Помоги проекту - поделись книгой:
Они не являются хорошо информированными, – отмечают авторы книги, – не вовлекаются в политику по-настоящему глубоко, не особенно активны, а процесс, посредством которого они приходят к своему электоральному решению, – это все что угодно, только не процесс рационального расчета [Там же: 446].
Сей неожиданный вывод был столь скептически воспринят в академических кругах США, что «Гражданскую культуру» даже стали порой характеризовать как книгу, «где восхваляется всенародная апатия» [Там же: 11].
Дело, однако, не в восхвалении, а в трезвом взгляде на реалии, которые приверженцам идеалистических представлений о демократии кажутся странными. Анализ мировоззрения итальянских граждан показал, что «они и свою собственную партию рассматривают не как участника электорального состязания, а как церковь или „образ жизни“» [Там же: 157]. И это не должно удивлять, если принять во внимание «столетия внешней тирании со стороны самых разнообразных правителей, под гнетом которых итальянцы не обладали ни политическими, ни эффективными юридическими правами <…> Можно было бы, скорее, ожидать, что итальянцы станут смотреть на властные структуры не как на социальный институт, поддающийся их влиянию, но как на одну из естественных сил природы, – чисто катастрофическую, вроде землетрясения, – которую надо терпеть» [Там же: 252].
С подобными фактами исследователи вынуждены считаться, а не закрывать на них глаза. Возможно, США и Великобритания несколько больше похожи на идеал, чем Германия, Италия и Мексика, но даже эти ведущие англосаксонские страны его не достигли. Зато можно сказать про них другое: «информированного, вовлеченного, рационального и активного гражданина чаще можно обнаружить в успешных демократиях, чем в неуспешных» [Там же: 447]. Проще говоря, все эти характеристики действительно полезны для построения демократии и образованные элиты должны ими обладать, но есть еще множество иных факторов, формирующих успешную гражданскую культуру. В этой культуре обычно имеется немало пассивных людей, ведущих себя, скорее, как подданные монарха, чем как настоящие граждане. В этой культуре немало и тех, кто вообще далек от политики и настолько наивен, что полагает, будто она не оказывает на его жизнь никакого влияния [Там же: 34–36].
Более того, люди с подобной «неправильной» гражданской культурой часто даже не стремятся «исправиться», поскольку это глупо с чисто рациональной точки зрения [Там же: 449]. Ведь затраты сил и времени на серьезное изучение политики могут быть столь велики, что не останется времени и сил на активность, необходимую для нормальной жизни, для забот о семье, для повышения профессиональной квалификации, для поиска высокооплачиваемой работы. И тем не менее страны, в которых многие люди пренебрегают гражданской активностью, могут быть успешными демократиями. Как правило, это случается тогда, когда есть образованные, влиятельные элиты, действительно много внимания уделяющие политике, выборам, поиску информации и т. п. Качество функционирования властных структур и принятие верных политических решений не менее важно, чем гражданская активность [Там же: 12].
Как хорошо сказал один из авторов, цитируемых в книге Алмонда и Вербы,
проблема состоит не в том, каким образом 180 миллионов Аристотелей смогут управляться с демократией, а в том, как мы можем организовать сообщество из 180 миллионов обычных людей таким образом, чтобы оно осталось чувствительным к их нуждам [Там же: 451].
Именно такова сегодня наша задача в России.
Что по-настоящему хорошо знают жители демократических стран, так это свои права. Респонденты часто рассказывают социологам о возможности влиять на власть, добиваться принятия тех или иных решений. Но, как показало исследование Алмонда и Вербы, на деле эти граждане не так уж часто пользуются своими правами [Там же: 455]. Им просто не до этого. Тем не менее, слушая рассказы про развитые страны, мы часто полагаем, будто их жители действительно столь хороши как граждане, что постоянно проявляют свою активность. На самом же деле соотношение между пониманием своих прав и реальной готовностью тратить силы на гражданскую активность в демократических странах примерно таково же, как сочетание в нашей стране идеологии патриотизма с реальной готовностью пойти проливать кровь за декларируемые идеалы. На словах одно, на деле другое.
Для нашей страны из всего вышесказанного следует три вывода.
Во-первых, надо четко понимать, что в любой стране, прошедшей через долгий период тоталитаризма и автократии, не может быть большого числа людей, отличающихся высокой гражданской культурой. Алмонд и Верба показывают на примере Италии, Германии и Мексики, что это действительно так.
Во-вторых, разные страны могут прийти к нормальной демократии с разным культурным багажом. Скажем, Германия, несмотря на ее тяжелое прошлое, управляется сегодня не хуже, чем США и Великобритания. У Италии есть множество проблем, но она стала успешной европейской страной. И даже Мексика пошла по демократическому пути, хотя, бесспорно, отстает от Европы.
В-третьих, для того, чтобы в странах с проблемной гражданской культурой и сложным историческим путем сформировалась демократия, необходима образованная элита. Не просто знающая иностранные языки и любящая ходить по музеям, а понимающая, что демократический компромисс между разными группами интересов выгоден, как показывает опыт, всем конфликтующим сторонам, если, конечно, они хотят выжить и сохранить свою собственность.
Возможность демократии создают два сердцевинных процесса модернизации – образование и индустриализация, отмечают Алмонд и Верба [Там же: 491]. Сами по себе они не гарантируют успех. Но в промышленных странах, где доминируют городские жители и имеется возможность расширять свои знания о мире, рано или поздно формируются прагматичные элиты, желающие договориться между собой о таких правилах игры, при которых они не станут жертвами очередного автократа.
В «Гражданской культуре» отмечается, что после Второй мировой войны всюду царил пессимизм, пришедший на смену оптимизму, доминировавшему в Европе перед Первой мировой. Многим людям казалось, что невозможно «пересадить» набор хрупких установок и договоренностей, порождающих демократию, куда-то за пределы тех культур, в которых они зародились [Там же: 22]. Казалось, что нацистов, фашистов, фалангистов и коммунистов уже не перевоспитаешь. Однако сегодня мы видим, какие огромные изменения произошли в Германии, Италии, Испании, Португалии, Греции, а также в странах Центральной и Восточной Европы. Поэтому, если исходить из исторического опыта, у нас нет оснований смотреть слишком пессимистично и на будущее нашей страны.
Отставать выгодно… но очень опасно
До сих пор мы обсуждали труды социологов и политологов, заложивших основы теории модернизации. Но что во времена ее зарождения делали экономисты? Обычно их никак не связывают с этой теорией. Экономисты в 1950–1960-е годы все больше становились кейнсианцами и анализировали возможности государственного интервенционизма в целом: как для развитых, так и для развивающихся стран. Но были, однако, и исключения. Александр Гершенкрон исследовал индустриализацию и не пользовался в своих трудах словом «модернизация». Но фактически именно он поставил чрезвычайно актуальную для нашего времени проблему модернизации догоняющей: могут ли отстающие в экономическом развитии страны догнать лидеров, и если да, то каким конкретно образом. Поэтому вклад Гершенкрона в науку имеет смысл рассмотреть именно в данном разделе книги.
Гершенкрона довольно часто цитируют экономические историки, хотя к классикам науки эпохи кейнсианства его, конечно же, не относят. Он широко известен в узких кругах. Но при этом писал о тех проблемах, которые ныне активно обсуждаются. Как часто бывает, обсуждаются в основном с позиций здравого смысла, а не науки. А наш герой предлагал использовать в данной теме именно научный подход.
Россия, увы, не богата именами великих экономистов и социологов. Тем интереснее наследие ученых, которые родились в нашей стране, а затем, эмигрировав, сумели войти в настоящую западную науку и развиваться без идеологического диктата, реально исследуя актуальные проблемы развития общества. Про экономиста Василия Леонтьева и социолога Питирима Сорокина многие знают. Гораздо менее известно имя Александра Гершенкрона, занимавшегося экономической историей, а по сути дела, внесшего и значительный вклад в историческую социологию. Важнейшая его работа «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (М.: Дело, 2015) была написана в 1962 году, то есть как раз тогда, когда обсуждались ключевые проблемы теории модернизации. И в этой работе, точно так же, как в теории модернизации, был предложен для исследования развития общества подход, принципиально отличающийся от марксистского. По сути дела, именно полемика с «Капиталом» Маркса легла в основу исследования Гершенкрона.
Марксистское представление о развитии общества выражено известной фразой из предисловия к первому тому «Капитала»: «Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» [Маркс 1978: 9]. Иными словами, все страны развиваются примерно одинаково, только одни начали движение вперед раньше, а другие позже. Те, что отстали, станут в будущем продвигаться по уже начертанному передовиками сценарию.
Когда марксизм в нашей стране перестал быть «единственно правильным учением», общество быстро шарахнулось в другую сторону. Стали говорить, что наша Россия – страна особая, что она не развивается по сценарию, начертанному Западом, что она идет вперед своим собственным путем, причем не обязательно к экономическому процветанию, а к реализации иной цели: спасти человечество от нарастающей бездуховности, сохранить консервативные ценности…
Интересно, что многие наши «западники» подхватили сегодня идеи сторонников особого пути, но интерпретировали их по-своему. России надо бы, говорят они, идти западным путем, но страна столь плоха, тупа и самонадеянна, что на нормальное развитие не способна. Поэтому будет идти особым путем. Но не к великой цели, а в тупик, в пропасть, в бесконечное загнивание. И выходом из этой ловушки может стать только эмиграция. В общем, спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
Гершенкрон был одним из первых исследователей, подошедших к вопросу о развитии отстающих стран более тонко. Он, бесспорно, являлся западником, не принимающим упрощенный марксистский подход. Как специалист по экономической истории, Гершенкрон видел в развитии общества не абстрактную марксистскую схему, а сложную картину, в которой каждая страна имеет свое лицо, свою индивидуальность, свой собственный исторический путь. Каждая отстающая страна может догонять передовые, но при этом совсем не обязательно она будет двигаться вперед теми же методами, какими двигались сто или двести лет назад.
«Когда, наконец, в отсталой стране начинался процесс индустриализации, – писал Гершенкрон, – в нем обнаруживались важные отличия от индустриализации более развитых стран. <…> Различия в темпах роста и характере промышленного развития в значительной степени были обусловлены использованием тех или иных институциональных инструментов, которые сильно различались или вообще не имели параллелей в промышленно развитых странах. Помимо этого, в развитых и в отсталых странах различным был интеллектуальный климат (то есть „дух“ и „идеология“). <…> И, наконец, степень, в которой проявлялись эти показатели отсталости в отдельных странах, также была различной» [Гершенкрон 2015: 61–62].
Вот важный пример. При упрощенном взгляде на модернизацию западных стран нам кажется, будто там всё повсюду было одинаково. Англия, Франция, Германия, США стройными рядами, «под ручку» шли вперед, косо поглядывая на диковатую Россию и посмеиваясь. Но Гершенкрон показал, что, скажем, индустриализация в передовой Англии в XVIII веке, в медленно преобразующейся Франции и в отстающей Германии в XIX столетии шла совсем по-разному. У англичан главным героем модернизации был отдельный капиталист, индивидуал, частный собственник, настоящий хозяин. Во Франции же и в Германии в иную эпоху крупнейшие банки способствовали энергичной концентрации капиталов, инвестировали в производство и за счет этого помогали своей стране быстро догонять Англию [Там же: 67–73].
Получился парадоксальный тезис – отсталость создает особые возможности для развития. Отстающие страны могут использовать эти возможности и идти вперед специфическим образом. Не к особой цели! Не к спасению человечества или другой великой миссии! А к нормальной рыночной экономике и высокому уровню жизни. Но с использованием тех индивидуальных инструментов, которые у них есть. Более того, отсталость создает возможность быстрее осваивать технологии, уже известные в передовых странах. Особенно если привлекать капитал из этих стран, создавая для его использования наиболее привлекательные условия.
К сожалению, научная теория Гершенкрона набросана лишь штрихами. Он написал ряд интересных работ и прочел целые циклы лекций, вошедших в изданную сейчас у нас книгу, но не оставил комплексного исследования. Главная его статья занимает в толстом томе лишь несколько десятков страниц. Блестящий экономист проглатывал горы научных трудов, сам писал о многом – даже о художественной литературе. Он анализировал «Доктора Живаго», спорил с Владимиром Набоковым… Но, увы, Гершенкрон так и не смог создать собственной системы. Он видел многогранность процесса преобразования общества и все же, как мне кажется, сильно его упростил, создав слишком оптимистичное представление у читателей.
Сложность исторического пути отдельных стран догоняющей модернизации состоит в том, что у них появляются особые возможности, но вместе с тем – и специфические ловушки. Скажем, по Гершенкрону, Россия активно использовала для развития в конце XIX века государственный капитал и, несмотря на некомпетентность и коррумпированность чиновничества, добилась значительных успехов [Там же: 73–79]. Но не была ли особая роль государства в развитии России обратной стороной тех наших проблем, которые в конечном счете привели к революции, а затем к неэффективному огосударствлению хозяйственной системы при Сталине, от последствий которого мы до сих пор избавиться не можем?
Ведь если государство может легко изымать из экономики большие ресурсы и аккумулировать их, скажем, на строительстве железных дорог (как при С. Ю. Витте), то не означает ли это просто отсутствия нормального гражданского общества, способного самостоятельно решать свою судьбу, самостоятельно инвестировать капиталы, самостоятельно защищаться от давления власти и самостоятельно же противиться давлению революционеров, желающих власть перехватить?
Гершенкрон специализировался на экономической истории и, хотя писал интересные работы, скажем, о проблемах диктаторских режимов, не оставил нам все же общей социологической картины проблемы отсталости. Лучшие его годы пришлись на эпоху 1950–1960-х, когда перед мировой экономикой стоял вопрос, смогут ли отсталые страны Востока, Юга или Латинской Америки эффективно догонять Запад. И Гершенкрон, как выходец из нашей отсталой страны, этой проблемой, понятно, всерьез заинтересовался. Он показал, что да, могут догонять Запад. Показал, что кажущееся отсутствие предпосылок нормального развития (капиталов, демократии, трудовой этики, привычных западных институтов) вовсе не означает стагнации. Показал, что отсталость при умелых реформах, при умелой трансформации старых институтов можно обернуть важными преимуществами. Но сегодня, используя творческое наследие Гершенкрона, мы должны сформировать целостную социологическую, а не только экономическую картину проблем отсталости.
Может ли сегодняшняя Россия использовать государственный бюрократический аппарат, контролирующий огромные энергетические ресурсы для того, чтобы догнать хотя бы Португалию? Да, может. Преуспело оно на этом пути? Увы… Государство аккумулирует ресурсы, а затем они расходятся между пальцев и утекают в карманы тех лиц, которые находятся с государством в очень тесном контакте. В общем, наши российские особенности создают не только возможности, но и проблемы. Так же, кстати, как особенности Германии сформировали быстрый рост экономики и… гитлеровский режим. Так же как особенности Испании сформировали могущество XVI века и… затем многовековой провал в развитии. Так же как особенности Польши сформировали демократизм Речи Посполитой и… дальнейшее падение государства.
В каждой из этих стран люди, раздавленные бременем неудач, говорили какое-то время о своем особом пути. И действительно, как несчастливые семьи у Толстого, они были несчастливы по-своему. Но тем не менее все эти страны в итоге вышли на европейский путь, прорвавшись через собственные исторические заросли. Теперь из собственных зарослей пора выбираться России.
Этапы больших перемен
В 1960 году американский профессор экономической истории Уолт Уитмен Ростоу написал небольшую книжку о хозяйственной модернизации под названием «Стадии экономического роста» (Нью-Йорк: Фредерик А. Прегер, 1961), которая быстро приобрела столь большое значение для общественных дискуссий, что уже на следующий год оказалась переведена на русский язык. Естественно, в США, а не в СССР. Для нашего читателя в отсутствие интернета и при наличии железного занавеса, отсекающего все антисоветское, что издавалось за границей, она была недоступна, но тем не менее перевод стал знаковым явлением. Лишь считанные книги западных авторов удостаивались в то время подобной чести. Поэтому в начале 1980-х годов, когда мой однокурсник (сын советского дипломата) сказал мне, студенту экономического факультета Ленинградского государственного университета, что у него есть «протащенный» через границу томик Ростоу, я с жадностью ухватился за возможность его прочесть. Это была первая настоящая книга по исторической социологии, которую мне довелось изучить.
Побудила автора к работе над «Стадиями экономического роста», как прямо указывает он в предисловии, неудовлетворенность марксистской схемой анализа экономического поведения [Ростоу 1961: 7]. Книгу Ростоу быстро стали называть антикоммунистическим манифестом, противопоставляя ее знаменитому «Манифесту Коммунистической партии» Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Подчеркну, что на русском языке она вышла в год полета Гагарина и принятия новой программы КПСС, утверждавшей, что коммунизм – не за горами. Успехи советской экономики, казалось бы, невозможно было оспаривать. Но Ростоу предложил для анализа модернизации совершенно иной подход, чем марксисты. Для нас, советских студентов-экономистов, воспитывавшихся в марксистском духе, но отнюдь им не очаровывавшихся, взять в руки антикоммунистический манифест было соблазнительно. И хотя в целом он был почти столь же схематичен, как труд Маркса с Энгельсом, «Стадии экономического роста», конечно, оказались гораздо ближе к реальности.
Может быть, главным позитивным отличием книги Ростоу было признание того факта, что развитие общества является сложным процессом, не укладывающимся в простенькие марксистские стандарты, разработанные в XIX веке.
«Метод стадий роста <…> отнюдь не предполагает, что политика, социальная организация и культура являются только надстройкой над экономикой и выводятся исключительно из нее. Напротив, с самого начала мы признаем правильным представление об обществе, – пишет Ростоу, – как об организме, части которого взаимозависимы. Это представление было в конце концов отброшено Марксом, а Энгельс принял его только в самом конце своей жизни. Конечно, изменения в экономике влекут за собою политические и социальные последствия, но сами экономические перемены рассматриваются в этой книге как следствия политических и социальных, а также узко понятых экономических сил. Что же касается мотивов поведения человека, то многие из важнейших экономических сдвигов рассматриваются нами как следствия внеэкономических мотивов и стремлений людей» [Там же: 13]. И главное: «Теория стадий роста отвергает, как неточную, мысль Маркса, что решения общества есть просто выражение воли тех, в чьих руках находится собственность» [Там же: 213].
Ростоу признает, конечно, что его подход схематичен. В нем многое упрощено, но это неизбежный минус небольшой книжки. Однако упрощения эти не влекут за собой искажений. «Я хотел бы с самого начала подчеркнуть с полной ясностью, что мои стадии роста – это произвольно выбранный и ограниченный в своих возможностях метод изучения этапов новой истории. Этот метод отнюдь нельзя назвать точным в абсолютном смысле. Выделение стадий роста имеет целью более выпукло представить не только единообразие методов модернизации хозяйства, но и – не в меньшей мере – своеобразие опыта каждого народа» [Там же: 11–12].
Итак, что же за стадии роста выделяет Ростоу? Это «традиционное общество, стадия созревания предпосылок для подъема, стадия подъема, стадия быстрого созревания, век высокого массового потребления» [Там же: 15]. Описывая все эти стадии, Ростоу дает четкое представление о модернизации, как о движении от традиции к современности. Он, как и Парсонс, полагает, что предпосылки для подъема появились в Европе в конце XVII – начале XVIII столетий. Более того, Ростоу делает важнейший вывод о том, как конкретно они возникают.
Обычно предпосылки к подъему в ходе новой истории создавались не на внутренней основе, а в силу внешнего давления более развитых обществ. Эти вторжения – в буквальном или переносном смысле – давали толчок к разложению традиционных обществ или ускоряли уже начавшееся разложение. Кроме того, они вызывали у людей идеи и чувства, подсказывавшие новые формы общества в противовес традиционным, но исходя из основ старой культуры [Там же: 18–19].
Далее Ростоу развивает свою мысль и показывает, как и почему вызов, брошенный тому или иному обществу, приводит к осуществлению конкретных экономических и политических изменений.
Исторические факты свидетельствуют о том, что реактивный национализм, то есть противодействие вмешательству более развитых наций, был наиболее важной и мощной движущей силой в переходе от традиционного общества к современному, – по меньшей мере столь же важной, как и мотив получения прибыли. Люди, стоявшие у власти или имевшие влияние, стремились выкорчевывать традиционные основы жизни не потому главным образом, что ожидали увеличения дохода, а потому, что традиционное общество не смогло, или, как можно было представить, не сможет защитить их против уничтожения со стороны иностранцев [Там же: 46].
Данный вывод не следует, конечно, трактовать слишком упрощенно. Для ведущих реформаторов часто идеи преобразований, общественного прогресса, счастья народа и т. д. имеют самостоятельную ценность, но если рассматривать состояние элиты в целом, то она оказывается ориентированной на реформы только в том случае, когда из-за разнообразных угроз не видит возможности сохранять традиционный образ жизни.
Если же такие возможности появляются, модернизация затягивается надолго и порой возникает впечатление, будто она прекратилась или даже повернула вспять, обратившись, как иногда любят выражаться, в контрмодернизацию.
Нет сомнения в том, что, если бы не было оскорбления человеческого и национального достоинства при вторжении более развитых государств в колониальные или недостаточно развитые районы, ход модернизации традиционных обществ за последние 150 лет был бы гораздо медленнее, чем он оказался в действительности [Там же: 48].
Ростоу в «Стадиях экономического роста», пожалуй, злоупотребляет указаниями на конкретные сроки модернизации. Он в своей краткой схеме развития иногда пытается быть слишком конкретным и тем самым подставляется под удар. В частности, он утверждает, будто «примерно через 60 лет после начала стадии подъема (или спустя 40 лет после окончания этой стадии) обычно достигается состояние хозяйственной зрелости» [Там же: 22–23]. Анализ европейского опыта развития, который мог осуществить Ростоу в конце 1950-х годов, наводил его на мысль о таких сроках. Но сегодня мы знаем, что откаты в ходе модернизации могут быть весьма длительными. Именно при резком подъеме включаются разного рода силы, отбрасывающие общество назад (что показал, в частности, Хантингтон), поэтому намечать конкретные сроки для стадий роста вряд ли имеет смысл. Реальный ход модернизации в той или иной стране может оказаться значительно более медленным, чем у лидеров, но это отнюдь не значит, что развитие остановилось.
Если модернизация зависит в значительной степени от ответа нации на вызов со стороны соседей и от использования их прогрессивного опыта в своих собственных целях, то что же лежало в основе экономического подъема Великобритании – первой по-настоящему модернизировавшейся страны? Согласно «классической сказке», здесь было два важнейших фактора развития: торговля с заморскими территориями, а также научные открытия и изобретательство. Французы, в отличие от англичан, были недостаточно гибки. Они, например, третировали своих протестантов. Голландцы не имели достаточных ресурсов для промышленного развития и сосредоточились на торговле. А англичане в это время по какой-то не вполне понятной причине принимали оптимальные решения. Ростоу возражает против такой упрощенной трактовки и уверяет, что в основе этих оптимальных решений лежал английский национализм – стремление защититься от Римской церкви в XVI веке, от Голландии – в XVII и от Франции в XVIII столетии [Там же: 52–57]. Однако при всем значении национализма (которое не следует отрицать) вывод этот весьма спорен: все страны тогда защищались друг от друга, но прогрессировали именно англичане. Поэтому «классическую сказку» не следует сбрасывать со счетов, хотя, конечно, как делали позднее сторонники институционального подхода и ряда других научных направлений, надо дополнять ее иными объяснениями.
Впрочем, какие бы факторы мы ни приняли за стимул к переменам, важнейшая черта стадии подъема, по Ростоу, – это увеличение инвестиций, поскольку только так можно внедрить в производство новые научные методы и повысить производительность труда [Там же: 38]. Непосредственным же толчком к подъему могут являться в разных странах самые разные события: от политических революций, разрушающих старый баланс сил, препятствующий развитию, до позитивных изменений во внешнеэкономических связях, когда открываются новые рынки, растут экспортные цены или возникает большой приток иностранного капитала [Там же: 59].
Ростоу исследует развитие разных стран, уделяя внимание как сходству, так и различиям. Он отмечает, что Россия, как великая нация, способна создать развитую экономику и современное общество, но советские вожди добились роста, «уродливо сконцентрированного вокруг тяжелой промышленности и вооружений», и пытаются теперь добиться распространения советского режима на весь мир, что связано с искусственной задержкой роста потребления внутри страны [Там же: 154]. Понятно, что при таких опасных политических выводах, общая историко-социологическая концепция Ростоу была для советских читателей закрыта цензурой.
Соблазн высокой цивилизации
А теперь о том, что делали историки. Как-то раз американский ученый Уильям Мак-Нил перечитал свою знаменитую книгу «Восхождение Запада. История человеческого сообщества», изданную в 1963 году и ставшую сразу бестселлером, несмотря на огромный объем – более тысячи страниц в русском переводе (Киев, Ника-Центр, 2013). А перечитав, он написал предисловие к очередному изданию, поведав читателям, любопытную личную историю, лежавшую в основе написания книги. Мак-Нил был, конечно, феноменально образованным историком, сумевшим в сравнительно молодом возрасте изучить огромный объем материала, но, возможно, именно поэтому, он мало внимания обращал на то, что творилось за пределами его «башни из слоновой кости». Современность не входила в сферу интересов историка.
Ни один историк не сможет отрицать, что его ви`дение прошлого отражает опыт его эпохи, зависит от традиций и школы, несет на себе печать того времени и места, где он жил. Однако я могу утверждать по крайней мере следующее: когда я писал эту книгу, я не имел ни малейшего представления о том, насколько мой метод интерпретации мировой истории совпадает с современным мне международным положением Соединенных Штатов. В ретроспективе можно, по-видимому, утверждать, что тот теплый прием, который был оказан читателями моей книге в начале 1960-х, во многом объясняется этим совпадением [Мак-Нил 2013: 14–15].
Дело здесь вот в чем. Американцы, достигшие больших успехов после Второй мировой войны, смотрели тогда на себя как на пионеров модернизации и размышляли, естественно, о том, насколько возможно передать опыт развитых стран странам развивающимся. С одной стороны, казалось, что в этой передаче опыта не может быть серьезных проблем: смотрите на нас – и учитесь. Но с другой – слишком сильны были тогда традиционные представления о различии цивилизаций, то есть о том, что существуют успешные западные народы и слаборазвитые восточные. Так может быть опыт не передается и каждая цивилизация варится в собственном соку?
«Необъятная» книга Мак-Нила была написана исходя из представления об интенсивности контактов цивилизаций. Или точнее, как сам он отметил,
исходя из понимания контакта с чужеземцами, обладающими новыми, неизвестными знаниями и умениями, как основного фактора, способствующего исторически значимым социальным изменениям. Естественным следствием такого подхода стал вывод о том, что центры высокой культуры (то есть цивилизации), демонстрируя соседям свои привлекательные новинки, становились для них своего рода раздражителями. Окружающие их менее развитые народы стремились освоить новшества и тем самым получить доступ к богатству и власти, к познанию истины и красоте – ко всему, что дают блага цивилизации тем, кто ими обладает. Однако такого рода попытки неизбежно связаны с необходимостью болезненного сложного выбора между страстным желанием подражать новому и не менее сильным стремлением сохранить и сберечь те старые обычаи и институты, которые отличают мир жаждущих приобщиться к цивилизации от цивилизованного мира с продажностью и несправедливостями, неизбежно ему присущими [Там же: 13–14].
Насколько можно понять, Мак-Нил в 1954–1963 годах, когда писалась книга, мало знал не только о внешней политике США, но и о научных поисках американских ученых в смежных с историей социальных дисциплинах. А ведь именно тогда социологи с политологами разрабатывали различные аспекты теории модернизации. Делали они что могли. И на болезненный сложный выбор модернизирующихся стран указывали (как, например, Самюэль Хантингтон). Однако им сложно было продемонстрировать глобальную картину догоняющей модернизации, то есть рассказать о том, как и почему отстающие страны устремляются в погоню за лидерами преобразований. Для этого потребовалось бы написать огромное полотно исторического характера. Потребовалось бы проследить культурные связи, которые плохо известны людям, поверхностно изучающим историю в школах или даже в средненьких университетах.
Историк Мак-Нил независимо от ключевых авторов теории модернизации провел подобную работу именно в те годы, когда проблематика модернизации интересовала общество. В «Восхождении Запада» нет теоретической части, объясняющей в общих чертах, как меняется мир на протяжении столетий. Скорее всего, Уильям Мак-Нил вообще не задумывался о подобной теоретической части, поскольку историки редко прибегают к такого рода введениям в свои труды. Но если мы хотим получить всеобъемлющую картину модернизации, то нам следует читать Мак-Нила вслед за Парсонсом, Хантингтоном, Липсетом и Алмондом с Вербой – социологами и политологами, показавшими в 1950–1960-е годы, как происходит движение от традиционного общества к современному.
Любопытно, что в 1988 году, когда Мак-Нил вспоминал свой фундаментальный труд, он чуть ли не раскаивался в своем «интеллектуальном империализме» и в том, что рассматривал историю с позиции победителей, <…> уделяя мало внимания страданиям жертв исторических перемен» [Там же: 15]. Нравы тогда изменились, и объективный рассказ о том, что модернизация – штука жестокая, перестал пользоваться симпатиями значительной части читателей. Но для того, кто хочет знаний, а не политкорректности, «Восхождение Запада» по-прежнему актуально.
Развитие древнего мира Мак-Нил представляет следующим образом:
Немалую долю в истории Греции, Индии и Китая составляют события, связанные с распространением собственной культуры и стиля жизни этих цивилизаций на территории варварских стран. К 500 году до н. э. в Южную Италию, Центральный и Южный Китай и практически на все побережье Средиземного и Черного морей уже проникла или начала проникать культура цивилизованных стран (с. 324).
Распространение культуры шло, однако, неравномерно. Скажем, металлическое оружие и одежда воспринимались хорошо, поскольку были вполне совместимы с условиями жизни «варваров», а вот монументальная архитектура или теоретическая математика на периферию не проникали [Там же: 337–338].
Неравномерным было и воздействие чужой культуры на «модернизируемый народ». Так, например, македонская элита позитивно реагировала на греческие образцы и отказывалась от своей провинциальной клановости. Но македонских крестьян и простых солдат греческая культура не соблазняла. Скорее, слабые греки вызывали презрение [Там же: 375]. Похожая история случилась и с Римом. Победитель вроде бы нес изнеженным грекам идеологию доминирования простых крестьянских нравов и борьбы против морального разложения. Однако в конечном счете римская элита попала в ловушку соблазнов греческой цивилизации и тоже «разложилась» [Там же: 427–428]. Культура более развитого народа одерживала победу даже в том случае, когда в военном отношении этот «изнеженный» народ проигрывал.
Вполне в духе теории модернизации Мак-Нил отмечал, насколько похожим образом несли римляне эллинистическую культуру в Западную Европу, а китайцы эпохи Хань распространяли конфуцианство в южных регионах своей обширной цивилизации.
Северные варвары, с которыми римляне сражались и торговали и кого они позднее приглашали в качестве солдат-наемников или поселенцев в свои земли, находились по отношению к средиземноморскому миру в том же положении, что и сюнну – по отношению к Китаю [Там же: 440].
Но самый интересный и неожиданный для своего времени вывод Мак-Нил сделал при объяснении причин развития Европы в Средние века и в Новое время. Именно войны и нестабильность региона, разделенного на мелкие государства, историк поставил во главу угла своей теории.
Хотя политическое разнообразие и нестабильность Западной Европы приводили к хроническим войнам, это не препятствовало быстрому экономическому и культурному росту. Напротив, именно данные факторы и определили это развитие. <…> Если бы средневековая Европа была приведена к политическому миру и согласию либо сильным и успешно правящим императором, либо победившим папством, трудно представить, чтобы импульсный характер развития европейской цивилизации не стал бы чахнуть <…>. Хронические войны, являющиеся результатом непрекращающегося политического многообразия, долго были весьма болезненной, но мощной и притом основной движущей силой жизнеспособности Запада [Там же: 708].
Впоследствии вывод о том, что именно раздробленность Европы лежала в основе ее успеха, использовался другими авторами, но первым подробно продемонстрировал это на различных примерах именно Мак-Нил. Через некоторое время после «Восхождения Запада» он написал даже специальную книгу «В погоне за мощью» (М.: Территория будущего, 2008) об истории армий и о том, как менялись со временем принципы ее построения и вооружение. Мак-Нил показал в ней, как гонка вооружений создавала все новые успешные образцы и каждая страна, не желавшая, чтобы ее завоевали, должна была данные образцы перенимать.
А к этому можно добавить, что отстающие должны были перенимать и успешные социальные институты, позволяющие выстраивать армию. Например, только тот мог одерживать победы на поле боя, кто формировал оптимальные фискальные системы, позволяющие выкачивать из населения достаточный объем налогов, не доведя при этом плательщиков до голодных бунтов. Только тот мог эффективно управляться с налогами, кто готов был создавать не одни лишь большие отряды солдат, но и большие отряды бюрократов, занимающихся распределением средств. Наконец, только тот мог иметь большой отряд богатых налогоплательщиков, кто перенимал у соседей оптимальные формы поддержки предпринимательства. В общем, можно сказать, что догоняющая модернизация долгое время оказывалась успешной, поскольку каждый государь опасался потерять всё из-за нападения соседа, ушедшего вперед в деле формирования боеспособных армий, квалифицированного чиновничества и высокодоходного бизнеса.
Важнейший вывод Мак-Нила выглядит следующим образом:
Западная Европа не была так уж свободна, и не так уж она была полна творческих возможностей, но именно здесь мы можем обнаружить стимулирующее воздействие обстоятельств, которые вызвали к жизни самые разные силы огромного числа людей из общей массы всего населения. Этого никогда не могло бы произойти в обществе, где у власти стоял узкий круг лиц с одинаковым мировоззрением, пусть даже гораздо лучше образованных и опытных в государственных делах [Там же: 727].
Демократия как побочный продукт творчества
Когда глядишь на будущую модернизацию нашей страны через призму современной социальной науки, начинают просматриваться не столь уж плохие перспективы. Во всяком случае, если следовать подходу, предложенному американским политологом и социологом Рональдом Инглхартом, нынешняя российская молодежь должна рано или поздно проявить склонность к демократии.
В книге «Культурная эволюция. Как изменяются человеческие мотивации и как это меняет мир» (М.: Мысль, 2018) Рональд Инглхарт отмечает, что существующую уже несколько десятилетий теорию модернизации следует обновить. Он предлагает «эволюционную теорию модернизации, которая гласит, что низкий уровень экономической и физической безопасности является благодатной почвой для развития ксенофобии, сильной внутригрупповой солидарности, авторитаризма в политике и жесткого следования традиционным культурным нормам; и наоборот, безопасные условия жизни ведут к более терпимому отношению к аутгруппам, открытости новым идеям и более эгалитарным социальным нормам» [Инглхарт: 29]. Когда мы со всех сторон видим разнообразные угрозы, когда мы полагаем, будто наша страна окружена врагами, а весь мир – это огромный заговор темных сил, в нашей душе развивается подозрительность, осторожность и нетолерантность. Люди начинают искать сильных лидеров, способных их защитить. Зато отсутствие угроз формирует уверенность, дружелюбие и толерантность. В этих условиях люди стремятся сами решать свою судьбу. Происходит сдвиг от коллективизма к индивидуализму, ослабляются традиционные иерархии [Там же: 35, 67, 87].
Можно сказать, что подобные представления вполне вписываются в теорию модернизации: жизненные условия формируют наше поведение, наши институты, нашу культуру. Но, согласно Инглхарту, классическая теория модернизации слишком упирала на разум, на рационализацию поведения. А нам сегодня следует в большей степени принять во внимание и эмоции [Там же: 42]. Ведь именно они формируют чувство безопасности или страх угрозы. Если мы в эмоциональном отношении благополучны и ничего не боимся, то общество успешно модернизируется.
А вот еще одно любопытное отличие взглядов Инглхарта от классической теории. Ее представители обычно считают, что модернизация способствует секуляризации. Ведь рационально мыслящий человек не находит места для Бога и, следовательно, отказывается от веры. Но, согласно Инглхарту,
и религия, и секулярное идеологии убеждают людей, что Вселенная развивается по плану, который гарантирует, что, если человек следует правилам, то все будет благополучно, в этой жизни или в последующей. Эта вера уменьшает стресс, позволяет людям справляться с беспокойством и фокусироваться на насущных проблемах. Без такой системы убеждений сильный стресс приводил бы к нежелательным реакциям [Там же: 100].
Получается, что, может быть, дальнейшая модернизация общества не будет убивать религию. Скорее, религия модифицируется для того, чтобы решать реальные проблемы человека, способствовать его счастью, а не загонять этого человека в стадо, живущее по указке пастыря.
Новые версии религии, которые давали бы пространство для индивидуальной автономии, могли бы обеспечить растущий рынок для новых предпринимателей от религии [Там же: 113].
В другой своей книге (написанной в соавторстве с Кристианом Вельцелем) – «Модернизация, культурные изменения и демократия. Последовательность человеческого развития». М.: Фонд «Либеральная миссия», Новое издательство, 2011 – Инглхарт формулирует социологическую концепцию, принципиально важную для современной России. Выглядит она приблизительно следующим образом. Демократию нельзя сформировать в любой стране при любом народе. Демократизация зависит не только от торга, осуществляющегося среди элит, не только от социальной инженерии, но еще и от глубоко укоренившихся в обществе ценностных ориентаций [Инглхарт, Вельцель 2011: 11, 16]. Все наши человеческие ценности можно собрать в две большие группы: ценности выживания и ценности самовыражения. Когда нам трудно живется, когда нам угрожают война и голод или хотя бы товарный дефицит и высокая преступность, мы склонны всеми силами бороться за выживание. Когда же жизнь наша налаживается, когда мы не сомневаемся в собственной безопасности и в том, что, придя в магазин, сможем приобрести необходимый набор качественных товаров, на первый план выходят совсем иные задачи.
Эти изменения происходят в процессе модернизации. Они зависят от уровня социально-экономического развития общества и не зависят от особенностей той или иной культуры. Инглхарт утверждает даже, что речь идет о закономерности развития [Там же: 205]. В развитых обществах люди все чаще хотят заниматься интересной и творческой работой, хотят трудиться не только ради денег, а еще и ради результата: чтобы оставлять после себя след на Земле. Если сказать слегка высокопарно, люди стремятся выражать собственную личность.
Конечно, они не становятся строителями коммунизма, отдающими все способности для того, чтобы получать по потребностям. Капитализм сохраняется. Деньги и объемы индивидуальных покупательских возможностей по-прежнему важны. Но не менее важно становится то, что не измеришь никаким объемом потребления.
«Либеральная демократия, – отмечают Инглхарт и Вельцель, – вряд ли сможет утвердиться или действовать эффективно, если она существует в рамках культуры с преобладанием ценностей выживания, где свобода человека имеет второстепенное значение по сравнению с соответствием социальным нормам и подчинением государственной власти. <…> Люди, поглощенные заботами о физическом выживании, придают меньшее значение эмансипации личности, а потому с большей готовностью принимают – а порой и требуют – ограничения политических и гражданских свобод, составляющих суть демократии. И, напротив, социально-экономическое развитие ослабляет такого рода ограничения независимости людей, увеличивая объем экономических, когнитивных и социальных ресурсов. Проявлением этого становится „культура самовыражения“, в рамках которой демократия воспринимается как форма правления, наиболее подходящая для максимального усиления свободы выбора» [Там же: 232, 239].
Ценности выживания часто порождают диктатуры. Люди соглашаются на ограничение своих свобод, ради того, чтобы кто-то мог твердой рукой навести порядок. Ценности самовыражения с диктатурой несовместимы, поскольку творческий человек в стремлении выразить свою личность постоянно переходит дозволенные рамки. Он может, конечно, приспособляться к авторитарным режимам, если у него нет иного выхода, но он не имеет никаких внутренних стимулов поддерживать такие режимы, если встает вопрос об их замене.
Проблемы нашей страны во многом связаны с тем, что у нас, как раньше во всех западных странах, житейские трудности настраивали людей на поддержку твердой руки. Советская «экономика дефицита» настраивала по-своему, а «лихие девяностые» с инфляцией, преступностью и утратой привычной работы – по-своему. Но в любом случае люди, прошедшие через суровые катаклизмы прошлых лет, часто склонялись к мысли, что ныне нам грех жаловаться на Путина, поскольку при нем и прилавки в магазинах наполнены, и зарплату выдают регулярно, и цены растут умеренно.
Впрочем, по мере того как материальные трудности нашей жизни уходят в прошлое, у граждан России должна была, казалось бы, нарастать склонность к строительству демократии. Но этого не происходит, и аналитики, настроенные пессимистически, делают вывод, что русские, мол, на демократию вообще не способны, что души у них рабские и что палку хозяина они уважают больше любых ценностей самовыражения. На это в теории Инглхарта есть внятный ответ, хотя он сформулирован для общества в целом, а не конкретно для нашей страны.
«Изменение ценностей в обществе происходит не мгновенно, а постепенно, в основном – за счет смены поколений». [Инглхарт 2018: 38]. Между экономическими изменениями и политическими последствиями, которые они вызывают, существует значительный временной зазор. Для формирования нашего мировоззрения важно не столько то, как мы сейчас живем, сколько то, в каких условиях выросли. Становление личности и появление духовных запросов приходятся на период юности. Если в юности обстоятельства заставляли нас думать, в первую очередь, о выживании, то ценности выживания будут доминировать в сознании на протяжении всей нашей жизни. Если же юность сложилась благополучно и молодой человек мог думать о смысле жизни, о том, как выразить себя и посвятить труд любимому делу, то в дальнейшем у него будут доминировать ценности самовыражения.
Если считать, что советская эпоха и «лихие девяностые» по разным причинам были временем, не слишком благоприятным для жизни, то, значит, ценности самовыражения могли нормально формироваться лишь у того поколения россиян, которое входило во взрослую жизнь уже в XXI веке, когда, с одной стороны, установился путинский политический режим, но с другой – рост реальных доходов позволял большей части населения страны уйти от назойливых дум о выживании.
Поделиться книгой: