Помоги проекту - поделись книгой:
Совершенно очевидно, что такая гневная реакция Наполеона по «делу Мишеля» объяснялась главным образом тем, что у него не хватило прозорливости раскрыть в лице молодого русского полковника ловкого разведчика, который своевременно предупредил Россию о его истинных намерениях.
После отъезда Чернышева Наполеон вызвал к себе в Сен-Клу А.Б. Куракина, и тот возвратился в посольство, как передавал один французский информатор, «очень грустный» и очень недовольный. Князь Куракин сразу же потребовал к себе Д.М. Кологривова и приказал ему быть готовым к отбытию, а сам, запершись вместе с секретарями, начал писать.
Вскоре он составил депешу министру иностранных дел графу Н.П. Румянцеву, в которой доложил ему о состоявшемся разговоре с Наполеоном. Сразу затем А.Б. Куракин бросился к герцогу де Бассано, чтобы переговорить с ним о настроениях Наполеона относительно возможности остановить на некоторое время неминуемое столкновение двух государств и лучше подготовить соглашение, «которого основания почти определены как с той, так и с другой стороны».
Французские шпионы сообщили, что в тот же день в русском посольстве побывало несколько человек, и Наполеон предложил князю Куракину повременить несколько дней с отправкой курьеров в Санкт-Петербург.
Как видим, сразу же по окончании «процесса Мишеля» французские власти стали последовательно создавать вокруг русского посольства настоящую информационную блокаду.
С одной стороны, Наполеон и герцог де Бассано неизменно повторяли о своей готовности обсуждать проблемы, возникшие в отношениях между Россией и Францией, но, с другой стороны, на деле они уклонялись от этого и даже не отвечали на ноты русского посла, которые он вынужден был отправлять по этому поводу. В результате князь Куракин даже был вынужден сделать вид, что он готов потребовать свои верительные грамоты и покинуть французскую столицу.
Однако французские агенты, следившие за посольством, сделали вывод, что русский князь (по крайней мере, в ближайшее время) Францию покидать не собирается. Это мнение было основано на том, что князь Куракин нанял много новых слуг, а также продолжал работы по отделке и меблировке загородного дома в Севре, явно собираясь жить там.
Между тем князь Куракин, похоже, все-таки готовился к отъезду из Франции. Во всяком случае, он часть своей одежды подарил слугам, а своему камердинеру он «с большой печалью» сказал, что если вскоре они расстанутся, то ему бы хотелось, чтобы о нем вспоминали с любовью.
Рано утром 27 апреля (9 мая) 1812 года Наполеон с частью своей свиты выехал из Сен-Клу и отправился в Дрезден. 29 апреля (11 мая) вслед за императором Париж покинул и герцог де Бассано. В тот же день князь А.Б. Куракин составил послание для императора Александра. Он сообщил, что считает себя «уже частным человеком, окончившим свои служебные отношения», и что он в Париже находится «в некоторого рода плену».
До начала войны оставалось всего полтора месяца…
Что же касается Чернышева, то, как уже говорилось, это не он завербовал Мишеля. Он просто получил этот контакт вместе с «инструкциями по употреблению» от Петра Яковлевича Убри, который осуществил первоначальную вербовку Мишеля задолго до первого приезда Чернышева в Париж. Но Чернышев, и в этом ему нужно отдать должное, сразу же оценил огромные перспективы работы с этим источником. Войдя в непосредственный контакт с Мишелем, он резко активизировал его деятельность.
В свою очередь, Мишель организовал все так, что передавал практически одно и то же Крафту и Чернышеву, получая за одну и ту же работу двойную оплату.
В любом случае, это была ценная информация. Ведь неумолимо приближалось время вооруженного столкновения России с Францией, и разведки всех заинтересованных сторон работали с максимальным напряжением. Отметим, что в силу особой государственной важности добываемых Чернышевым через различные каналы сведений, они докладывались только трем лицам: императору Александру I, канцлеру империи Н.П. Румянцеву и военному министру М.Б. Барклаю-де-Толли.
«Вы удивитесь завтра тому, что я вам передам. Будьте у себя в семь утра. Я бросаю перо, чтобы достать сведения о дислокации Великой армии в Германии на сегодняшний день. Формируется четвертый корпус, состав которого совершенно известен. Императорская гвардия войдет в состав Великой армии. До завтра, М.»
Таким было одно из сообщений Мишеля полковнику Чернышеву. Разве это не важнейшая информация?
Всего же этот «несерьезный разведчик» с августа 1810 года по февраль 1812 года только в адрес военного министра направил 11 донесений общим объемом 370 листов. Это были не только копии карт целого ряда западноевропейских городов и их окрестностей с имеющимися укреплениями, которые поступали от секретаря топографической канцелярии, но и чертежи новых транспортных повозок, появившихся во французской армии.
Да, Александр Чернышев обладал красивой, благородной внешностью, имел успех у дам парижского светского общества и получил прозвище «северный ловелас». Французская полиция ходила у него по пятам, а он ухитрялся почти ежедневно встречаться со своими агентами — чиновниками французских военных ведомств.
Несмотря на то, что в ряде французских источников сказано, что «операции, проводимые Чернышевым, относятся, если можно так сказать, к категории вульгарного шпионажа, то есть к покупке документов у служащих низкого уровня» (термин «espionnage vulgaire», кстати, пошел от генерала Коленкура, который говорил о «вульгарном шпионаже, который легко выслеживать»), полковник Чернышев проводил огромную аналитическую работу. Он внимательно слушал Наполеона, с которым имел беседы в связи с исполнением своих обязанностей адъютанта Александра I. Он был вхож в кабинеты многих сановников и видных государственных деятелей. Его обожали сестры Наполеона Каролина (королева Неаполитанская и жена маршала Мюрата) и принцесса Полина Боргезе, любовником которой, как утверждается, он был. Всю информацию молодой полковник обдумывал и на многих десятках листов пересылал императору Александру.
И именно он еще 8 (20) февраля 1812 года доложил в Санкт-Петербург: «Война неотвратима и не замедлит разразиться».
Ему удалось раздобыть подробную сводку о составе и расположении французских войск к середине февраля 1812 года (на 44 листах). Он предположил, что первый эшелон армии вторжения может составлять 350–400 тысяч человек, и это было существенно больше имеющихся у России войск, что делало оправданным стратегическое отступление. На самом деле, к моменту вторжения в Россию наполеоновских войск оказалось еще больше.
Именно это Чернышев в беседах с маршалом Бернадотом, который вскоре стал шведским королем Карлом XIV Юханом, получил твердые заверения в том, что Швеция ни при каких обстоятельствах не будет воевать против России. И Бернадот свое обещание сдержал. И как тут не вспомнить о том, что в 1941 году советский разведчик Рихард Зорге сообщил важную информацию о том, что Япония не нападет на Советский Союз, что позволило перебросить значительное количество дивизий под Москву и выиграть Московскую битву.
Со времени отъезда Чернышева из Парижа с письмом императора Наполеона и до того времени, пока барон А.Н. Сердобин (побочный сын князя Куракина, состоявший при русском посольстве) привез туда ответ императора Александра и ноту графа Румянцева, прошло довольно много времени, и все это время наш посланник в Париже не находил себе места. Каждый день до него доходили слухи про враждебные отзывы Наполеона и его министра иностранных дел о России, про новые военные распоряжения и про постоянное движение французских войск к границам Российской империи.
В апреле 1812 года А.Б. Куракин написал канцлеру графу Румянцеву из Парижа частное письмо следующего содержания:
«Никогда во всю жизнь я не испытывал столько тревог. Мои желания и мои опасения не изменяются. Я желаю мира и ежедневно вижу, что война приближается все более и более. Самый слабый луч надежды остается еще для меня в том ответе, который последует со стороны нашего государя на письмо и словесные предложения Наполеона, посланные с Чернышевым. Мне повторяют постоянно одно и то же, что, несмотря на огромные военные приготовления и сосредоточения войск почти у самых наших границ, они не перейдут Вислы, пока еще остается надежда, что могут начаться мирные переговоры. Но предполагая даже, что наш император согласится вступить в переговоры, которые, быть может, могли бы окончиться благоприятно год и даже шесть месяцев тому назад, не можем ли мы опасаться, что в настоящее время Франция не заявит таких условий, на кои мы не можем согласиться? Во всяком случае, последствием будет война, на которую, как видно по всему, давно уже решился император Наполеон <…> Как бы я был рад, если бы мой взгляд на дело был в этом случае одинаков с вашим. Между тем тайно я делаю приготовления к моему отъезду, хотя и не знаю, когда и как мне придется оставить Париж.»
Война 1812 года
Докладная записка императору
Буквально накануне вторжения Наполеона в Россию Чернышев представил императору Александру I докладную записку «О средствах к предупреждению вторжения неприятеля в 1812 году», где он обратил внимание на необходимость объединения военных сил и создание резервной армии. Особо Александр Иванович подчеркнул важность соединения двух русских армий, а также указал на опасность, которой подвергнутся русские войска, если врагу будет отдана важная дорога, ведущая из Минска в Смоленск и Москву. Чернышев вновь напоминал о необходимости затягивания военных действий и подготовки подкреплений внутри страны.
Чернышев писал:
«Затягивать на продолжительное время войну, умножать затруднения, иметь всегда достаточные армии в резерве <…> Этим можно совершенно спутать ту систему войны, которой держится Наполеон, заставить отказаться от первоначальных своих планов и привести к разрушению его войска вследствие недостатка продовольствия или невозможности получать подкрепления, или вынудить к ложным операциям, которые будут для него гибельны <…> Это единственно возможный образ действия, которому должно следовать наше правительство в таких затруднительных и важных обстоятельствах».
Как свидетельствуют очевидцы, «прочитав записку, император Александр обнял и поцеловал Чернышева».
Передать «Записку» было несложно: флигель-адъютант полковник Чернышев безотлучно находился при императоре Александре, начиная от появления того при армии в Вильне.
На поиски Кутузова и Чичагова
В сентябре месяце, уже после Бородинского сражения и занятия Наполеоном Москвы, Чернышев был отправлен государем к фельдмаршалу князю М.И. Кутузову и адмиралу П.В. Чичагову для объявления им операционного плана общего движения войск к реке Березине.
Чернышев выехал из Санкт-Петербурга 2 сентября 1812 года. После Бородинского сражения император Александр получил донесение от Кутузова, в котором было сказано, что Наполеон отбит, и наш герой, не зная об отступлении русской армии от Бородино, был уверен, что найдет главную квартиру впереди Москвы, и потому поехал прямо на столицу. В Твери он нашел все «в величайшей тревоге» из-за близости театра военных действий, но не мог узнать, где именно находится князь Кутузов. Тогда он продолжил путь столбовой дорогой, но ехал уже с большой осторожностью, избегая встречи с неприятельскими отрядами. Миновав Клин, Александр Иванович увидел страшное зарево московского пожара, а бегущие жители оповестили его о плачевной участи древней столицы и приближении французских разъездов к Клину.
В результате добираться до Кутузова флигель-адъютанту пришлось окружными путями через Дмитров, Троицу, Покров, Коломну, Каширу и Серпухов.
В Серпухове Чернышев узнал, что армия стоит на старой Калужской дороге, у Красной Пахры, куда он и прибыл 8 сентября — «с великим трудом, не находя нигде почтовых лошадей, с опасностями от шатавшихся повсюду шаек французских мародеров».
Найдя М.И. Кутузова, согласно повелению императора Александра, Чернышев прочитал ему привезенные им из Санкт-Петербурга бумаги. Выслушав его, фельдмаршал сказал, что совершенно разделяет мнение Его Величества, сознается в пользе и выгодах, «могущих воспоследовать от операционного плана», но что, к сожалению, за два дня перед тем, то есть 6-го числа, им было послано адмиралу П.В. Чичагову повеление, не во всем сходное с предполагаемыми в плане действиями.
В повелении этом М.И. Кутузов приказывал Чичагову, оставя генерала Тормасова с армией для прикрытия Волыни, следовать с Дунайской армией через Мозырь и Рогачев на Могилев — для сближения с главными силами и «угрожения неприятелю в тыл».
Чернышев ответил князю М.И. Кутузову, что так не получится отрезать корпуса князя Шварценберга и генерала Ренье от главной армии Наполеона и Минской губернии, нельзя предупредить их в занятии важных пунктов (Минска, Несвижа и Борисова) и вообще большой Смоленской дороги — практически единственной линии сообщений противника.
— Армия Тормасова, — добавил Чернышев, — оставаясь совершенно отдельной, не только не может нанести решительного удара князю Шварценбергу и Ренье и принудить их к бездействию, но даже по нынешнему ее расположению не будет в состоянии воспрепятствовать им в движении на Минск и далее, где, соединясь с Макдональдом, Удино и Виктором, они могут сосредоточить значительные силы между Вильно, Минском и Борисовым. И у наших армий уже не будет возможности ни отрезать, ни совершенно лишить главную неприятельскую армию всех ее сообщений и подкреплений. Дунайская армия принесет гораздо больше пользы, если двинется в тыл неприятеля по местам, назначенным государем.
С должным уважением представляя фельдмаршалу свое мнение, Чернышев повторил, что император Александр совершенно оставляет всё «на произвол его».
На это Михаил Илларионович ответил:
— Вижу неоспоримую пользу плана, однако же предварительно надобно мне переговорить с Беннигсеном.
После этого он велел Чернышеву перевести для своего начальника штаба ганноверца Беннигсена (тот писал свои записки и вел переписку на французском языке, а по-русски понимал плохо) привезенные бумаги, что ночью и было исполнено.
На следующее утро фельдмаршал, призвав Л.Л. Беннигсена и П.П. Коновницына, приказал Чернышеву прочитать сделанный им перевод. Беннигсен был совершенно согласен с планом, и Кутузов решил тотчас привести его в исполнение, без малейшей перемены. Он приказал Чернышеву быть готовым ехать к Чичагову и Тормасову, и выразил надежду, что «по важности поручения» Чернышев ускорит езду и доберется до Дунайской армии через три или четыре дня после курьера, отправленного к адмиралу 6-го числа, и что до тех пор, вероятно, Чичагов еще не успеет произвести никакого большого движения, противоречащего новому плану.
Что касается выставления чисел на повелениях, то Кутузов прибавил к каждому из них по пять суток, желая тем заменить время, невольно утраченное Чернышевым дорогой из Санкт-Петербурга до Красной Пахры. При этом фельдмаршал словесно приказал Чернышеву объявить Чичагову «не очень стесняться выставленными числами».
Отправляя Чернышева на Волынь, М.И. Кутузов написал императору Александру:
«Я оставил план сей, объясненный мне подробно Чернышевым, в полной его силе. Сказать должно, что отдаленные диверсии от главного действия войны не могут иметь над нею такого влияния, как ближние; для того, если бы случились препятствия в подробном исполнении плана, данного адмиралу Чичагову, то в таком случае все, однако же, не должен он потерять из вида перейти на неприятельскую операционную линию, или соображаясь с армией графа Витгенштейна, или сколь можно скорее приблизиться к окрестностям Могилева; сим заботливее сделается положение главных неприятельских сил, и тем скорее вынужденным он будет оставить сердце России. Так как Чернышев на пути своем встречал частые остановки и должен был делать большие объезды, то все числа месяца, назначенные в плане для движений и действий войск поставлены пятью днями вперед, о истолковании чего поручил я особенно полковнику Чернышеву».
Как видим, Александр Иванович «исполнил совершенно» возложенные на него императором поручения, и он немедленно отправился к адмиралу П.В. Чичагову — «для сообщения ему тех нужных предписаний, исполнение коих с его стороны наивяще долженствовало способствовать достижению предположенной цели».
Тут необходимо сделать кое-какие пояснения.
Дело в том, что после оставления Наполеоном Москвы М.И. Кутузов с упорством, достойным лучшего применения, придерживал свои основные силы и старался не втягивать их в бой с остатками Великой армии.
Позднее, у реки Березины, Кутузов явно имел возможность преградить путь отступавшему Наполеону. И все! Конец войне, конец Бонапарту! Полное окружение армии Наполеона на реке Березине было неминуемо…
Но при одном условии — если бы деморализованной Великой армии путь преградила армия Чичагова, а с тыла ударили основные силы русских (армия Кутузова).
Карл фон Клаузевиц по этому поводу авторитетно заявляет: «Никогда не встречалось столь благоприятного случая, как этот, чтобы заставить капитулировать целую армию в открытом поле».
К сожалению, ничего подобного не произошло. И, конечно же, очень быстро был найден виновник этого серьезного стратегического просчета. В частности, адмиралу П.В. Чичагову вменяли в вину несколько ошибок, которые якобы позволили Наполеону и его армии избежать гибели. Однако при внимательном рассмотрении можно заметить, что это, мягко говоря, не совсем так.
Что же произошло на самом деле?
Считается, что П.В. Чичагов со своей армией должен был отрезать Наполеону пути отступления при переправе через Березину. При этом в армии Чичагова было только 32 000 (по другим известиям, 27 000) человек.
Одновременно с этим планировалось ударить по остаткам армии Наполеона с севера войсками П.Х. Витгенштейна, ранее прикрывавшими направление на Санкт-Петербург, а с востока — главной армией под командованием М.И. Кутузова. И в связи с этим очень важно отметить тот факт, что у Кутузова в тот момент имелось до 50 000 человек, а у Витгенштейна — около 40 000 человек.
Нетрудно подсчитать, что под общим командованием Кутузова находилось примерно 122 000 человек. Наполеон же, даже присоединив к себе корпуса маршалов Удино и Виктора, имел лишь 40 000 боеспособных солдат и офицеров, а также примерно 35–40 тысяч безоружных отставших и больных, которые уже давно не помогали армии, а только мешали ей.
К сожалению, даже имея такое огромное превосходство в силе, Михаил Илларионович не имел никакого желания вступать в открытый бой с Наполеоном. Действия основной русской армии ограничивались лишь преследованием французов. Преследованием на почтительном расстоянии. Кутузов решил, что пусть теперь «попотеет» адмирал Чичагов, тот самый, как он считал, наглец, что уличил его, Кутузова, в запущенном состоянии Дунайской армии в 1811 году.
Безусловно, это не тема данной книги, но факт остается фактом: Кутузов ненавидел Чичагова за то, что адмирал обнаружил злоупотребления князя во время командования Дунайской армией, и он сделал все, чтобы «подставить» его. Во всяком случае, когда П.В. Чичагов занял Минск, а потом Борисов, никаких главных сил русской армии он так и не дождался. Более того, как потом выяснилось, Кутузов остановил марш и в течение нескольких дней не двигался с места, и он практически перестал даже координировать действия групп охвата!
В результате корпус маршала Удино выбил авангард Чичагова из Борисова, и для Наполеона вновь открылся путь к спасению.
При этом сам Кутузов находился на большом удалении от Березины и активных действий не предпринимал. Более того, мягко скажем, «странные» приказы Михаила Илларионовича вынудили и генерала Витгенштейна прекратить всякую активность.
К сожалению, имея всего около 30 000 человек под ружьем, адмирал Чичагов просто физически не мог ни остановить Наполеона на всех пунктах по течению Березины, ни противостоять ему в каком-то одном пункте.
Пассивность главнокомандующего русскими войсками М.И. Кутузова послужила почвой для многих вопросов и нареканий уже в то время, вызывая возмущение россиян и удивление французов. Например, генерал Арман де Коленкур потом так выражал свое изумление алогичными действиями русских: «Мы никак не могли понять маневра Кутузова. Мы знали, что он находится в трех-четырех переходах от нас…»
Чем же руководствовался при этом М.И. Кутузов?
Карл фон Клаузевиц оценивает его мотивацию следующим образом: «Мы не станем отрицать, что личное опасение понести вновь сильное поражение от Наполеона являлось одним из главных мотивов его деятельности».
Пока П.В. Чичагов сражался на Березине с превосходящими силами Наполеона, Кутузов с главной армией находился далеко позади, простояв несколько суток в Копысе (в 150–160 км от места переправы). А в это время Чичагов, дезорганизованный ложными сведениями, по сути, оказался брошенным на произвол судьбы.
Итак, мы видим, что мстительный Кутузов доходил до того, что помечал свои приказы Чичагову задним числом, так что адмирал, получая противоречивые приказы, помеченные разными датами, вообще ничего не мог понять.
Умышленно введенный в заблуждение Чичагов мог сколько угодно ругаться на курьеров, доставлявших ему приказы, которые уже невозможно было выполнить. Курьеры ни в чем не были виноваты. Виноват был Кутузов, чьи неправильно датированные приказы «выбивали из-под ног Чичагова всякую почву».
И все это, к сожалению, делалось исключительно ради того, чтобы переложить всю полноту ответственности за неожиданное спасение Наполеона на адмирала Чичагова.
А уж в этом Михаил Илларионович был известным мастером. И он, конечно же, написал императору Александру, что граф Чичагов совершил массу ошибок, что он «зачем-то» переправил часть своих войск на левый берег Березины и расположил главную свою квартиру в Борисове, что, пока неприятель строил мосты, он не атаковал его «большими массами, а довольствовался действием во весь день 16 ноября двумя пушками и стрелками, через что не только не удержал ретираду неприятеля, но еще и сам имел весьма чувствительный урон».
Михаил Илларионович писал так, словно перед Чичаговым никого нет: иди куда хочешь, а он почему-то не идет. Словно Наполеон вообще не предпринимал никаких усилий обмануть русских с переправой, словно и не оборонялся никто у наведенных через Березину мостов.
Как бы то ни было, Наполеон ушел, а «козлом отпущения» был сделан адмирал П.В. Чичагов. М.И. Кутузов припомнил Чичагову его разоблачения в Дунайской армии и прямо обвинил адмирала в неудаче.
И вот теперь, когда нам более понятны «трюки» Кутузова с выставлением неправильных чисел на приказах, мы можем лучше разобраться в том, что испытывал невольно оказавшийся в этой «игре» Чернышев. На самом деле, Кутузов посылал к Чичагову не только его, и всем посыльным он советовал «не очень стесняться выставленными числами».
10 сентября 1812 года Чернышев составил донесение императору Александру о своей поездке в главную квартиру М.И. Кутузова в Красной Пахре. Вот оно:
«Всемилостивейший государь!
На дороге узнал я, что армии под начальством князя Кутузова отступили от Можайска к Москве. Предполагая однако же, что непременно еще воспоследует большое сражение впереди сей столицы, поспешал я как можно скорее к главной квартире. По приезду моему в Тверь рано поутру 4-го числа сего месяца, совершенная безызвестность в сем городе о движениях армий принудила меня следовать по дороге к Москве с весьма большою осторожностию. Когда я проехал Клин, сильное зарево и испуганные бегущие жители известили меня о плачевной участи древней столицы и о приближении французских партий. Тогда принял я влево по проселочным дорогам (по собственным своим соображениям, поелику никто нигде не знал ничего положительного о армии нашей) и направился на Дмитров, Троицу, Киржач, Покров, Хотеичи, Коломну, Каширу и Серпухов. В сем последнем городе узнал я, наконец, что армия находится в Красной Пахре, селе в 16 верстах от Подольска по Калужской дороге, куда я с великим трудом и большими опасностями от повсюду бродящих партий и мародеров французской армии прибыл благополучно 8-го числа.
Тут вручил я исправно светлейшему князю все пакеты, мне порученные, и вследствие повеления Вашего Императорского Величества испросил у господина фельдмаршала дозволение прочесть ему бумаги, мною привезенные. Князь, выслушав все оное со вниманием, сказал мне, что он совершенно признается в пользе и в выгоде, могущих воспоследовать от исполнения сего важного и общего операционного плана, но что, к сожалению, 6-го числа сего месяца было от него послано предписание генералу Чичагову, немного не сходственное с предполагаемым действием».
Далее Чернышев доложил императору о том, что ему приказали сделать «подробный и полный экстракт на французском языке содержанию всех бумаг» для генерала Беннигсена, а также о том, что Кутузов в своих повелениях прибавил к каждой дате пять суток.
Далее он сообщил, что теперь направляется искать Чичагова и Тормасова, надеясь найти их вместе близ Луцка.
В завершение своего донесения Чернышев писал:
Поделиться книгой: