Формула всего

Глухая Брия поднималась от реки с самоваром. Драго приближался к ней сзади, разогнавшись во весь опор. Он не знал, что у Брии проблемы со слухом, и думал, что она посторонится сама, но цыганка продолжала неспеша пе реставлять босые ступни по пыльной дороге, погруженная в свою глухоту, как рыбка в аквариум.

– Эй! Отойди! – зычно крикнул Драго, но проще было докричаться до Солнца, чем до Брии. Цыган обогнал ее, не сбавив темпа, и она от неожиданности уронила самовар. Драго слышал ее перепуганный вскрик, но даже не обернулся. У него имелись дела поважнее!

Было раннее погожее утро. Между цэрами сновали молодухи. Подолы их кричащих юбок вымокли от росы. Остальные все еще спали.

Сорока, увидев Драго, мигом забыла про свой костер, который она безуспешно пыталась развести уже несколько минут, и бросилась навстречу всаднику со словами:

– Муша пришел в себя.

– Правда?! Он говорит?

– Да.

– Что с ним стряслось?

– Он ничего не помнит. А как Заика? Ты ее видел?

Драго, не ответив, прошел в шатер, где на толстой перине покоился старик Христофоров. Ноги и руки Муши были по-прежнему парализованы. Речь давалась ему с трудом. Даже зрачки он перемещал из последних сил.

Рядом с лежанкой хозяйка поставила ржавое корыто, чтобы старик не ходил под себя, но и с этим ему надо было помогать.

Вид человеческой немощи обычно вызывает у родных страждущего жалость, однако Драго охватили досада и злость. Он предпочел бы, рискуя жизнью, изрубить в куски три версты Заик, чем смотреть, как хворает дед. Цыгану казалось, что тяжелый недуг, сделавший Мушу беспомощным и бесстыжим, унизил всю их семью.

– Старик? – негромко окликнул он.

Седая голова повернулась к внуку. Тот врос в землю как вкопанный – за минувшие сутки Муша постарел лет на двадцать с гаком. Кожа почернела, щеки ввалились.

С трудом приподняв распухшие веки, Муша различил лишь неясный смазанный силуэт и узнал в нем старшего внука, лишь когда Драго подсел к изголовью и поправил осторожной рукой подушку:

– Не высоко?

– Нормально, – выговорил старик.

– Туда-сюда?

– Туда-сюда, – Муша попробовал улыбнуться. – Сердце как в воде плавает.

– Ну что же, выплывем. Ты поспал? Сон – это сила.

– Я боюсь… спать.

– Сны не кусаются.

– Все равно…

– Думаешь – не очнешься?

– Это было бы счастьем…

– Не дай Боже! Что ты говоришь!

– Погоди. Я боялся заснуть, потому что не хотел пропустить твой приезд. Мне надо рассказать тебе нечто важное, пока язык еще ворочается у меня во рту. То, что я увидел, это… ну гибель! У меня кровь стала в жилах как неживая.

– Мне сказали, что ты ничего не помнишь…

– Я скрыл от них правду. Может, им и не надо знать… Я хочу посоветоваться с тобой… Потом сами решайте.

– Чего решайте? – в шатер сунул голову Какаранджес, но Драго посмотрел на коротышку с такою строгостью, что тот мгновенно ретировался, задраив полог, как ни в чем не бывало.

– Хочешь поесть? – спросил Драго у деда.

– Дай мне воды. Как твоя поездка? Ты ездил к знахарке?

– Она… не смогла ничем помочь.

– Дай бог ей здоровья! – опрометчиво сказал Муша. – Главное – ты вернулся. И Буртя рядом. Самое большое счастье для меня – это когда мы все вместе. Теперь я спокоен. Слушай!..

Устав от болтовни, старик Христофоров оставил костер, за которым Кирилешти увлеченно травили байки о мулях и прочей нечистой силе. Муша испытывал большой прилив радости от того, что наконец-то сосватал Драго. Это чувство не давало ему заснуть. Он уже воображал первых правнуков и душевно умилялся своим мечтам. Прожитая жизнь представлялась цыгану протяженной горой, на которую он взошел и теперь ночевал на ее вершине, не горя никаким желанием, кроме как никуда больше не спешить и отдыхать в мире и покое.

Из-за круга цэр ветер принес ему обрывки старинной цыганской песни, которой Муша научился у мамы: «Шэл мэ вэрсты, шэл мэ вэрсты чаво прогийом…» Он с благодарностью вспомнил умерших родителей, помолился за них, а потом память вернула ему годы юности – те тревожные чувства, которые тогда лежали в сумбурных складках, а сейчас разгладились и прояснились перед его умудренным взором. Муше в молодости нравилась одна гажи, но что могло быть между ними – купеческой дочкой и бродячим цыганом? Одни пустые фантазии. Муша крепко переживал, не знал, куда себя деть, и от этого лез на рожон без толку – лишь бы что-нибудь с ним стряслось. Ему было трудно ходить по земле, зато сейчас, разворошив свалку прошлого, старый цыган благословлял свою юность за то, что в ней цвели такие сильные, искренние и красивые чувства – пусть безнадежные и безрезультатные… Это странно, но по прошествии будней от неразделенной и разделенной любви память остается одна и та же. Значит, сущность не в том, получилось или не получилось. Любовь не имеет цели, и пускай говорят, что она – это химия, шок, болезнь, обольщение, прихоть; в первую очередь любовь – это великое счастье знать, что где-то есть одна-единственная – та, которой, не кривя душой, можно смело сказать: «На свете нет никого прекрасней, чем ты!» С женой Биной Муша прожил больше тридцати лет. Их союз был счастливым. Только под старость они стали спорить и даже драться. А раньше не дрались! Почему так случилось?..

Размышленья вывели Мушу к речке. Он думал побыть один, но на берегу сидел незнакомец. Черный капюшон закрывал его лицо, а на плечи был накинут атласный плащ иностранного покроя.

«Гаже, – Муша остановился. – И чего его сюда занесло?»

– Огоньку не найдется? – спросил он по-простому.

– Сколько тебе надо? – гаже повернулся и плюнул перед собой. Из плевка на земле разгорелось пламя. Оно осветило незнакомцу лицо. Муша отпрянул – не лицо, а ожог! Маска смерти. Ни носа, ни губ. Одни только глаза живые – умные, усталые, грустные. Человеческие глаза!

«Это сон», – с облегченьем подумал старик. Во сне редко догадываешься, что спишь, но даже если и догадался, страшное все равно остается страшным. Надо бежать, а тебе не бежится; тебя настигают, ты мечтаешь проснуться, но не просыпаешься! Или просыпаешься в другом сне. Еще более жутком.

– Не бойся, цыган. Не обижу, – произнес чужак с насмешливым снисхождением и, словно проверяя, хорошо ли побрился, погладил подбородок.

Неожиданный порыв ветра раздул полы его плаща – там не было ничего. Воздух. Пустота.

«Кали траш!» – Муша сильно прикусил губу и ощутил во рту вкус крови. Значит, все это явь, а не сон! У цыгана отнялись ноги. Он вдруг понял, что уже не владеет телом, и больше того – он его едва чувствует. Мысли превратились в кусок мокрой глины – из них можно было вылепить что угодно. Муша сдался без боя: «Демон сильнее. Лучше пусть будет, как он хочет, и тогда мы, может быть, сговоримся…».

– Садись, – приказал незнакомец. – Надо поговорить.

Его голос был ледяным:

– Садись, говорю.

Инстинкт кричал Муше: «Беги! Спасайся! Ударь его!», но старик не мог.

Демон, чувствуя это, рассмеялся – громко, как богатый помещик над неловким крепостным.

– Кто ты? – наконец спросил Муша.

– Мое имя тебе ничего не скажет. Оно вообще не из звуков.

– Так не бывает.

– Ты близорук. А я научу тебя видеть. Если хочешь, называй меня Плащ. Ну! Скажи: «Здравствуй!»

– Здравствуй…

– Очень приятно, – Плащ явно обрадовался, что цыган покорился, и немного оттаял. – Я давно желал этой встречи, но она стала возможной только сейчас. А знаешь почему?

Старик мрачно посмотрел на него исподлобья.

– Спроси у меня: «Почему?» – мягко подсказал демон.

– Почему?

– Ты сегодня весь во власти красивых чувств. Тебе было хорошо и спокойно, но мое ремесло – объяснять людям злую правду. Взять хотя бы тебя – ты доволен, как прожил жизнь и какой задел оставляешь внукам, но это все чепуха. Я знаю о тебе все. Помнишь тот кусочек зеленого стеклышка, которым ты в детстве так дорожил, а потом он куда-то пропал. Ты решил: его украла сорока. Ту сороку звали Лиза.

– Сестренка?!

– Точно. А помнишь кусачего поросенка, которого ты поклялся убить, подсыпав в корыто стальную стружку? Это лишь для примера – в доказательство того, что для меня не существует чужих секретов. Я могу назвать всех твоих лошадей или всех твоих женщин, но прошлое нас не волнует, верно?

Муша сидел неподвижно, словно каменный истукан, а Плащ в такт собственной речи качал головой и выразительно поводил ею из стороны в сторону, как стервятник на дереве:

– Я пришел показать тебе будущее, старик.

Слова незнакомца прозвучали настолько зловеще, что Муша неуверенно запротестовал:

– Не надо…

– А я покажу!

Вновь порыв ветра.

Быстрым движеньем демон метнул в речку что-то такое, о чем не расскажешь. Вода зашипела. В ней разлился фосфорический свет. Он был ярко-изумрудный. Потом он схлынул. Проступило лицо. Оно было немое, но оно кричало. Оно видело Ад. Вода пузырилась кровавыми пузырями. Это лопалась кожа. Безумные глаза вылезали из орбит.

Лицо превратилось в огромную кляксу. В ней плавали кости и черепа. Вдруг они завертелись, словно втянутые в воронку, и все, и точки… Огоньки и пятна.

У Муши волосы встали дыбом. Нечеловеческий ужас наполнил его, как пустую склянку – с краями, с верхом, но он глаз отвести не мог: с той стороны к нему взывали. Он не мог рассмотреть, не мог разобрать слов, но где-то там – он не знал даже где! – находились люди, и они, будучи не в силах протянуть к нему руки, чтоб цыган ухватил их и вытащил в жизнь, тянули к нему вместо рук свои ломкие отчаянные голоса, скорее даже – их призрачное эхо…

Колесо Смерти!

Мушу озарило: это – оно!

Вот как он это понял?! Никому не известно. Так бывает во сне: ландшафт незнаком, но ты точно знаешь, где ты и кто ты, узнаешь незнакомцев, в чужих городах ориентируешься как свой… Вся полнота правды, нужной сновидцу, даруется вместе со сном. Она не нуждается в подтвержденьях.

Колесо Смерти!

Оно их переедет!

Кого?

Когда?!!

Время лопнуло, как мыльный пузырь. Толща будущего разорвалась. Жаркое нутро его клокотало, и оттуда навстречу Муше первым вылетел душераздирающий детский вопль:

– АААААААААААА!!!

Это был голос Бурти. Он кричал так, словно его резали по живому! И так же истошно кричала Воржа!.. Рябчик… Ишван!

Муша рухнул на колени. Не то застонав, не то зарычав, он заткнул себе уши, но это не помогло. Старик слышал не снаружи, а изнутри – «ААА!!!», «ААА!!!», и снова Буртя, и снова Воржа – то громче, то тише, так безнадежно, как выпавший за борт корабля матрос мелькает то здесь, то там между вздыбленных бурей волн и, вконец обессилев, идет ко дну.

Глава восемнадцатая

Собы ту тэ на джувэс, тэ на мэрэс, сыр муло тэ хандэс[41].

Все схлопнулось в один миг. В речке мирно плескалась вода, шумел камыш… Может, и не было ничего?

Муша перекрестился. Руки его все еще дрожали. Рубаха прилипла к телу. Тут он понял, что Плащ не ушел. С замиранием сердца старик оглянулся. Демон стоял с ним рядом, чуть позади. Капюшон был откинут. Черные космы развевались на ветру. Глаза превратились в светящиеся точки.

– Поражение неизбежно, – нашептывал Плащ. – Сам ты всю жизнь страдал и детей родил на страданье. Ничего не попишешь, ничего не изменишь. Все кончено, не начавшись. Неудачная жизнь, смрад ошибок, огонь стыда.

– Я… не понимаю.

– Ты все понимаешь! Нет другого итога, Муша. Только смерть без конца и края. Чуть короче, чуть дольше… – демон выдержал паузу, а потом сказал то, что хотел сказать с самого начала:

– Никто из вас не доживет до зимы. Никто не увидит снега. Ни Буртя, ни Воржа, ни Граф, ни ты… Ваш последний снег растаял в апреле.

– Я не верю!

– Веришь. Еще как веришь. И правильно делаешь.

– А потом? – туманно спросил цыган.

– Потом – пустота. Черная дыра. Ни до, ни после ничего нет. Жизнь – затяжной прыжок из одной тьмы в другую. Чтобы ты ни сделал, ты ничего не сделал.

– А зачем тогда жить?

– Вот этого я не знаю. Ты должен мне рассказать. Привычка? Тщеславие? Любопытство? Все суть дорога к смерти. Впрочем, есть один выход.

– Какой?

– Не скачи.

– Ты мне скажешь?

– Да.

– Но зачем?