Помоги проекту - поделись книгой:
— На предварительном допросе вы заявили, что господин Убри попросил вас предоставить некоторые необходимые ему сведения. Вы сказали, что у вас возникли проблемы с получением доступа к этой информации, но господин Убри настаивал, и вы пообещали ему, что примерно через пятнадцать дней передадите ему то, о чем он вас просил.
— Да, я передал ему кое-какие сведения весьма невысокого значения. Я пятнадцать дней составлял так называемое положение дел с военными округами Франции и подготовил приблизительные данные о количестве войск, находившихся там. Это можно было сделать только приблизительно.
Рассказывая о своей деятельности, Мишель постоянно противоречил сам себе в суммах, которые он получил от господина Убри:
— Я сказал, что мне нужны две тысячи франков, но я помню, что получил только сто экю серебром, а также банкноту в тысячу франков.
— В 1807 году была объявлена война. Господин Убри уехал с информацией, которую вы ему передали. Каковы были последствия?
— Я просидел четыре года, не передавая никому никаких сведений. Я не доставлял господину Убри ни одного отчета, ни одной записки. Я не имел никаких контактов с господином Убри после его отъезда.
Затем Мишель признался, что передал информацию господину Нессельроде, при этом снова преуменьшив ее важность. Он сказал, что после перехода на другую работу, ему стал нужен информатор.
— Я передал информацию, я не отрицаю этого. В бюро передвижения войск имелся буклет, но он не был секретным. Буклет содержал все названия полков. Мы все знаем, сколько батальонов составляет полк, сколько рот, офицеров, сержантов и так далее. Я не дал господину Нессельроде ни одной официальной копии, которая могла бы считаться секретной. Эта работа была сделана мной и только мной. Не стану отрицать, что в последнее время я запрашивал сведения у Саже. Он дал мне номера полков, но без их численности.
— Как долго вы были в отношениях с господином Нессельроде?
— Все время его пребывания в Париже.
— Сколько времени?
— Примерно два с половиной или три года.
— Каждые четыре-пять месяцев он вам передавал от четырехсот до пятисот франков?
— Я не заключал никаких соглашений с этими господами, я действовал добровольно.
— Однако на предварительном допросе вы признали, что господин Нессельроде давал вам за ваши услуги около пятисот франков каждые четыре-пять месяцев.
— Признаю это, но я никогда ни о чем его не просил. Я виделся с ним только через длинные промежутки времени. То, что я передавал господину Нессельроде, не было официальной информацией.
— Вы получали четыреста или пяться франков каждые четыре или пять месяцев, то есть вы получали платежи из России?
— У меня не было такого намерения, я не действовал преступно.
— Но, к сожалению, все это против вас. Когда вы верны своей родине, вы не выдаете ее государственные тайны.
Затем последовал вопрос о сотрудничестве с господином Крафтом, секретарем российского посольства:
— Он попросил вас продолжать с ним те же отношения, что были у вас с господином Нессельроде?
Мишель ответил утвердительно и признал, что именно вместе с господином Крафтом он использовал Луи Сальмона, служащего управления смотров, для получения информации. При этом Мишель признал, что работал и на полковника Чернышева. На вопрос председателя суда о сумме, которую он получил от обоих, подсудимый ответил:
— В сумме не более двадцати тысяч франков.
Он также признал, что познакомился с полковником Чернышевым через господина Вюстингера, служившего швейцаром при русском посольстве и бывшего «почтовым ящиком» для связи с русскими агентами.
— Господин Чернышев давал вам поручение попытаться подкупить кого-нибудь из служащих управления передвижения войск, чтобы узнать состав войск, стоявших в Германии?
— Да, господин председатель.
— И вы получили право предложить сорок тысяч франков за подкуп начальника этой конторы?
— Да, господин председатель.
— Почему вы не попытались сделать это?
— Это исключительно на моей совести. Вот тогда бы я перестал быть французом.
— Такая сумма, которую вам предлагали, предполагает, что вам очень доверяли.
— Любой другой принял бы ее.
Мишель признал, что использовал Луи Саже, служащего управления передвижения войск Военного министерства. Также он признал, что передал господину Крафту данные по состоянию артиллерии, предоставленные Луи Сальмоном, служащим управления смотров. Он также признал, что в октябре 1811 года передал сделанную Салмоном копию ведомости всех военных корпусов с разделением по родам войск. А в декабре 1811 года, как признал Мишель, он предоставил русским агентам общее состояние армии в Германии с разделением на два корпуса. А 15 февраля он передал господину Крафту записную книжку, содержавшую состав первых трех армейских корпусов, составленных в преддверии Русской кампании. И каждый раз Мишель подчеркивал в свою защиту, что данные там были вымышленными.
Также Мишель признал, что Мозес раз в две недели давал ему данные, которые ему поручали носить к переплетчику Жане, на улицу Сен-Жак, чтобы переплетать данные для передачи императору. Это была так называемая «Краткая ведомость» — сводка о численности и дислокации французских вооруженных сил, которая составлялась в одном экземпляре и предназначалась лично Наполеону. Ее-то и ходил переплетать Мозес. Сам он сказал суду следующее:
— Я передал информацию господину Мишелю, потому что он говорил, что у него родственник служит в армии, и ему необходимо знать, жив он или мертв.
Председатель суда переспросил его:
— Вы присутствовали при операциях Мишеля?
— Нет.
— Как долго он держал у себя эти данные?
— Примерно полчаса, три четверти часа. Я умолял его поторопиться, потому что он мог скомпрометировать меня.
— И каждый раз и при каждом сообщении Мишель давал вам пять-шесть франков?
— В те времена это были шестифранковые экю, которые стоили сто шестнадцать су. Но я ему сразу сказал, что передаю ему данные не ради того, чтобы вытягивать из него деньги, а потому, что понимаю, что он переживает за своего близкого человека. Я в этом не видел ничего плохого.
На допросе свидетелей были заслушаны Жерар (начальник отдела Военного министерства) и Мурье (служащий в Военном министерстве), а также Пьер-Этьенн Жане (книготорговец и переплетчик с улицы Сен-Жак).
Как выяснилось, Мозес даже толком не умел читать, и он действительно думал, что дает Мишелю возможность получить информацию о служившем в армии родственнике, который якобы мог оставить ему большое наследство.
Луи-Франсуа-Александр Сальмон, работавший в управлении смотров, показал, что сотрудничал с Мишелем три года.
Председатель суда спросил у него:
— Что вы получили от Мишеля?
На это Сальмон ответил:
— Он давал мне иногда сорок франков, иногда — шестьдесят, а один раз дал сто франков.
Луи Саже из управления передвижения войск рассказал, что Мишель просил у него данные, чтобы информировать некоего поставщика обмундирования Дельпона, с которым он якобы сотрудничал. Но выяснилось, что никакого Дельпона не существовало, то есть его Мишель просто выдумал.
Приговор суда по «делу Мишеля»
По итогам этого судебного процесса был осужден только Мишель. И хотя генеральный прокурор был убежден в виновности Саже и Сальмона, присяжные их оправдали, поверив в манипуляции со стороны Мишеля.
Начальник отдела в Военном министерстве Жерар, когда его спросили, рекомендовал ли он своим сотрудникам сохранять тайну во всем, что связано с их работой, ответил:
— Да, я лично делал им внушения, особенно в первый день нового года, когда собирал всех. Я говорил им, что работа, которая на них возложена, требует величайшей осмотрительности. Я говорил, что молчание — первая и самая священная их обязанность.
Довольно шумный судебный процесс, совершенно очевидно, был необходим Наполеону в качестве одного из доказательств «черных замыслов» России и оправдания своего окончательного разрыва с ней.
Приговоренный к смертной казни Мишель был казнен 1 мая 1812 года.
Удивительно, но среди материалов, относящихся к этому делу, хранящихся в Национальном архиве, не найдено ничего, что указывало бы на то, каким образом он был казнен. В результате одни говорят, что его гильотинировали, другие — что расстреляли. Ни тому, ни другому нет доказательств.
Освобожденные Луи Саже и Луи-Франсуа-Александр Сальмон 5 мая вновь были заключены в тюрьму в качестве «государственных преступников», а эта формула позволяла в годы Первой империи содержать человека в заключении без суда неограниченное время. То есть, получается, что они добились оправдательного приговора от присяжных заседателей, но ни в чем не убедили наполеоновский режим. И они содержались под стражей аж до 1814 года, и сделало их свободными только вступление союзных войск в Париж. Уже при Реставрации они оба обращались в Военное министерство с просьбой о финансовой помощи.
А вот следов Жана-Николя Мозеса по прозвищу Мирабо архивы вообще не сохранили.
Австрийца Жана Вюстингера, швейцара при русском посольстве, как известно, отпустили, но также ненадолго. На суде он выступал в качестве свидетеля. По одним данным, отправить его в Вену князь А.Б. Куракин не успел — в день казни Мишеля Вюстингера арестовали. Куракину пришлось заявить герцогу де Бассано решительный протест, но тот переадресовал его к министру полиции. Савари же, в свою очередь, ответил, что причина ареста Вюстингера — это государственная тайна.
Что с ним стало, неизвестно, но есть предположение, что иностранца Вюстингера в конечном итоге выдворили из Франции.
На суде также прозвучало имя Карла Васильевича Нессельроде, принявшего в свое время активное участие в создании разведывательной сети в Париже. В дальнейшем этот человек станет весьма влиятельным (он будет министром иностранных дел и канцлером Российской империи), а тогда, в 1812 году, это обстоятельство фактически перечеркнуло возможность каких-либо переговоров между Францией и Россией, поскольку их начало долгое время связывали с приездом К.В. Нессельроде в Париж с соответствующими полномочиями от русского императора.
Между тем князь А.Б. Куракин и сотрудники русского посольства продолжали действовать достаточно активно. В специальном бюллетене, подготовленном французскими агентами для герцога де Бассано, отмечалось, что в последнее время заметно активизировались контакты между посольствами России и Соединенных Штатов Америки, что Куракин и Джоэл Барлоу, американский посол во Франции, часто беседуют наедине, и что русский посол передал американскому коллеге письмо, адресованное Андрею Яковлевичу Дашкову, русскому послу при Конгрессе США.
Продолжали часто видеть в посольстве и «русского грека» Зафирова, а также князя Николая Никитича Демидова.
В специальном бюллетене также сообщалось, что А.Б. Куракин «ускорил свои приготовления к отъезду», и что «уже упаковано столовое серебро», для чего специально даже приглашался ювелир Жан-Батист Одио.
Что это было на самом деле
Все, что было изложено выше касательно «дела Мишеля», — это французская версия.
Отметим, что полковнику Чернышеву шел в то время только 26-й год. Добавим также, что ему удалось войти в доверие еще и к директору топографической канцелярии Наполеона, готовившей для императорской армии военные карты. Конечно же, столь активная деятельность русского офицера (по сути, осторожного резидента) не могла оставаться незамеченной французской контрразведкой и полицией. За Чернышевым установили постоянное наблюдение, которое он, конечно же, заметил. Арестовать его не смели — он считался дипломатом. Но могли устроить любую провокацию, например, просто взять и убить где-то на улице. Говорят даже о том, что надо бежать, Чернышеву якобы сообщила влюбленная в него Полина Фурес, бывшая любовница Наполеона…
Как бы то ни было, всю ночь перед отъездом из Парижа Александр Иванович жег в камине бумаги, способные хоть как-то скомпрометировать его, а поутру он поспешно отбыл в Санкт-Петербург.
И вот тут произошло самое странное. Бегство якобы было столь стремительным, что Чернышев не успел проверить, не завалилась ли куда какая-нибудь случайная бумажка. А она завалилась: во время обыска в квартире русского разведчика французская полиция нашла под ковром ту самую записку от Мишеля.
Якобы в надежде обнаружить что-нибудь компрометирующее, полицейские агенты пересмотрели весь пепел, а затем подняли лежавший у камина ковер. И вот там-то и была найдена собственноручно написанная записка Мишеля, которая, очевидно, попала туда совершенно случайно во время спешного уничтожения Чернышевым своих служебных документов.
И тут же посыпались упреки типа: это грубейшая и непоправимая ошибка русского разведчика, скандальная ситуация, непростительная для разведчика такого уровня и т. д. и т. п. А некоторые историки пошли дальше: Чернышев и не принадлежал вовсе к числу серьезных разведчиков. Ну как, в самом деле, можно было так «подставить» своего самого ценного агента?
А у Жеральда Арбуа читаем: «Сеть посольства в Париже была ликвидирована в феврале 1812 года из-за неловкости Чернышева».
А вот авторы книги «Элита русской разведки» уверены, что Чернышев, проживая в Париже и налаживая шпионскую сеть, использовал «старых» информаторов, и примерно с весны 1811 года у Наполеона «не было сомнений в характере деятельности Чернышева». Но время открытого международного скандала тогда еще не пришло, и русского шпиона в феврале 1812 года не только не арестовали, но и под благовидным предлогом удалили из Франции. А потом сделали все, чтобы представить мировой общественности очевидные доказательства его вины, и тем самым иметь еще один предлог к разрыву с «нечестной союзницей».
Это выглядит невероятно, но, согласно французской версии, при обыске на квартире Чернышева под ковром рядом с камином обнаружили абсолютно целую записку, в которой содержалось всё необходимое для разоблачения русского шпиона, в том числе и подпись в виде буквы «М». Эта буква плюс еще каллиграфический почерк автора! Не хватало только его фотографии и паспорта… Врочем, их в те времена еще не существовало. Но вот почерк Мишеля якобы был лучшим во всем его ведомстве, и найти его обладателя оказалось несложно.
Потрясающий успех французской контрразведки!
На следствии и суде Мишель во всем сознался, но при этом он старался представить себя невинной жертвой искусителей и в первую очередь Чернышева, который «ловко его завлекал всевозможными средствами» и не только принимал его в любое время у себя, но и посещал его, не брезгуя его скромным жилищем.
Процесс над Мишелем и его подручными сделали, конечно же, открытым. Предатель поплатился за измену головой.
Авторы книги «Элита русской разведки» пишут: «Большой резонанс скандал, по мнению его организаторов, получал, когда у позорного столба оказывался личный посланник императора России, на которого тем самым также бросалась тень». По словам прокурора, за спиной соблазненного чиновника постоянно стоял Чернышев, которого он назвал «самым нескромным, самым предприимчивым из дипломатов».
Из французской версии следует, что гибель Мишеля находилась исключительно на совести Чернышева.
Но так ли это было на самом деле?
На наш взгляд, найденная записка была явной фальшивкой, провокацией французской тайной полиции. И никакой оплошности опытного русского резидента не было и в помине. А до наполеоновского вторжения в пределы России оставались считанные месяцы…
Кстати, оригинал этой пресловутой записки, на которую все ссылаются, обнаружить не удалось. И складывается впечатление, что не только историки, но и современники тех событий излишне много внимания уделяли и уделяют истории с ее обнаружением в особняке д’Анвер.
Скорее всего, эту поистине детективную деталь запустил в дипломатические круги Юг-Бернар Маре, герцог де Бассано, дабы не раскрывать факт длительного наблюдения французских агентов за Чернышевым и русским посольством.
Доказательств этому нет и быть не может. Но вот как тогда быть с такой нестыковкой? В исторической литературе широко бытует мнение о том, что Чернышев покинул Париж 14 февраля по старому стилю (26 февраля по новому стилю). И якобы вечером того же дня, либо утром следующего дня, агенты Пакье устроили в особняке д’Анвер тщательный обыск, в ходе которого и была обнаружена злополучная записка. Однако Чернышев не мог покинуть Париж ни 14 (26), ни 15 (27) февраля хотя бы потому, что 17 (28) февраля у него была аудиенция у Наполеона, на которой император французов в течение трех с половиной часов снова говорил о возможности урегулирования спорных вопросов между двумя державами, стараясь закрепить и усилить то впечатление, которое пытался произвести на Чернышева (а через него и на Александра I) двумя днями ранее.
Несерьезный разведчик?
В официальной ноте, продиктованной самим Наполеоном своему министру иностранных дел герцогу де Бассано для передачи русскому послу в Париже князю А.Б. Куракину, в связи с «делом Мишеля» говорилось:
«Его Величество чрезвычайно огорчен поведением графа Чернышева; он с изумлением узнал, что человек, с которым он всегда хорошо обращался и который был в Париже не в качестве политического агента, а как адъютант русского императора, аккредитованный при Его Величестве собственноручным письмом русского государя, а потому пользовавшийся большим доверием, чем посол, воспользовался своим высоким положением и во зло употребил то, что считается наиболее святым в глазах всех людей. Его Величество льстит себя надеждою, что император Александр будет также огорчен поведением Чернышева и признает, что последний играл роль агента подкупа, одинаково осуждаемого международным правом и правилами чести. Его Величество жалуется, что под титулом, вызывавшим особое доверие, приставили к нему шпиона и при том во время мира, а это дозволительно только относительно врага и во время войны. Он жалуется, что шпионом был выбран не человек, принадлежащий к низшему сословию общества, а лицо, близко стоящее к своему государю».
Наполеон был весьма раздражен раскрывшимся фактом шпионажа. Министр иностранных дел герцог Бассано написал 3 марта 1812 года очень ядовитое письмо русскому послу князю Куракину:
«Я слишком хорошо знаю, господин посол, чувство чести, которое вас отличало в течение всей вашей долгой карьеры <…> Его Величество только что дал графу Чернышеву доказательство своего доверия, имея с ним долгую и непосредственную беседу; император был тогда далек от мысли, что он разговаривает с шпионом и с агентом по подкупу».
Из приведенного выше текста видно, что Наполеон, конечно, сильно лицемерил, ибо было общеизвестно, что он хорошо знал цену разведке, сам охотно пользовался ее услугами, лично организовывал и направлял ее деятельность, в том числе и против России.
Поделиться книгой: