу.
А. Ивин
А. Ивин – псевдоним советского ученого-китаеведа и публициста Алексея Алексеевича
Перед нами Пекин: те же циклопические стены, что охраняли его много столетий назад, охраняют его и теперь, и если вам пришлось видеть в кинематографе «Intoberance» с импозантной инсценировкой штурма стен вавилонских, то вы имеете некоторое представление о величественности пекинских стен, их колоссальных башнях-бойницах, их многочисленных гигантских воротах, как в былые времена дерзких набегов кочевников, наглухо закрываемых с заходом солнца. И когда в тихий весенний день смотришь с этих стен на Пекин, откуда весь он кажется сплошным цветущим садом с сотнями желто-золотых, причудливо изогнутых крыш дворцов, пагод и арок, тройной синей кровлей Храма неба, мерцающей вдали, дымчато-голубыми цепями гор, охвативших могучим полукольцом это море построек, эти титанические стены, то начинает казаться, что пролетели вы тридевять земель и тридевять морей и опустил вас ковер-самолет в небывалую сказочную страну.
Но сойдите в широкие главные артерии города, и вы попадаете в какой-то винегрет столетий: автомобиль, летящий во весь дух с изящной конкубинкой, охраняемой гроздьями солдат, висящих на подножках, а тут же около тротуара, а то и по самому тротуару торжественно-важный караван верблюдов с равнодушным погонщиком, привыкшим уже и к зрелищу несущихся автомобилей, и к аэропланам, парящим над городом, и которого так же мало развлекает нескончаемая вереница рикш, велосипедов, блестящих экипажей, влекомых неуклюжими буцефалами, как и традиционные деревенские двуколки, на которых, вероятно, ездили еще во времена Чингисхана.
Уанстеп и фокстрот в иностранных отелях и группы покрытых язвами нищих, бродящих с заходом солнца по мрачным хутунам с душу надрывающими рыданиями и воплями о помощи; парламентские заседания, митинги, демонстрации, миссионеры, союзы христианской молодежи и торговля детьми; китайский театр с его бесподобными артистами, с красочными, высокой художественной работы костюмами, пением и музыкой, заставляющей «деликатного» иностранца затыкать уши, но так глубоко волнующей, так много говорящей сердцу всей Азии, а рядом нахальный кино с его удивительными сыщиками и не менее удивительной моралью «заморских дьяволов»; бесчисленные хутуны, оглашаемые звонкими голосами разносчиков, выкрикивающих песенным ладом предметы их торговли; калики перехожие, взывающие о милосердии, строгие, загадочные фигуры слепых предсказателей судьбы, извещающие о себе игрой на своеобразной мандолине; странствующие мастеровые, наполняющие улицу характерными, бесконечно разнообразными металлическими звуками, и множество других «певцов» и музыкантов Пекина, делающих из него один из самых напевных городов Азии; похоронные процессии с музыкой зловеще унылой, сотнями хоругвеносцев в живописных костюмах, накинутых поверх убогого рубища, и тут же Армия спасения с барабанным боем и духовым оркестром; демонстрация протеста у стен парламента против ненавистного министра, группы студентов, агитирующих на базарах и площадях, и сын неба, император Сюан Тун, в «высокоторжественный день бракосочетания» получающий подарки от президента, высших сановников и генералов республики; дипломатический квартал с роскошными палаццо, ревниво охраняемый гарнизонами американцев, французов, японцев, индусов, а за ним Циенмэн с его кипучей жизнью, его торговыми рядами, залитыми золотом вывесок, с таинственными иероглифами, его непрерывным людским потоком, переливающимся по затопленным солнцем улицам и по всему Пекину, сотни храмов буддийских, монастырей ламаистских, даосских, мечетей мусульманских – какая-то фантастически уродливая смесь Европы и Азии, красоты и безобразия, республики с древней восточной деспотией…
И это на фоне резкой, своенравной, могучей природы: жестокий и благодетельный дракон-солнце, в июле накаляющий хутуны, как доменную печь, и при тихой погоде вдруг превращающий лютый январь в мягкий чудный апрель; внезапный неистовый северный ветер – будто сама пустыня Гоби вдруг осадила пекинские стены, – способный в один осенний день сорвать весь пышный покров с могучей растительности, а зимой заставить сибиряка-иркутянина при пяти – восьми градусах по Реомюру проклинать суровость пекинского климата; грозы, низвергающие небесные водопады, размывающие сотни китайских фанз, рушащие стены и превращающие весь город в сплошной лабиринт каналов; дождливый душный «футьен», когда растительность растет чуть не на ваших глазах… Травы, деревья, цветы, солнце, ветер, грозы – все здесь могуче, как могучи циклопические стены, могучи горы, избороздившие страну, могучи реки, в один разлив уносящие миллионы человеческих жизней.
Человек привыкает ко всему, и даже такая странная, сказочная обстановка с течением времени теряет свою остроту, и только народ, населяющий этот удивительный город, надолго остается загадкой. Толпы студентов в каких-то странных подрясниках, напоминающие послушников неведомого ордена; девушки-полудети, хрупкие, как цветы; детишки, серьезные, как философы; купцы, толстые, жизнерадостные, женоподобные; угрюмые землекопы, утрамбовывающие землю странными орудиями под заунывный мотив китайской «Дубинушки»; ремесленники, работающие в своих крошечных мастерских незнакомыми, непонятными инструментами; базарная толпа, такая шумная, живописная и так тихо снующая в своих мягких туфлях, – весь этот человеческий муравейник с его странными обычаями, понятиями, верованиями и легендами производит впечатление неведомого и в то же время загадочно-близкого нам мира, близкого нам, русским, как никому из европейцев. Ибо, несмотря на всю непохожесть, есть в этом Китае что-то от татарской, допетровской Руси, боярских охабней, расписных теремов и лубочной пестроты. Яркий костюм нарумяненной маньчжурки, степенная походка мандарина, всадник, проскакавший с соколом в руке, причудливая пестрота летнего дворца с зубчатыми башнями, словно сказочная иллюстрация Билибина, даже самый конфуцианский консерватизм, так отдающий твердостью в вере наших начетчиков, и тысяча неуловимых мелочей невольно уносят вашу мысль к давно прошедшим временам, ко временам Московской и Киевской Руси. Это смутное чувство близости, родственности, похожести – взаимное, оно-то и объясняет отчасти тот глубокий, захватывающий интерес, с каким китайские студенты читают Ключевского, его мастерские описания старорусского быта. Послушайте их комментарии, и вы убедитесь, как, несмотря на все различия, много у нас общего, и не только в исторических, переживаниях, но и в наших мыслях, наших чувствах, нашем миросозерцании…
Попытайтесь войти ближе в круг интересов молодого поколения, заполняющего аудитории высших учебных заведений, понаблюдайте их споры, и вы попадете в еще более знакомую атмосферу. Преклонение перед наукой, отрицание всех авторитетов, всех традиций, всех устоев, призывы к единению, к борьбе за свободу, споры о роли интеллигенции, партийности и беспартийности, землячества, кружки философские, марксистские, анархические, феминистские, культуртрегерские, – словом, перед вашими глазами как живые встают наши сороковые, шестидесятые, семидесятые, девяностые годы, период студенческих демонстраций и первых выступлений русских рабочих. Все это, конечно, в миниатюре, зачастую поверхностно, а иногда по-детски, и неудивительно, ибо так называемый молодой Китай, современный Китай, Китай эпохи великих мировых войн, Октябрьской революции, III Интернационала здесь, в Пекине, где не дымит ни одна фабричная труба, он весь пока еще на школьных скамьях, в студенческих митингах, манифестациях, в этих молодых серьезных девушках в строгих костюмах, перешагнувших, быть может, семейную драму, прежде чем попасть в университетскую аудиторию.
И когда смотришь на стройные ряды студенческой демонстрации, решительно шествующей по улицам и площадям древней столицы Азии, то невольно кажется, что это дряхлый, плененный Китай выслал свой первый отряд, свою молодежь на поиски земли обетованной, весть о которой неумолчно звучит с великой русской равнины.
М. Андреев
Историк, экономист-китаевед Михаил Георгиевич
В 1913 году мне впервые пришлось побывать в Китае и именно в Пекине, бывшем в то время резиденцией первого президента Китайской республики, Юань Шикая, а до этого времени – резиденцией бывшей Маньчжурской династии, Пекин был тогда и столичным городом, и главным политическим центром, чем номинально он продолжает считаться и теперь. В 1913 г. Китай только еще делал первые робкие шаги на пути своего обновления; и если это обновление начинало заметно проявляться в Шанхае и др. приморских городах, то в Пекине оно было мало приметным. Изредка на улицах Пекина можно было увидать китайца без косы, или китайца, одетого в европейский или полуевропейский костюм, или китайца, едущего на велосипеде, во всем Пекине имелось 2–3 автомобиля. Трамвая не было. Еще крепко соблюдались между китайцами туземные обычаи приветствий; еще мал был спрос на предметы, принятые в обиходе европейской жизни; европеец, встречавшийся на улице, все еще вызывал любопытство окружающих китайцев; повсюду в изобилии попадались на глаза неуклюже ковыляющие на своих испорченных ногах китаянки. Громоздки и неуклюжи были те тележки, на которых рикши возили людей… И вместе со всем этим шумливее, оживленнее был в то время Пекин… Четырнадцать лет прошло с тех пор, а как сильно изменился Пекин! Правда, он и теперь еще продолжает оставаться грязным, вонючим и пыльным; правда, в нем еще и теперь мало санитарии и гигиены, – но не в этом дело.
Еще не так давно Пекин делился на три части: императорскую, маньчжурскую и китайскую; каждая из этих частей огорожена еще и теперь могущественной стеной, имевшей своим назначением закрывать императорскую часть от взоров простых смертных, а китайскую и маньчжурскую части разделять между собой, дабы благородная кровь маньчжуров не смешивалась с кровью побежденных китайцев. Но уже давным-давно стена, отделявшая китайцев от маньчжуров, потеряла свое истинное назначение и осталась только как немой памятник; теперь дело дошло до того, что маньчжуры совсем забыли свой язык и настолько ассимилировались с китайцами, что живут почти той же самой жизнью, какой живут и китайцы.
Стена же, огораживающая бывшую императорскую часть города, иначе именуемого «запрещенным городом», окончательно потеряла свое значение только с падением Юань Шикая. Китайцы-очевидцы рассказывают, что после открытия некоторых проездов императорского города для удобства сообщения между западной и восточной частями Пекина первое время прохожие робко и боязливо шли или ехали через эти проезды, всякую минуту ожидая быть схваченными и сурово наказанными за святотатство. Но теперь уже не то: и рикша, и кули, и уборщик помойных ям смело пользуются этими проездами наряду с чиновниками и именитыми купцами.
Опустел бывший императорский город; не подъезжают к нему в паланкинах и верхами сановники в причудливых костюмах; он медленно порастает мхом и травой; разрушаются многочисленные дворцы, порталы, беседки, кумирни; пустеют постепенно внутренние покои и хранилища дворцов: каждый новый временный резидент старался и старается взять себе «что-нибудь на память». Теперь в этих помещениях устроен музей из остатков бронзы, фарфора, картин, нефритовых печатей и пр.; еще и теперь можно видеть весьма старинные и редкие произведения искусства, но их не особенно много, да и ценность этих произведений уж не так велика, так как более ценное «хранится» в других, более «надежных» руках.
По мере того как терялось значение бывшего императорского города, падали и беднели и прилегающие к нему улицы и целые районы; там, где некогда были десятки магазинов и сотни лавчонок, обилие харчевен, трактиров и постоялых дворов; где некогда стоял шум тысяч голосов людей, лошадей, мулов и ослов, – там теперь все тихо и пусто. Придворная прислуга разбрелась в разные стороны, а с ними исчез и покупатель из бесчисленных местных лавчонок; челядь не ожидает уже своих господ и не идет проводить время в трактиры и харчевни; сановники не спешат в магазины за подарками, чтобы задобрить и расположить к себе приближенных государя, – и вот и сам дворец, и прилегающие к нему улицы затихли, опустели…
За это же время происходили перемены и в других частях Пекина: в одних из них то же запустение, а в других – оживление; а в целом Пекин, особенно в ночное время, когда замирает уличная жизнь и когда только слабо мерцают в темноте электрические фонари, имеет вид нашего захолустного уездного и не более как губернского города. Маленькие одноэтажные (редко двухэтажные) глиняные или кирпичные здания; да и эти невзрачные здания обнесены высокими глиняными заборами, благодаря чему улицы, за исключением торговых районов, по обе стороны имеют сплошные глухие стены без окон, лишь с дверями дли входа внутрь этих стен; а у этих стен почти повсюду лужи грязной, вонючей воды, содержащей в себе отбросы. По главным улицам западной и восточной частей Пекина бегают трамваи, которые всегда переполнены; трамвай – это первое крупное событие в жизни Пекина.
Вторым крупным приобретением для Пекина следует считать водопровод и канализацию; но тем и другим пользуются далеко не все население Пекина: это – роскошь, которую могут позволять себе богатые и зажиточные китайцы, так как соединение с центральной магистралью для большинства населения кажется слишком дорого (20–30 рублей); поэтому и в настоящее время этими благами цивилизации пользуются не более 10 % всего населения Пекина. Прочая же масса населения в этом отношении продолжает жить по старинке-матушке, пользуясь услугами водовозов и уборщиков нечистот да помощью бродячих собак, так как это и дешево и удобно.
Уже рано утром, находясь в помещении, можно услышать на улице скрип «немазаной телеги» – это едет водовоз; телега, на которой он в двух крытых лоханках везет на одном колесе воду, скрипит не потому, что она действительно долгое время не смазывалась, а потому, что этот скрип есть в своем роде реклама, извещающая о приближении водовоза. Тяжелый труд водовоза! В двух лоханках помещается, по крайней мере, 20 ведер воды; водовоз сам должен натаскать эту воду из городского колодца или из баков городской водокачки, уплатив за это определенную сумму денег; затем эта вода самим водовозом (а не лошадью или ослом) развозится в первую очередь по тем домам, с которыми имеется соглашение на доставку ежедневно определенного количества воды, а оставшаяся и вновь набранная вода отпускается всем желающим. Условия доставки воды на дом приблизительно такие: за доставку трех ведер воды ежедневно берется полтора рубля в месяц; так как китайский месяц имеет 28 дней, то, следовательно, каждое ведро воды стоит около 2 копеек. Из вырученных полутора рублей водовоз должен сам уплатить за воду городу около 70 копеек, таким образом, ему остается 80 коп., из которых часть идет в уплату выбранного патента на право заниматься водовозным делом, часть в уплату налогов и т. д. Таким образом, водовозу, желающему ежемесячно заработать для себя и своей семьи рублей 20, надо ежемесячно перевозить на себе 2,5 тысячи ведер воды, проделывая ежедневно с 20-пудовым грузом верст по 15. И, несмотря на такой тяжелый и каторжный труд, в Пекине насчитывается не одна тысяча водовозов. Тяжел этот труд и летом, когда температура поднимается до 45° по Ц., а еще тяжелее бывает он в зимнюю пору, когда расплескиваемая вода замерзает на тележке и дает лишнюю тяжесть, а колесо скользит по замерзшей земле. Надо видеть в этот момент водовоза, напрягающего все силы, чтобы сдвинуть с места тележку, – только тогда можно понять, что это за труд!
Не лучше положение и уборщиков нечистот: тот же самый тяжелый труд и грошовый заработок; и водовоз, и уборщик нечистот бывают рады и довольны, если в месяц удается заработать по 10–15 рублей, о большем они не смеют и мечтать. Впрочем, уборщик нечистот зарабатывает более чем водовоз, так как он (уборщик) получает и за то, что уносит из дома человеческие экскременты, и за то, что продает это на фабрики, изготовляющие удобрение. В корзине на плече или в двух больших корзинках, установленных на одноколейной тележке, уборщик нечистот переносит или перевозит свой груз из одной части города в другую; и часто он со своей издающей ужасную вонь ношей идет по тому же самому тротуару, где идут и прочие прохожие, – это такое обычное явление, что на него никто не обращает внимания. Да и кто будет обращать внимание? Рикша, кули, мелкий разносчик, многочисленные нищие, наполняющие улицы Пекина? Нет, всем им не до того: их внимание всецело занято заботами о «хлебе насущном», который достается с очень большим трудом.
Что такое китайский рикша? Это человек, который на маленькой колясочке возит людей, так сказать, исполняет обязанности наших легковых извозчиков, с той только разницей, что в оглобли коляски вместо лошади впрягается он сам. Впрочем, имеется и другая разница. Наш легковой извозчик, например, от Октябрьского вокзала до Охотного ряда или за такое же расстояние в другом направлении меньше как рублика за полтора не повезет, а китайский рикша при скорости, превосходящей скорость наших извозчиков, за такое же расстояние возьмет самое большее 10 коп. (по-китайски – 40 тундзыров). Таких рикш за последнее время в Пекине насчитывается до 25 тысяч человек; кадры их состоят из людей самого разнообразного социального положения: тут и бедный житель города, тут и безземельный крестьянин, тут и бывший чиновник, тут и человек со средним образованием, тут и бывший воин, променявший меч на тележку, и т. д. Кадры рикш не отличаются большой устойчивостью; на состав их влияют и времена года, и политическая и экономическая ситуации, и военные события. Летом, в период усиленных полевых работ, когда деревня, начинает предъявлять повышенный спрос на рабочую силу, все здоровые, сильные, знакомые с сельским хозяйством рикши уходят в деревню, и в городе остаются только слабосильные старики 60-летние, а иногда и старше, да дети, часто едва достигшие 13—14-летнего возраста. Но не только летом, а теперь часто случается, что и в другие времена года вдруг в Пекине исчезают все молодые и здоровые рикши; объяснение такому явлению самое простое: в городе происходит облава на молодежь в целях вербовки новобранцев в армию (чаще всего Чжан Цзолина).
Условия жизни китайских рикш, в частности пекинских, пока еще не сумевших создать своей прочной профессиональной организации, очень тяжелые и неприглядные. Рикша редко владеет собственной коляской, так как это ему не по карману: приличная новая коляска стоит 100 китайских рублей и даже старая потрепанная – не меньше 3040 руб.; собрать такую сумму денег на приобретение собственной коляски для бедного китайца является делом прямо невозможным. Большинство китайских рикш берет коляски напрокат. Имеются богатые владельцы, имеющие иногда до 100 колясок, которые не под залог, а просто под солидное поручительство (чаще всего под круговую поруку самих рикш) дают их напрокат – на день, на неделю, на месяц. Условия аренды определяются в первую очередь качеством коляски, а также и сроком, на который коляска сдается в аренду. Поденная арендная плата обыкновенно колеблется от 30 до 40 копеек, причем заарендовавший коляску может пользоваться ею 18 часов в сутки. На первый взгляд эта плата кажется не особенно высокой, но если принять во внимание те гроши, которые собирает рикша со своих пассажиров, то она окажется чрезмерно высокой: так, за расстояние приблизительно в полторы версты китаец, пользующийся услугами рикши, платит не более 20 копеек, поэтому рикше для уплаты арендной платы и для прокормления себя, а также для получения патента и для покрытия других самых необходимых расходов – что в сумме ежедневно составляет, по крайней мере, 50–60 копеек – надо ежедневно пробегать рысью верст около двадцати пяти, невзирая на 40-градусную жару, а зимой иногда 12-градусный мороз, да к тому же нередко выслушивая брань за медленную езду. И только немногим из рикш удается пристроиться в каком-нибудь богатом китайском или европейском доме сравнительно хорошо, получая ежемесячно за свои услуги рублей 25, а иногда и 30; такой рикша, проработав 1–2 года, или обзаводится собственной коляской, или совершенно бросает свое занятие и делается мелким торговцем. Но еще много десятков лет пройдет, прежде чем рикша совершенно выйдет из обихода китайской жизни. В первое время, при постройке в Пекине трамвая, были опасения среди рикш, что это лишит их заработка, но действительность показала, что при существовании в Пекине 2–3 трамвайных линий число рикш не только не уменьшилось, но, напротив, увеличилось.
Большинство рикш все-таки элемент случайный, немного среди них найдется таких, которые бы постоянно занимались этим тяжелым промыслом; правда, можно иногда встретить таких рикш, которые этим делом занимаются уже лет по 15–20, но это явление очень редкое. За последнее время среди рикш наблюдается определенное стремление к созданию такой собственной организации, которая могла бы защищать их интересы. В этом отношении руководящая роль принадлежит рикшам, происходящим из жителей Пекина; они лучше знают местные условия, у них имеется в Пекине свой «угол», они лучше знают друг друга, поэтому между ними больше солидарности, и такой рикша за провоз седока всегда берет дороже; но так как большинство рикш – народ пришлый, часто пригнанный голодом и нуждой, то попытки местных рикш к улучшению условий своего труда до последнего времени в Пекине терпели неудачу. Формально властями воспрещено, чтобы дети моложе 16 лет делались рикшами, но фактически в Пекине очень часто можно наблюдать такие сценки, когда в коляске развалясь сидит дюжий китаец, а двое тощих, полураздетых мальчуганов, лет по 12 каждому, один спереди, а другой сзади, с трудом передвигают коляску. Человеческий труд в Китае пока не представляет большой ценности, так как предложение труда превышает спрос, наверное, раз в десять. В любой отрасли китайского хозяйства, там, где применяется простая физическая сила, – всюду эта сила ценится очень дешево. Вот, например, простые кули; их всюду на улицах Пекина можно увидеть переносящими или перевозящими грузы. К чему лошади и автомобили-грузовики, когда 2–3 кули за 30–40 коп. перевезут груза 40–60 пудов; громадные деревья, гранитные и каменные глыбы, железные балки, – все это перевозится на людях, обливающихся потом и выбивающихся из сил. Вот те же самые кули, таскающие при постройках зданий известь, песок, кирпичи и пр. Их рабочий день начинается в 6 часов утра и кончается в 8–9 ч. вечера, с часовым перерывом на обед, и за 1314 рабочих часов они получают по 20–25 коп. в день, за которые их к тому же заставляют петь песни, так как у китайцев существует примета, что если при постройке нового дома рабочие были веселы и пели песни, то в этом доме непременно будет благополучие.
В таком же положении находится и прислуга многочисленных ныне в Пекине китайских гостиниц и общежитий: их рабочий день начинается тоже с 6 час. утра и кончается в 9 ч. вечера, а несколько человек из них по очереди должны дежурить всю ночь. На вид работа прислуги в гостиницах и общежитиях как будто бы не особенно тяжелая, но, если принять во внимание, что на ногах ежедневно приходится проводить почти беспрерывно по 15–16 часов, то можно определенно оказать, что работа их очень нелегкая. Четверо китайских слуг обслуживают в среднем около 25–30 номеров с населением в 50–60 человек; эти номера бывают расположены обыкновенно в 2 этажах. В круг обязанностей прислуги входит: постоянно подавать кипяток, в любой час дня и ночи; приносить постоянно чистую воду для умывания и уносить грязную; подметать и убирать помещения: подавать обеды и ужины и убирать грязную посуду; бегать по поручению постояльцев в лавки, на почту и пр.; убирать и подметать двор, выносить со двора мусор и грязную воду. Зимой ко всей этой работе прибавляется еще топка печей; большинство постояльцев, в целях экономии, употребляют маленькие глиняные печки, вставленные в железную раму, каждый раз перед тем как затопить такую печь, ее выносят из помещения на улицу, разжигают, дают возможность ей хорошо разогреться, ждут, когда пройдет дым, и затем уже возвращаются снова в помещение, где она и топится часа 3–4. Таким образом, чтобы поддерживать в помещении тепло, слуге приходится раз 5–6 носиться с этой печкой взад и вперед, поднимаясь по лестнице и опускаясь обратно; а ведь таких печек имеется не менее 15–20.
Что же прислуга в гостиницах и общежитиях получает за свой большой и довольно тяжелый труд? Бесплатный стол и прозодежду, состоящую из синего ситцевого халата, который носится до тех пор, пока не свалится с плеч долой; денежное вознаграждение в размере одного рубля ежемесячно; бесплатное помещение – летом под открытым небом, зимой в какой-нибудь клетушке. И, несмотря на такую низкую, прямо ничтожную оплату труда, к слугам предъявляются большие требования и при малейшем возражении дается немедленный расчет, так как предложение труда значительно превышает опрос. Незначительным дополнением к денежному вознаграждению являются те «чаевые», которые прислуга изредка получает от постояльцев; но эти «чаевые» в течение месяца составляют обыкновенно не более 50–60 коп. на каждого слугу. Между прочим, следует отметить, что под прислугой надо подразумевать мужскую прислугу, так как женской, за исключением нянек, в Китае вообще нет.
Говоря о прислуге в гостиницах и общежитиях, нельзя обойти молчанием вопрос и о самих общежитиях (по-китайски «гун-юй»). Китайские общежитии в Пекине явление новое, но уже сделавшееся довольно обычным и, пожалуй, необходимым в современных условиях жизни Пекина. Еще пятнадцать лет тому назад в Пекине, за исключением общежитий, устраиваемых для приезжающих в Пекин купцов купеческими гильдиями различных провинций, других китайских общежитий (гостиниц, меблированных комнат) не имелось, да в них не было и необходимости. Богатые люди и зажиточные, бедняк и середняк – все жили своими домами; у одних эти дома были богатые и обширные, а у других – небольшие и грязные, но все-таки у каждого был свой дом или домишко, собственный или арендованный. Пятнадцать лет назад арендная плата за домик в 56 кв. саженей не превышала 30–40 коп. в месяц; с годами арендная плата за помещение росла, а главное – менялись условия жизни. С новым республиканским правительством в Пекине появилось много пришлого элемента: чиновники, учителя; военщина, купечество; каждый из них нуждался в помещении, но при неустойчивости политической ситуации не каждый решался на приобретение недвижимости, стараясь пока осесть в каком-нибудь временном помещении. Вот в это время предприимчивые китайские коммерсанты и начали строить общежития по образцу европейских гостиниц, лишь с той разницей, что первоначально каждая комната или номер занимали отдельное помещение в виде маленьких домиков, расположенных на одном общем дворе. Однако коммерческий расчет скоро заставил отказаться от такого расположения комнат и начать размещать их по нескольку в одном или нескольких больших одноэтажных или двухэтажных помещениях; в настоящее время уже не редкость общежития, имеющие по 80—100 комнат в трех-четырехэтажных помещениях. В этих комнатах, в 3–4 кв. сажени размером, имеется широкая кровать, стол, три-четыре стула, умывальник, туалет и вешалки. Условия аренды самые разнообразные в зависимости от района нахождения общежитий, от размеров комнаты, чистоты, наличия электрического освещения и водопровода и т. п.; за последнее время месячная плата за комнату в 3–4 кв. сажени колеблется от 6 до 12 рублей, включая и услуги.
Если первоначально обитателями общежитий были лица, временно проживающие в Пекине, то теперь уже не только учащаяся молодежь находит в них пристанище или купец, временно приехавший по делам в Пекин, но и те, кто прочно оседает в Пекине; очень часто в общежитиях можно встретить целые семьи, занимающие по две комнаты сразу и живущие на одном месте в течение нескольких лет. Такие семьи обзаводятся постепенно своим хозяйством, своей мебелью и чувствуют себя как бы в собственном доме. Спрос на общежития с каждым годом растет, и в течение последних десяти лет в Пекине было отстроено более 150 общежитий, владельцы которых зарабатывают хорошие деньги, ежегодно расширяя и приноравливая ко вкусу обитателей помещения. Тот, кто изучает современный Китай, не может оставить без внимания такое явление, как появление и быстрый рост общежитий: этот факт свидетельствует не только о новом приложении капитала, но, и это главным образом, о новом направлении жизни, когда рушится изолированность отдельных семей, когда блага цивилизации в виде электричества, водопровода, хорошего отопления начинают цениться настолько высоко, что китаец нередко предпочитает жить в общежитии, имеющем все эти удобства, чем в просторном и обнесенном стеной, но лишенном их доме. Жить в общежитии делается обычаем, который считается чуть ли не хорошим тоном.
В общежитии можно жить или пользуясь только комнатой, или комнатой и столом, за который взимается особая плата в зависимости от качества стола; плата за стол колеблется от 6 до 12 рублей в месяц, за которые ежедневно дается обед, ужин и постоянный кипяток. Меню обеда и ужина не отличается большим разнообразием и состоит преимущественно из риса, супа и овощей с небольшим количествам мяса; в общем, на обед и ужин ежедневно имеется четыре вполне съедобных и питательных блюда, которые по своей калорийности значительно превосходят европейские кушанья. Опыты, произведенные над китайскими кушаньями в пекинском Рокфеллеровском институте, показали, что качество и питательность, а главное – легкая усваиваемость человеческим организмом настолько высоки, что даже в европейских больницах больным прописываются некоторые из китайских кушаний; таким образом, существующее предвзятое убеждение о несъедобности китайских кушаний научно опровергается.
Выше было сказано, что даже в гостиницах стоимость стола ежемесячно – от 6 до 12 рублей. На первый взгляд это может показаться баснословно дешево, но при условии ведения своего домашнего хозяйства прокорм одного человека обходится еще дешевле – от 4 до 8 руб. в месяц, а если принять во внимание, что средний заработок большинства китайского населения колеблется от 9 до 20 рублей и что при одном трудоспособном члене семьи имеется 3–5 нетрудоспособных, – то этот продовольственный минимум для большинства обитателей Китая, в частности Пекина, оказывается чрезвычайно высоким и заставляет их переходить на еще более удешевленный стол, снижая месячный расход на целую семью до 6—10 рублей. В таком случае китайские семьи часто лишаются возможности обзаводиться собственной кухней и предпочитают, именно в целях экономии, пользоваться готовыми обедами; этим объясняется большое количество в Пекине уличных торговцев готовыми кушаньями. У уличного торговца столуются и кули, и рикша, и студент, и детвора, и нищий, и отец семейства, и сама хозяйка дома, и мелкие торговцы, и мелкий чиновник и т. д.
Рано утрам, еще только начинает светать, и поздно ночью раздается по улицам Пекина голос уличного торговца кушаньями, возвещающий о горячей картошке, горячих лепешках, лапше и пр. китайских деликатесах; и не только случайный прохожий, но и обитатели обнесенных стенами домов выходят часто со своей посудой и, вручив торговцу 2–3 копейки, получают порцию горячего кушанья. При таких условиях питания дневное довольствие одного человека обходится в 5–6 коп., редко в 10 коп. Наряду с этим дешевым питанием, которое, в сущности, дает только возможность не умереть с голоду, можно получить в многочисленных китайских трактирах и сытные и обильные обеды, которые, конечно, недоступны китайской бедноте; да и сами уличные торговцы яствами более продают и смотрят на свои кушанья, чем едят их. Когда глухой ночью прислушаешься к призывным голосам уличных торговцев яствами, то кажется, что это не голоса торговцев, а голоса людей, взывающих о помощи, взывающих о том, чтобы кто-нибудь купил у них хоть на несколько медяков, чтобы тем самым и они смогли получить кое-что на поддержание своего существования.
Что такое китайский уличный торговец вообще? Много их в Пекине, очень много; одни носят весь свой товар на своих плечах, другие возят его на ручных тележках. Торгуют игрушками, фруктами, веерами, хлопушками для мух, старой рухлядью, дешевой галантереей и мануфактурой; торгуют на улицах, на базарах, на рынках; торгуют с раннего утра и до поздней ночи, – и когда смотришь на этих торговцев, то особенно отчетливо представляешь себе ту страшную борьбу за существование, которая идет в Пекине и в Китае вообще. У многих из таких торговцев товара не наберется и на один рубль, многие из них в течение дня не успевают реализовать и половины этого скудного товара; а ведь желудок настойчиво предъявляет свои требования, а ведь дома нередко ждет семья, голодная и изнуренная. И часто можно видеть на лицах этих невольных «купцов» и уныние и полное равнодушие ко всему окружающему. В Пекине таких торговцев насчитывается около 30 000 человек – сегодня он торговец, а завтра рикша или простой кули; и обратно – сегодня он рикша или кули, а завтра, раздобыв там или иным способом 3–5 рублей, он делается торговцем, рассчитывая на свое счастье и на предсказания многочисленных гадальщиков, встречающихся чуть ли не на каждом шагу на улицах Пекина.
Заговорив о китайских уличных торговцах, нельзя обойти молчанием и тех многочисленных китайских торговцев, которые владеют небольшими лавчонками, а также нельзя оставить без внимания и мелких китайских кустарей и ремесленников. Когда смотришь на уличную китайскую торговлю и на бесчисленное множество лавчонок, лавок и магазинов, то кажется, что весь Пекин только и занимается тем, что торгует; имеются целые улицы и даже районы, где все дома сплошь заняты торговыми предприятиями. Китайские лавки и магазины открываются чуть не с 6 час. утра и закрываются в 9—10 час. вечера. Перерыва на обед не полагается. Во время воскресных дней и в дни религиозных праздников магазины не закрываются. Таким образом, торговля в магазинах производится непрерывно весь год, за исключением 2–3 дней китайского Нового года, и в эти три дня магазины бывают закрыты не потому, что владелец и служащие хотят насладиться отдыхом, а лишь потому, что надо произвести денежные расчеты, так как вся торговля ведется исключительно в кредит. Со стороны пекинского правительства была сделана попытка заставить торговцев закрывать магазины в такие дни, как день Великой китайской революции и др. дни, но эта попытка не имела успеха. Китайские торговцы были сильно поражены, узнав о таком распоряжении; они, торговцы, во-первых, самым серьезным образом уверяли, что к революции они никакого отношения не имеют, во-вторых, что они будут делать, если будут закрыты магазины; в-третьих, как будет чувствовать себя население, если магазины закрыты в необычное для него время и т. д.; но более всего для торговцев было непонятно, что владельца собственного магазина может кто-то посторонний заставить закрыть магазин. Эта мысль для пекинских торговцев казалась такой нелепой и абсурдной, что они не считали нужным ее обсуждать всерьез.
Современная политическая ситуации не благоприятствует торговле Пекина; крупные оптовые магазины боятся запасаться товарами, а мелкие лавчонки, лишенные значительных кредитов, не могут развивать своих торговых операций; вообще Пекин за последнее время испытывает недостаток в товарах, что, главным образом, объясняется отсутствием нормальных сношений с Центральным Китаем. Многие крупные магазины в Пекине прекратили свое существование, а некоторые, так сказать, «на ладан дышат». В обращении по преимуществу японские товары, дешевые, но очень плохого качества; японские фабриканты не брезгают и фальсификацией заграничных товаров, пользующихся успехом у китайцев. Так, например, в китайских магазинах можно найти мыло с русской этикеткой – «Брокар», а на самом деле мыло изготовлено в Японии. Дешевизна, а главное широкий кредит, предоставляемый японскими промышленниками китайским купцам, широко открывают двери пекинского рынка для японских товаров, конечно, главнейшим потребителем этой дрянной дешевки является китайская беднота, получающая за один рубль большую алюминиевую кастрюлю, или за 14 коп. метр плохого ситца, или за 10 коп. большой кусок скверного туалетного мыла и т. п. Товаров американских, французских, немецких и английских на пекинском рынке сравнительно мало; русские товары совершенно отсутствуют и заменяются, как уже было сказано выше, подделками местного и японского производства. Но память о некоторых русских товарах еще и сейчас живет среди аборигенов Пекина; вспоминают они, главным образом, русский ситец.
Несмотря на плохую торговлю, китайские купцы в Пекине все еще не могут отказаться сразу от старых обычаев и приемов. Еще и теперь в магазинах средней руки продолжают держаться десятки никому не нужных приказчиков; еще и теперь большинство китайских купцов не могут отучиться от запрашивания втридорога и т. д. Однако, напряду с этим старым, отживающим купечеством, появляется уже новое купечество полуамериканской складки, стремящееся к рационализации торговли. Но как между купцами старого толка, так и между купцами-новаторами существует глубочайшая солидарность и спайка, обусловленные главным образом беспрерывным взаимным кредитом. Наличные средства каждого китайского купца в отдельности редко бывают значительны; в большинстве случаев всякая лишняя копейка немедленно пускается в оборот; так, купец, торгующий мануфактурой, отдает свободную наличность купцу, торгующему мясом, и т. д. Этот кредит цепко держит в своих руках и всю мелкую пекинскую торговлю; в кредит живет и значительная часть населения, производя денежные расчеты в установленные сроки. Факты неаккуратных расчетов или отказа от платежа долгов – явление чрезвычайно редкое, грозящее для купца, не выполнившего своих долговых обязательств, абсолютным бойкотом со стороны всех других купцов и прекращением отпуска товаров даже за наличный расчет; этого бойкота в равной мере боятся как крупный коммерсант, так и торговец-разносчик. Спайка и солидарность, существующие у купечества, с одной стороны, обеспечивают им возможность широкого использования кредита, а с другой – позволяют им вести вполне успешную борьбу против всяких посягательств с чьей бы то ни было стороны на их доходы, что особенно необходимо теперь, когда на них предпринимаются частые походы со стороны милитаристов, остро нуждающихся в финансах. Для примера массового организованного выступления пекинского купечества против посягательств милитаристов можно привести следующий случай. После занятия Чжан Цзолином Пекина было сделано распоряжение об уплате всеми магазинами, продающими вино, пиво и проч. спиртные напитки, дополнительного налога в размере 50 %. Распоряжение встретило единодушный отпор: купцы совсем прекратили продажу спиртных напитков и продолжали это до тех пор, пока распоряжение не было отменено.
Постепенное вздорожание продуктов и предметов широкого потребления, безденежье пекинского населения, неустойчивость политической ситуации – все это соответствующим образом воздействует на пекинскую торговлю. Только в течение семи последних месяцев прошлого года жизнь в Пекине вздорожала от 10 до 15
Следует отметить, что и большинство чиновников правительственных учреждений Пекина материально обеспечены не лучше простых рабочих; в Пекине имеется немало таких правительственных учреждений, где чиновники уже 2–3 года не получают содержания. Таково, например, управление по монголо-тибетским делам, в котором около трехсот чиновников; все они за последние три года, кроме редких и случайных выдач в размере нескольких рублей, жалованья не получают. В прошлые годы, когда Тибет и Монголия были более тесно связаны с Китаем, чиновники вышеназванного управления не особенно горевали, когда им не выдавали или давали слишком мало жалованья, – в те времена у каждого из этих чиновников были свои «безгрешные» доходы: в царские годы и в годы правления президентов Юань Шикая, Ли Юаньхуня часто из Монголии и Тибета приезжали и делегаты, и разные комиссии, и просто должностные лица, которые привозили с собой подарки, чтобы продвинуть то или иное дело; подарки соответствующим образом делились между чиновниками названного управления и вполне компенсировали недополученное или вовсе неполученное жалованье. Но времена изменились; подарков нет, и, тем не менее, сотни чиновников продолжают сидеть на своих местах… в ожидании возврата «доброго старого времени».
Не лучше обстоит дело и в других управлениях, учреждениях и министерствах, за немногими исключениями. И невольно возникает вопрос: чем же живут эти десятки тысяч чиновников? Какова их идеология? Вот как они сами отвечают на эти вопросы: «Соберемся мы в своей канцелярии, но не с утра, а после обеда, посидим часика 2–3, да и начнем расходиться по домам, многие из нас по нескольку дней подряд и совсем не являются на службу, – ведь все равно денег не платят. А в канцелярии, прежде всего, поговорим о текущих событиях, поделимся слухами и сплетнями и только потом возьмемся не спеша за дела, которые часто лежат месяцами без движения. Жалованья нам не платят, и за весь 1926 год выдали только в среднем по 10 рублей на человека; поэтому кто хорошо грамотный, тот или дает уроки, или занимается перепиской; некоторые занимаются комиссионными делами или берут на себя поручения по продвижению дел в учреждениях и т. п. И почему это стала теперь такая тяжелая жизнь? А потому, что в Пекине нет сейчас правительства; уж в крайнем случае хоть Чжан Цзолин взялся бы управлять Пекином, авось тогда и жалованье платили бы. А вот если действительно в Пекин придет кантонское правительство, то нам будет очень плохо: оно нас прогонит, и мы не только денег не получим, но и мест лишимся».
Так рассуждает рядовой чиновник Пекина, и преисполнен он сейчас смятения и тревоги за свою судьбу и в то же время совершенно пассивно относится к своему будущему, ограничиваясь простыми разговорами с приятелями. Очень немного среди чиновников найдется таких, которые вполне сознательно относятся к современным событиям, но зато много таких, которые ловко умеют приспосабливаться к моменту. Разительные контрасты можно наблюдать в современной китайской действительности: сегодня человек без копейки, а завтра имеет тысячи; в Пекине большинство чиновников живет впроголодь, а в уездах уездные начальники, например, получают по 20–30 тысяч в год; и, несмотря на голодное существование, чиновники в Пекине не уходят со своих мест: одни надеются, что при смене правительства у них найдутся связи и они займут более «теплые» места; другие, имея право носить значок того или иного ведомства, чувствуют себя в безопасности от вербовки в армию; третьи ждут возврата к прошлому, и только очень немногие честно несут свой долг перед страной и народом. Но у пекинского чиновничества нет такой солидарности, как, например, у купечества: чиновничество разбилось на несколько лагерей, и все интригуют друг против друга, все они хотят хорошо жить и ничего не делать. По откровенному заявлению одного чиновника, «хорошо иметь деньги, посидеть с приятелем за рюмкой вина, сходить в театр» – в этом, по его мнению, весь смысл жизни.
Чиновничество еще и теперь продолжает смотреть на крестьян как на доходную статью, считая, что крестьяне вполне обеспечены и ничего не делают: поработает крестьянин летом, соберет он осенью богатую жатву, продаст, накупит своей семье товаров и сидит потом целую зиму да покуривает трубку. Причину своего бедственного положения чиновники видят исключительно в том, что мужик мало дает денег и государству, и им, чиновникам.
Но и среди консервативного чиновничества начинаются сдвиги, и в моменты обычных пустых разговоров часто уже раздается недоумевающий вопрос «что же делать?» – и делаются попытки к выявлению своих отношений к современному положению в Китае. Первое, что кажется неоспоримым для всего чиновничества (равно как и для всякого китайца вообще), – это отрицательное, определенно враждебное отношение к иностранцам, и не столько к тем, которые живут в Пекине, а к тем, которые сидят где-то далеко. Второе – это пересмотр своих отношений к бывшей Маньчжурской династии; и здесь приходится констатировать, что это отношение складывается не в пользу бывшей монархии. Старые чиновники, вспоминая свою прежнюю службу, находят в ней много темного и тяжелого: рабская роль в отношении вышестоящих, непрочность материального обеспечения, полная зависимость от начальства и т. п. В прошлом чиновник, имеющий месячную ставку в 100 рублей, фактически получал только 70–80 рублей, делалось это очень просто: расписывался он в получении 100 рублей, а получал на руки только 70–80 рублей, и получающий не делал никаких попыток к протесту, заранее зная, что всякий протест будет иметь для него тяжелые последствия, и утешаясь единственно тем, что в будущем, достигнув соответствующей степени служебного положения, он тоже будет оставлять часть чужого жалованья в свою пользу. Третье – это отношение к современным политическим группировкам в Китае. Эти отношения весьма сложны и не поддаются точному определению, разбиваясь на несколько течений. Среди политических группировок пекинского чиновничества можно отметить следующие основные течения: во-первых, создание твердой власти в Пекине как правительственном центре всего Китая – сторонники такой власти разбиваются на два лагеря – чжанцзолинистов и гоминдановцев (но гоминдановцев правого крыла); во-вторых, создание на территории Китая нескольких независимых республик (это мнение последователей расширенного толкования принципа самоуправления).
Эти два мнения в равной мере присущи и купеческим кругам Пекина. Немалую роль в деле распространения того или иного мнения, как и вообще в деле выработки политических взглядов у людей зрелого возраста, играет китайская молодежь. В семьях даже самого старозаветного уклада, там, где имеется молодежь (особенно студенчество), родители охотно прислушиваются к голосу молодого поколения, считая, что их дети, получая теперь европейское образование, более способны разбираться в вопросах текущего момента. По откровенному заявлению самих отцов, они часто поддерживают материально ту или иную группировку только потому, что в этом убедили их дети; и поскольку молодежь в Пекине в данное время живет убеждениями не только правого Гоминдана, но и более правыми убеждениями, постольку и буржуазно-мещанские круги Пекина в целом придерживаются этих убеждений.
Страшное впечатление производит в настоящее время учащаяся молодежь высших учебных заведений Пекина. Большинство этой молодежи в первую очередь занимаются английским языком и очень немногие – французским и русским. Интерес, проявляемый именно к английскому языку, главным образом, определяется чисто экономическими соображениями: в Пекине, как и вообще в Китае, хороший спрос на владеющих английским языком. Однако студенты университета, состоящие на факультете английской филологии, имеют очень слабую общую подготовку и способны отвечать, что Cromwell открыл Америку.
Большинство студенчества очень мало интересуется наукой. Жизнь студентов вне стен учебного заведения проходит праздно: игра в карты, кинематограф, пение и игра на национальных инструментах и пр. Но и в этой праздной жизни, если повнимательнее к ней присмотреться, заметно влечение юных сердец к новой жизни: молодежь совсем редко и неохотно посещает театры и кино с репертуаром, воскрешающим старину; напротив, картины и пьесы из современной жизни Китая, особенно те, в которых в том или ином виде изображена борьба китайского молодого поколения за новую лучшую жизнь, пользуются колоссальным успехом, даже несмотря на слабую постановку. Ведя довольно праздную жизнь, пекинское студенчество все же отдает большую дань политическим вопросам современности, всякое событие бывает предметом долгих и оживленных споров; студенчество стремится понять современность, определить свое отношение к ней.
Показателем студенческих умственных течений может служить та литература, которая пользуется наибольшей популярностью у студенчества. Китайские классики известны очень немногим из молодого поколения, а если и известны, то весьма поверхностно. Правда, в Пекине имеется и общество, и несколько школ, поставивших целью воспитание молодежи в духе конфуцианства, но в этих школах Конфуций преподается под вполне определенным освещением, как противовес слишком радикальным уклонам молодежи на юге. Большой популярностью пользуется у китайской молодежи европейская литература по гуманитарным наукам, переведенная на китайский язык; подобным же успехом пользуется и китайская литература по обществоведению. Повести и романы, сборники рассказов, имеющие определенный идейный уклон, охотно раскупаются и читаются молодежью. Все это, по-видимому, свидетельствует о том, что молодежь настоятельно ищет ответа на волнующие ее вопросы современной жизни Китая. И все-таки в целом приходится отметить, что пекинское студенчество довольно реакционно и малоактивно; конечно, эту реакционность надо понимать относительно, а кроме того, нельзя ее распространять поголовно на все пекинское студенчество, среди которого имеются и очень сознательные и передовые элементы. Можно встретить таких студентов, которые упорно изучают русский язык, имея одну цель, чтобы по первоисточникам найти ту правду, которой они не находят в китайских книгах. Но это передовое студенчество в условиях современного Пекина не может выявить себя активно: регулярные обыски в общежитиях, слежка в школах, невозможность свободного обмена мнениями в широком масштабе – все это дает свободу более консервативным течениям и придавливает всех инакомыслящих, которым остается одно – оставить Пекин и перебраться туда, где легко дышать и жить.
Но в каких бы условиях ни находилась современная пекинская учащаяся молодежь, каковы бы ни были ее политические взгляды и убеждения, – одно бесспорно, что эта молодежь раз и навсегда порвала связь с прошлым и вполне искренне стремится к созданию новых форм и условий жизни; пусть ее теоретические знания невелики, но сила желания зато чрезмерна. Уже один тот факт, что религия (даже в обрядовых ее проявлениях) совершенно чужда молодому поколению, свидетельствует о безвозвратном отказе от прошлого. Впрочем, не только учащаяся молодежь, но и значительная масса обитателей Пекина совершенно индифферентна к вопросам религии: Конфуций и Будда для большинства – пустой звук. Вот несколько примеров. Осенью, когда празднуется дань рождения Конфуция, по распоряжению полиции дома в Пекине украшаются флагами, но если из любопытства спросить прохожего китайца о причине вывешивания флагов, то он скажет, что это ему неизвестно; если вы предположите, не в честь ли Конфуция, он ответит, что его это не касается и поэтому он не знает. Правительство еще продолжает соблюдать некоторый торжественный церемониал в честь Конфуция, но вся эта церемония мало касается широких масс, которые в ней не принимают никакого участия. Так, осенью в честь Конфуция в посвященном ему храме устраивается «торжественное моление», но какое это «торжественное моление»! Два-три десятка чиновников из министерства внутренних дел, одетые в парадные платья, отчасти напоминающие одеяния духовных лиц христианского вероисповедания, собираются в храме Конфуция; набирается с улицы два-три десятка малышей обоего пола, облекают их в соответствующие костюмы, дают им в руки свирели, искусственные ветви белого цвета, щиты и звезды и выстраивают их в две шеренги. Один из чиновников выносит из храма дощечки, посвященные Конфуцию, затем поется гимн, во время которого бьют в большой барабан и колокол. Население на этой церемонии отсутствует, а те, которые и присутствуют, приходят исключительно с целью посмотреть на церемонию; среди 200–300 присутствующих преобладают иностранцы с «кодаками» в руках. И в этот торжественный день жизнь идет своим обычным: чередом: все заняты делом, магазины открыты, население не имеет и понятия о том, что в этот день праздник.
Вообще у массы населения довольно странное представление о праздниках. Прежде всего, по заявлению некоторых китайцев, праздник не есть явление религиозного порядка; те праздники, которые связаны с известным церемониалом, как раз не затрагивают масс, массы не участвуют в торжественных церемониях, часто даже не знают о них. В глазах населения только такие дни считаются праздничными, когда можно отдохнуть, а главное, сытно поесть; при таком взгляде на праздники вполне применима ваша пословица «у богача всегда праздник, а у бедняка и в праздник будни». У китайской бедноты насчитывается в году не более 6–7 дней, когда она позволяет себе отдохнуть и сытно поесть. Что еда играет большую роль в китайских праздниках, об этом свидетельствует появление на рынках определенных кушаний, которые по прошествии нескольких дней исчезают, чтобы затем появиться только в следующем году.
Но при полном почти отсутствии религиозных верований, в массах еще упорно продолжают сохраняться многочисленные суеверия, вера в злого духа и прочие злые и добрые таинственные силы живет в народе. Еще и сейчас, например, не редкость встретить в Пекине дома, у входа которых, на крыше, имеется зеркало; назначение его – отгонять злых духов от этого дома, так как население верит, что злой дух, имея безобразную наружность, испугается, увидев себя в зеркале, и удалится. В некоторых старозаветных семьях и по наши дни соблюдается следующий обычай: жених при встрече у своего дома невесты пускает по направлению к ней три стрелы, чтобы поразить злых духов и не допустить их проникнуть в дом. Доказательством суеверности современных китайцев служит и обилие на улицах Пекина гадальщиков; узнать свою судьбу, узнать свой счастливый день, получить совет, как избавиться от врага или неприятности, – все это делается посредством гадальщиков, взимающих копейки за свои услуги, и больше всего этих копеек несет беднота, ищущая просвета в своей тяжелой и безотрадной жизни.
Вместе с суевериями у населения Пекина упорно сохраняются и многие старые обычаи и обряды: свадебные, похоронные и т. д. Однако понемногу начинают прививаться и уживаться и новые. На улицах Пекина можно встретить великолепную свадебную процессию по всем правилам старого церемониала, но замечается и некоторый диссонанс: впереди процессии идет европейский оркестр, наигрывающий европейские вальсы и марши. Можно увидеть и другую свадебную картинку: блестящий автомобиль, внутри – невеста, одетая в европейское платье розового цвета, и шафер в цилиндре, фраке и с большим розовым бантом на груди; или: карета, убранная внутри и снаружи искусственными цветами, в которую впряжена пара мраморного цвета лошадей, внутри кареты восседают невеста и шафер, а впереди шествует европейский оркестр, причем музыканты все одеты в красные мундиры английского образца. Но теперь в Пекине довольно часто устраиваются браки без всякой церемонии и помпы; не спрашивая даже согласия родителей, молодежь сама устраивает свою новую жизнь, не считаясь ни с какими обычаями и даже нигде не регистрируясь, и эти браки бывают не хуже тех, которые устроены по всем правилам обычая и обряда.
Дух времени сказывается и в устройстве похоронных процессий. Правда, в них сохранилось еще очень много старины, еще и теперь на улицах Пекина можно увидеть процессии, растянувшиеся на целую версту; еще и теперь друзья усопшего устраивают в местах прохождения процессии павильоны и устанавливают столики с чаем, спичками и папиросами, чтобы сын усопшего, отягченный горем, мог подкрепиться по пути, – но вместе с этой стариной и впереди ее идет европейский оркестр, часто наигрывающий марш из «Веселой вдовы» или что-нибудь в этом роде, так как для китайцев безразлично, что играет европейский оркестр.
Пройдет еще 15–20 лет, и много внутренних и внешних перемен произойдет в жизни Пекина; но принесут ли они хоть малейшее облегчение и улучшение жизни многочисленной бедноте Пекина, которая настолько сжилась со своей судьбой, настолько безропотно несет пока эту судьбу, что нужно не это медленное развитие жизни Пекина, а крупные, все потрясающие события, чтобы всколыхнуть эту инертную массу.
З. Рихтер
Зинаида Владимировна
Наконец, пески мертвой пустыни под нами сменились зелеными полосками риса. Для нас, перелетевших весь Азиатский континент, они были Колумбовым берегом. Китайская граница уже позади. Под нами первые глиняные строения китайских селений.
Последний перелет от Миао-Тани через хребты Калганских гор был одним из самых трудных.
Преодолев это последнее препятствие, самолеты один за другим спустились и, легко коснувшись колесами земли пекинского аэродрома, рулили к павильону – финишу длинного и рискованного перелета…
Крича и размахивая знаменами, шляпами, букетами цветов, кинулись к самолетам китайские студенты и сотрудники советского полпредства. Ослепительный день усиливал белизну китайских одежд. Улыбались желто-смуглые лица, сверкали изумительно белые зубы, горели на белых кофточках курсисток красные розетки; искрились золотые и серебряные галуны чинов авиационного и военного министерств.
В белой толпе выделялись черные шелковые кофты сановников. Под жгучим небом реяли синие гоминдановские знамена и вышитые иероглифами красные стяги организаций. Колыхались над головами обязательные для всех китайских торжеств пестрые и надушенные венки из бумажных цветов, которыми сейчас же увенчали и наши самолеты. Эти бумажные цветы казались даже более натуральными, чем настоящие махровые пионы – любимый цветок китайцев – в букетах, поднесенных нашим летчикам. Музыканты Фэн Юйсяна[26] играли туш, кругом аплодировали. Карахан целовал героев-летчиков, китайские студенты, подражая нашим комсомольцам, коллективно декламировали приветствия. Китайские авиаторы, в своих удивительных, невероятно запущенных самолетах, с рискованным креном и фигурами проносились над нашими головами, производя впечатление расшалившихся и кувыркающихся от избытка чувств ребят. Суетились в толпе кинооператоры, фотографы с аппаратами и осаждали репортеры японских и китайских газет. В павильоне после речей и раздачи подарков летчиков и всех участников экспедиции еще раз чествовали с бокалами в руках. Вид у наших летчиков был сияющий и растерянный. Глава департамента авиации, Джао Хао, позаботился, чтобы советским самолетам был оказан любезный прием. Китайская молодежь сделала все, чтобы дать нам почувствовать искреннюю симпатию к СССР.
Жена государственного деятеля Си Тивана прислала мне, женщине, участвовавшей в перелете, приглашение на чай.
Я с удовольствием приняла это приглашение, которое давало мне возможность ближе познакомиться с китайским обществом и домашним бытом сановников, которых я встречала до того только на официальных приемах и банкетах.
Перед входом в богатый китайский дом стоит расписной щит, значение которого не допускать злых духов.
Бой ушел с моей визитной карточкой и вернулся в сопровождении личного секретаря Си Тивана, хорошо говорящего по-русски китайца.
Внутренний двор выложен каменными плитами; в кадках цветущие олеандры; галереи украшены резьбой и пестрой росписью. В полуевропейски обставленной гостиной мебель из черного дерева с причудливой резьбой: драконами павлинами, змеями. Нас ожидал Си Тиван. Было заранее условлено, что я приду часом раньше других приглашенных, чтобы проинтервьюировать хозяина дома.
Си Тивану на вид за сорок. Выхоленный, как все китайские аристократы, худощавый, в черной шелковой кофте поверх белого халата и в лакированных туфлях на низких каблуках. Привлекали внимание его выхоленные руки, желто-бледные, с длинными тонкими пальцами и миндалевидными ногтями.
Си Тиван много путешествовал по Японии и Америке. Во время революции занимал министерские посты. Был мининделом в Пекине и комиссаром торговли и промышленности в Кантоне. Ездил делегатом в Париж на конференцию. Председательствовал в комиссии по шандунским делам и вел с Караханом все переговоры о первом договоре.
Мне говорили о Си Тиване как о единственном человеке, выделяющемся из среды лицемерных и продажных сановников, окружающих Дуань Цижуя. Но, властолюбивый диктатор по натуре, Дуань Цижуй окружил себя незначительными людьми, которые должны соглашаться с ним во всем, а Си Тиван сейчас в тени.
Си Тиван говорил, что, несмотря на все не прекращающиеся внутренние смуты, за последнее время наблюдается увеличивающийся рост китайский промышленности и торговли. Это потому, что теперь совместно с правительством управляет народ, и нет прежнего произвола. Несколько лет тому назад такой факт, как убийство рабочего на японском заводе в Шанхае, прошел бы незамеченным, а сейчас это вызвало дружный протест рабочих и учащейся молодежи. Влияние иностранцев падает. Дальнейшее развитие китайской промышленности и торговли, по мнению Си Тивана, всецело зависит от решения вопроса о неравных договорах.
– В этом вопросе, – заявил Си Тиван, – китайский народ не пойдет ни на какие уступки!
Накануне я беседовала на ту же тему с другим китайским сановником, доктором Еном, одним из трех делегатов, выбранных комиссией по пересмотру договоров. Доктор Ен – типичный китайский дипломат. Он искусно уклонялся от прямых ответов, когда речь заходила о неравных договорах и тарифной конференции.
Начинали съезжаться гости. Жена Си Тивана, полная и румяная китаянка, напоминающая замоскворецкую сдобную купчиху, появилась в гостиной в узком халате из голубого шелка. У нее, как и у многих китайских женщин, с детства изуродованы ноги, но теперь немодно иметь крошечные ножки, а для жены либерального сановника даже неприлично. Поэтому на ней длинные модные лакированные туфли.
В старом Китае девочке с 5 лет уродовали ноги, ломали ступни и туго бинтовали до 20–25 лет. Производили эту операцию старухи. Сами матери никогда этого не делали, боясь, что в детском мозгу их образ будет ассоциироваться со страданиями. Все детство китайской девочки было отравлено этими муками. Нередко уже замужние китаянки с плачем просили мужа хоть ненадолго разбинтовать им ноги.
Теперь законом воспрещается уродовать девочкам ноги, но не везде в провинции этот дикий обычай перевелся.
При мне в пекинских газетах был опубликован возмутительный случай. По настоянию матери жениха молодая девушка попыталась сделать себе маленькую ногу и умерла от этой операции.
Раньше женщины в Китае не показывались при гостях. В гостиной Си Тивана я имела возможность наблюдать быт европеизированного китайского общества. Гости-китаянки нарядные, надушенные, оживленные. Некоторых сопровождают мужья или родственники. Китаянки из высших кругов подражают в манерах европейским светским женщинам.
Национальный костюм китаянки самого простого покроя, но у ворота и в боковом разрезе кофты выпущен краешек дорогого кружева, которым китаянки особенно любят щегольнуть. Волосы китаянки гладко зачесывают назад, в туго заплетенные косы, уложенные на макушке. Многие из передовых китаянок подстригают волосы по-американски. Все присутствовавшие на этом вечере китаянки были одеты в национальные костюмы, за исключением одной, явившейся в большой шляпе с пером и лорнетом. Я, было, приняла ее за француженку, но оказалось, что она хавкастка, с острова Явы. Хавкасты происходят от смешения китайской и какой-либо из европейских рас. Тип хавкастов красивее чисто китайского. Среди них много способных, талантливых людей. Но общественное положение хавкастов какое-то двойственное, они сторонятся китайцев, европейцы же смотрят на них свысока.
Подали в чашечках с крышкой золотистый и горький китайский чай, торты и фрукты.
Первые минуты чувствовалась некоторая натянутость. Китайские дамы с любопытством оглядывали меня. Разговор при посредстве переводчика-секретаря не клеился. Но вот пришли две барышни в вечерних европейских туалетах, китаянки, окончившие русскую гимназию в Харбине и говорящие по-русски. Они разместились возле меня, на диване, другие китайские дамы тесно придвинулись к нам, и завязалась оживленнейшая беседа. Китаянки, перебивая друг друга, расспрашивали меня, как живут русские женщины, как я летала, что чувствовала в воздухе. Одна из китаянок пылко заявила, что она отдала бы все, чтобы только полетать. Едва научившись ходить и перестав уродовать ноги, китаянки уже мечтают летать…
Вся в черном, китаянка, оказавшаяся свояченицей Сунь Ятсена[27], пожимая мне руки, говорила, что если бы был жив доктор Сунь, ему прилет нашей экспедиции доставил бы истинную радость. Она очень сожалела, что ее сестра, вдова Сунь Ятсена, сейчас на юге по делам стачечного комитета и не может со мной встретиться.
Поделиться книгой: