Помоги проекту - поделись книгой:
В.И. Пичета может сколько угодно утверждать, что миссия Чернышева «потерпела полное крушение». Но факт остается фактом: благодаря Александру Ивановичу, русские знали буквально все «о каждом чихе Наполеона». Случалось даже, что копия донесения ложилась на стол русского агента раньше, чем оригинал попадал к вечно занятому императору французов.
Кстати, о передвижениях наполеоновских войск Чернышев узнавал не только из сводок Мишеля. Эти сведения он извлекал и из светских бесед, которые вел на балах с женами французских генералов и маршалов. Прекрасные дамы сетовали на свое одиночество и поругивали высшее начальство, заславшее их мужей в Пруссию, Польшу и еще бог знает куда…
Исходя из этого, Чернышеву не так трудно было выяснить, куда направлялись дивизии Наполеона.
После приезда из Стокгольма Чернышев сразу понял, что во французской столице произошли значительные изменения. Он заметил, что изменился режим работы государственных и военных учреждений, что куда-то исчезли многие его знакомые, особенно военные, в том числе его информаторы, что уже реже устраивались балы и торжественные приемы. Но самое главное и опасное для российского военного представителя заключалось в усилении к нему внимания со стороны тайной полиции, возглавляемой неугомонным Савари.
Тот вообще считал Чернышева самым опасным для Франции шпионом. И если раньше герцог де Ровиго еще сдерживался, следуя строгим указаниям императора о соблюдении для Чернышева режима наибольшего благоприятствования, то теперь он решил, что настала пора «опекать» его, как говорится, по полной программе.
И все же Чернышев продолжал добывать необходимую информацию. В конце 1811 года он уже сообщал в Санкт-Петербург о перебросках новых французских дивизий в восточном направлении, формировании польских частей в Великом герцогстве Варшавском, присоединении ганзейских городов к Французской империи, мобилизации новых призывных контингентов, строительстве крепостей на рубежах рек Одер и Висла. Теперь главная задача Чернышева заключалась в том, чтобы своевременно предупредить свое руководство о завершении сосредоточения наполеоновских войск и их готовности к вторжению. Это можно было выполнить только на основе достоверной информации такого ценного источника, как Мишель.
Записка с инициалом «М»
На самом деле, эта история с Мишелем стоит того, чтобы разобраться в ней во всех деталях.
Быть русским разведчиком в Париже в то время было очень непросто. Люди министра полиции Савари следили за всеми русскими, подозревали чиновников русского посольства, и носились даже слухи, что хотят захватить все бумаги дипломатов. Но более всех подозревали именно Чернышева. Почему? Некоторые историки уверяют, что антипатия герцога де Ровиго к Чернышеву «подогревалась слухами о близости полковника с его женой».
В самый день отъезда Чернышева из Парижа полиция схватила его слугу — саксонца Кундта. Допрашивали привратника дома, в котором он жил, о приметах тех лиц, которые его посещали, произвели обыск в его квартире, якобы нашли клочки каких-то изорванных бумаг. Вслед за этим полиция схватила привратника посольского дома, австрийского подданного Вустингера, не предупредив предварительно даже князя А.Б. Куракина.
На все требования последнего, чтобы возвратили привратника и объяснили причины его задержания, герцог де Бассано сначала ему отвечал, что это дело его не касается, что он ничего о нем не знает, и производство его находится в руках министра полиции. Потом сам Савари обещал навести справки и только месяц спустя ответил уклончивым письмом, говоря, что не может сообщить сведения прежде, нежели суд постановит решение по этому делу, так как, к великому прискорбию его, пришлось бы говорить об участии в нем таких лиц, как флигель-адъютант русского императора Чернышев, что кажется ему, министру, совершенно невероятным. Поэтому к делу было применено «особое следствие», и носились слухи, что множество лиц оказались к этому причастными. Но обнародованный, наконец-то, обвинительный акт говорил против одного лишь чиновника военного ведомства Мишеля, который и был приговорен потом судом к смертной казни.
Мишель прямо обвинялся в том, что тайно сообщал России сведения о военных распоряжениях французского правительства и «доставлял этой державе способы предпринять войну против Франции».
Князь А.Б. Куракин составил объяснение, обратив особенное внимание на эти слова, и, прочитав его, герцог де Бассано изъявил желание, чтобы оно было обнародовано в правительственной газете. Уклоняясь от подробных объяснений, не сообщая точных сведений, герцог говорил, что слова обвинительного акта не относятся к настоящему времени. Якобы они относятся к тому времени, когда во главе русского посольства стоял Петр Яковлевич Убри, и когда готовилась коалиция европейских держав против Франции, и что обнародовать объяснение князя Куракина он считает неудобным, потому что в этом деле замешаны Убри, Нессельроде и Чернышев.
Герцог де Бассано говорил:
— Я готов испросить дозволение у императора напечатать ваше объяснение, но тогда бы пришлось напечатать и все документы, относящиеся к этому делу, чего именно не хотел император. И они не были обнародованы в официальном «Мониторе» потому, что могли быть неприятны как для вашего государя, так и для вашего посольства. Но обнародование этих документов повело бы еще к большим для вас неприятностям, потому что я должен бы был тогда заявить вам протест на действия некоторых членов вашего посольства и потребовать его удовлетворения.
— Но в чем же вы нас обвиняете? — ответил ему князь Куракин. — Не употребляете ли вы точно таких же средств, чтобы узнать то, что вам нужно знать? На что, например, употребляются те суммы, что стоят в ваших бюджетах под рубрикой тайных расходов министерства иностранных дел?
И все же А.Б. Куракин решил не настаивать на своем требовании, потому что действительно это было не «comme il faut» в условиях, когда он ждал разрешения российского кабинета на начало новых переговоров.
Со своей стороны министр полиции Савари потом в своих «Мемуарах» подробно рассказал, как под его руководством подведомственные ему агенты следили за действиями Чернышева. Они проникли в его квартиру в особняке д’Анвер, что на улице Тэбу, обшарили там все углы и якобы отыскали не уничтоженную записку, помеченную инициалом «М», в которой кто-то назначал кому-то встречу в саду на улице Варенн, рядом с одним из зданий русского посольства. В записке также говорилось, что ее автор готов продать что-то, если это окажется интересным.
В журнале «Мировое обозрение» (La Revue mondiale), вышедшем в год 100-летия описываемых событий, Жан Фино рассказывает об этом так:
«Министр полиции Савари, герцог де Ровиго, один бросал вызов Чернышеву. Этот молодой человек, которого он считал непоседливым, любопытным, нескромным, настоящей ищейкой, этот русский, которого он обвинял в том, что тот повсюду совал свой нос, стал его врагом номер один».
А у современного историка Жеральда Арбуа читаем:
«Сеть посольства в Париже была ликвидирована в феврале 1812 года из-за неловкости Чернышева. Перед возвращением в Санкт-Петербург адъютант, как обычно, сжег все компрометирующие документы, которые он не мог забрать с собой. Однако, когда парижская полиция произвела обыск у него дома, выяснилось, что сожжение уничтожило не все доказательства его причастности к шпионажу».
Из содержимого записки был сделан вывод, что некто, служивший в военном министерстве, готов доставить Чернышеву какие-то сведения.
Кстати, оригинала этой записки не существует. И складывается впечатление, что не только историки, но и современники тех событий излишне много внимания уделяли и уделяют истории с ее обнаружением в особняке д’Анвер. Но делается это, понятное дело, не случайно. Скорее всего, эту «детективную деталь» запустил в дипломатические круги Юг-Бернар Маре, герцог де Бассано, дабы не раскрывать факт не совсем законного длительного наблюдения французских агентов за Чернышевым и русским посольством.
Провал «группы Мишеля»
В исторической литературе широко бытует мнение о том, что Чернышев покинул Париж уже 26 февраля, и вечером того же дня, либо утром 27-го, агенты Пакье устроили в его комнатах в особняке д’Анвер тщательный обыск, в ходе которого была обнаружена злополучная записка.
То есть речь идет о 14 февраля по старому стилю или 26 февраля по новому стилю. Однако Чернышев не мог покинуть Париж ни 26-го, ни 27 февраля хотя бы потому, что 28-го у него была аудиенция у Наполеона. В течение трех с половиной часов Наполеон снова говорил о возможности урегулирования спорных вопросов между двумя державами, стараясь закрепить и усилить то впечатление, которое пытался произвести на Чернышева (а через него и на Александра I) двумя днями ранее.
Судя по тому, что арест камердинера Чернышева Жана Кундта, по прозвищу Саксонец, произошел 28 февраля, отъезд русского офицера мог состояться вечером того же дня, сразу после чего и был произведен обыск, в ходе которого якобы и была обнаружена записка, помеченная инициалом «М».
1 марта полиция установила, что единственным чиновником из числа персонала обоих военных ведомств, чья фамилия начинается с инициала «М», и который мог быть так или иначе связан с утечкой документов, являлся Мишель, состоявший в бюро обмундирования и имевший «двусмысленную репутацию». А еще он на свою беду имел лучший, поистине уникальный почерк среди чиновников обоих министерств, поэтому не составило большого труда определить, что именно он и есть автор злополучной записки.
Историк Жеральд Арбуа констатирует:
«Расшифровка инициала “М” легко указала на Мишеля. После этого раскрыть оставшуюся часть сети не составило труда».
Естественно, Мишель был немедленно арестован. И, естественно, Савари потребовал, не мешкая, выявить всех, кто, работая в военных ведомствах, мог бы поставлять секретные данные о Великой армии.
В тот же день, 1 марта, был арестован и Жан Вюстингер, служивший швейцаром при русском посольстве. К вечеру герцог де Ровиго, имея на руках уже достаточно сведений о деятельности Чернышева, поспешил составить доклад для императора. Не преминул министр полиции уведомить и герцога де Бассано.
В его докладе говорилось о том, что по его, Савари, приказу был арестован Жан Вюстингер, связанный с Мишелем Мишелем, чиновником из министерства военной администрации, которым руководил Жан-Жерар Лакюэ, граф де Сессак. И этот самый Мишель, как совершенно точно установлено, передавал Чернышеву секретные документы; причем встречи Мишеля и Чернышева происходили не где-нибудь, а рядом или в самом здании русского посольства.
Русский посол князь А.Б. Куракин давно наблюдал за бешеной активностью Чернышева, и делал он это с явным неодобрением. Слухи о шпионаже, центром которого было русское посольство, стали циркулировать по Парижу уже в феврале месяце. Сразу после исчезновения Вюстингера, зная или догадываясь, что именно с ним произошло, князь Куракин, как уже говорилось, обратился к герцогу де Бассано с настоятельной просьбой дать разъяснения.
Французский министр иностранных дел подготовил на это обращение чрезвычайно резкий ответ, который должен был задеть не только А.Б. Куракина, но и самого русского императора, позволяющего близким к его престолу лицам заниматься шпионажем. Но Наполеон этот текст не одобрил, и герцогу де Бассано пришлось подготовить и отправить князю Куракину другой ответ, значительно более краткий и сдержанный.
2 марта Наполеон распорядился, чтобы министр иностранных дел Франции в тот же день отправил курьера к французскому послу в России генералу Лористону с указанием, чтобы тот не вступал в обсуждения по поводу «дела Чернышева». Император прямо указывал, что он не заинтересован в скандале, пока его войска не разместятся на Одере и Висле.
Между тем французская полиция продолжила работу по выявлению русской разведывательной сети в Париже. После допросов арестованных (Мишеля и его жены, Луи Саже и его сожительницы, Кундта, Вюстингера), после сличения почерков были произведены аресты Луи-Франсуа-Александра Сальмона, Жана-Николя Мозеса по прозвищу Мирабо, а также, как в дальнейшем было установлено, не причастных к делу Жана-Анри Конза и работника министерства военной администрации Мореля. При этом последний, арестованный 5 марта и препровожденный в тюрьму, тут же пустился в бесконечные упоминания своей матери и маленьких детей.
Все они, за исключением Вюстингера, были французами.
Секретаря посольства Крафта, который был напрямую связан с «группой Мишеля», князь А.Б. Куракин поспешил отправить в Вену.
Но французская полиция не успокоилась и установила, что в последние дни в русское посольство несколько раз заходил некий грек Зафиров, который, по словам французских полицейских агентов, «пользовался репутацией интригана». В отношении его сообщалось, что он говорит на нескольких языках и много ездит по миру. Во время нахождения русского флота в Средиземном море, этот самый Зафиров сел на судно и сошел на берег в Мессине. Выполнив секретную миссию по поручению русского консула, он получил возможность натурализоваться в России. А теперь, находясь в Париже, Зафиров занимался «отнюдь не коммерцией, кашемировыми шалями и товарами из Леванта, но беспрестанно сновал и сносился чаще всего с русским посольством», выполняя секретные миссии.
Сообщалось и еще об одном человеке, постоянно входившем и выходившем из посольства — Д.М. Кологривове, жившем на улице Прованс, дом 16. Кологривов все время совещался с князем А.Б. Куракиным или с кем-нибудь из его секретарей, и вместе с ними что-то писал. Агенты герцога де Бассано обратили также особое внимание на некоего барона Перпуше, который был близок к прусскому послу в Париже генералу Фридриху-Вильгельму-Людвигу Круземарку и в то же время постоянно общался с сотрудниками русского посольства. В свое время этот барон состоял адъютантом при фельдмаршале Блюхере, а в сражении при Йене участвовал в качестве офицера Генерального штаба.
Позже всех, скорее всего 16 марта, был арестован некто Луи-Огюст Кавёлье, который проживал в том же особняке д’Анвер и был связан с русским полковником. Полиция подозревала, что в июне 1811 года Кавёлье посетил ряд европейских городов (в том числе Мец) с разведывательными целями. Этот самый Кавёлье сообщил, что познакомился с Чернышевым около пяти лет назад в «Комеди Франсез».
Обсуждался также вопрос об аресте барона Пауля-Людвига фон Крюденера, секретаря русского посольства родом из остзейских дворян, в отношении которого также имелись некие «серьезные улики». Он, кстати, и был арестован по приказу Наполеона в Страсбурге, помещен в крепость Оксон, но бежал оттуда 5 декабря 1813 года.
Короче говоря, следствие шло полным ходом, и герцог де Бассано постоянно в самых резких выражениях порицал действия Чернышева. Но Наполеон раз за разом тормозил его активность.
Почему же он делал это?
Без сомнения, Наполеон мог бы остановить Чернышева на пути в Россию, но император не воспользовался этой возможностью и не сделал его деятельность предметом официальных заявлений и переговоров. С другой стороны, он решил воспользоваться разоблачением «группы Мишеля» в пропагандистских целях, чтобы обвинить русских в действиях против Франции, прикрыв тем самым собственные приготовления к нападению на Россию.
Блокада русского посольства
7 марта на стол Рене Савари, герцога де Ровиго, лег отчет, составленный на основе сообщений его агентов, прикрепленных к русскому посольству. В отчете сообщалось, что в течение последних дней в посольстве было намного меньше посетителей, чем это бывало ранее. Составители отчета полагали, что причина этого заключалась в арестах, произведенных в последнее время, и хотя масштабы этих арестов в ведущихся в Париже разговорах были значительно преувеличены, злословие публики дало свои результаты. Что, собственно, и требовалось…
Но дело было не только в так называемом «общественном мнении». Провал «группы Мишеля» резко ухудшил возможности функционирования русского посольства в Париже, прежде всего в плане сбора данных.
На этом фоне в кабинете князя А.Б. Куракина, несмотря ни на что, шла интенсивная работа.
Еще 3 марта герцог де Бассано сообщил Савари, что на запрос Куракина о Вюстингере он «ответил неосведомленностью». Что касается князя Куракина, то, получив подобный ответ от герцога де Бассано, он сразу сообщил об этом в Санкт-Петербург. Тот факт, что в бумагах французского министерства иностранных дел оказалась копия письма Куракина Румянцеву, ясно свидетельствует, что французы, выявляя русских агентов, сами активно занимались шпионажем.
4 марта в ответ на ранее отправленную князем Куракиным просьбу, Савари отказал майору русской службы Парравичини, желавшему прибыть в Париж. Отказ был аргументирован тем, что этот офицер уже имел «не очень хорошую репутацию», проявив себя как разведчик в Венеции, Швейцарии, германских землях и в Польше.
18 марта шпионы, внедренные в русское посольство, доложили, что некто Шульте, доверенное лицо А.Б. Куракина, возвратился из Вены. Официально служивший при князе кучером, он являлся его «личным конфидентом». В Вене он выяснял возможности получения австрийских паспортов и провоза багажа русского посольства в Россию.
Сообщалось также, что князь А.К. Разумовский уже отбыл из Парижа в Вену (этот человек, как потом выяснится, имел поручение вести переговоры с Австрией о союзе против Наполеона), а Н.Н. Демидов должен отправиться на следующий день.
В русском посольстве многие тогда паковали чемоданы в ожидании выезда за пределы Франции. И на следующий день, 19 марта, герцог де Ровиго написал рапорт императору, в котором изложил сведения о подготовке, шедшей в русском посольстве, к выезду как через австрийские владения, так и через Страсбург. Савари просил Наполеона отдать по телеграфу приказы навести на этот счет справки.
Наполеон, как уже говорилось, решил воспользоваться разоблачением «группы Мишеля» в пропагандистских целях. В связи с чем было решено организовать публичное разоблачение в открытом суде. И это отвечало общим планам Наполеона еще и в том смысле, что судебный процесс мог состояться только через месяц, а это давало возможность «выдержать паузу» и позволить его войскам перейти Одер и достигнуть берегов Вислы.
Только 23 марта «по очевидности улик» генеральный прокурор внес в имперский суд Парижа обвинительное заключение по поводу Мишеля, Саже, Сальмона и Мозеса. Никто никуда не торопился, и лишь в начале апреля подготовка к судебному процессу над четырьмя французами из военных ведомств вступила в решающую стадию.
3 апреля герцог де Бассано уведомил Лористона о сути истории с Чернышевым, отметив, вместе с тем, что сам князь Куракин в этом деле участия не принимал.
14 апреля из свежего номера Gazette de France А.Б. Куракин узнал, что днем ранее состоялось первое заседание суда по делу «группы Мишеля». Посол был возмущен и одновременно испуган. Он не предполагал, что дело о шпионаже, связанное с деятельностью Чернышева, будет все же предано огласке. Куракин немедленно подготовил ноту и отправил ее герцогу де Бассано. Куракин напомнил, что на его запрос по поводу исчезновения посольского швейцара Вюстингера, министр иностранных дел заявил, будто не в состоянии ничего ответить, дав при этом понять, что при обнародовании подобного дела может открыться (а это абсолютно недопустимо) компромат государственного уровня. И теперь князь Куракин выражал удивление по поводу того, что во французских газетах вдруг заявили о фактах, «в высшей степени странных».
Русский посол заявил, что действие, происходящее на заседании суда, направлено «против чести и достоинства» его государя. Он выразил свое возмущение тем, что французское правительство и министр иностранных дел относятся к тому, что говорится на заседании суда, как к правде, и что, по сути, это они санкционировали публикацию материалов в прессе. Свою ноту князь Куракин закончил требованием опровержения, но никакого опровержения не последовало.
Суд над участниками «дела Мишеля»
Заседание в парижском суде присяжных по «делу Мишеля» открылось 13 апреля 1812 года.
Четверо обвиняемых должны были ответить по обвинительному заключению, предусмотренному статьей 76 Уголовного кодекса: «Совершение махинаций или поддержание разведывательных контактов с иностранной державой, которая может начать войну против Франции».
Подсудимых было четверо: Мишель Мишель, Луи Саже, Луи-Франсуа-Александр Сальмон и Жан-Николя Мозес по прозвищу Мирабо. Эти люди обвинялись в передаче разведывательных данных агентам из России.
Мишелю Мишелю было 36 лет, он родился в городке Пюттеланж (департамент Мозель), работал в Министерстве военной администрации в дирекции экипировки войск, а проживал на улице де ля Планш в доме № 14.
Соответственно, Луи Саже было 35 лет, он родился в городке Суаньоль (департамент Сена и Марна), работал в Военном министерстве в управлении передвижения войск, а проживал на улице дю Жандр в доме № 7.
Луи-Франсуа-Александру Сальмону было 32 года, он родился в Вертю (департамент Марна), работал в военном ведомстве в управлении смотров, а проживал на улице Сент-Андре-дез-Арк в доме № 52.
Жану-Николя Мозесу было 35 лет, он родился в Париже, работал в военном ведомстве посыльным, а проживал он непосредственно в особняке министерства.
Чтобы легче было разобраться во всем этом, отметим, что в 1802 году Наполеон произвел раздвоение военного ведомства: в ведении военного министра, которым с 1807 года был генерал Анри-Жак-Гийом Кларк, остались военное производство и военные операции, а Министерство военной администрации стало заведовать набором рекрутов и интендантством. Министром военной администрации у Наполеона в 1810 году стал Жан-Жерар Лакюэ, граф де Сессак. А в 1806 году было образовано особое управление смотров и набора рекрутов, и его возглавил граф Матьё Дюма.
Подробности судебного процесса стали известны, благодаря публикации Жана-Батиста-Жозефа Бретона де ля Мартиньера, работавшего тогда судебным стенографистом. По его данным, процесс проходил под председательством судьи Ле Пуатевена перед присяжными заседателями, а в роли адвоката выступил мэтр Дюпен.
Судебное разбирательство проходило так.
Сначала заслушали подсудимых, потом пошел опрос свидетелей, в котором, сменяя друг друга, выступило десять человек.
Заседание началось с заслушивания Мишеля.
Его прошлое раскрыло его мотивацию и указало на наличие весьма длительного разведывательного опыта. Председатель суда изложил Мишелю выводы следствия:
— Мишель, согласно обвинительному заключению, вы продавали за денежное вознаграждение государственные тайны. Вы сделали заявления, в которых подробно изложили развитие ваших связей с агентами из России. Вы, так сказать, уточнили детали. Сегодня перед господами присяжными заседателями, перед судом, вы должны объясниться и откровенно ответить на вопросы, которые я вам задам.
Далее последовал рассказ Мишеля. Сначала он служил в военно-морском флоте, потом, в 1792 году, поступил в управление Морского флота, а в 1794 году перешел в военное ведомство, служа в управлении ветеранов, призыва и передвижения войск. Будучи уволенным из управления за драку, он перешел в Министерство военной администрации.
Председатель суда спросил:
— В управлении передвижения войск вы могли знать, и вы знали тайны военных операций. Вы могли дать любую информацию, которую у вас просили. Вы могли почерпнуть ее из работы, которую вам поручили, или из работы других сотрудников того же бюро. Пользуясь своим служебным положением, вы сумели склонить на свою сторону еще двух сотрудников и одного подчиненного. Именно тогда, когда вы были в управлении передвижения войск, начались ваши контакты с русскими агентами. По вашему признанию, они охватывают от восьми до девяти лет. Они начались до войны 1807 года, а затем продолжались во время войны и закончились только в момент вашего ареста. Четверо агентов из России, господа Убри, Нессельроде, Крафт и Чернышев, рассчитывая на вас, и, к сожалению, не без оснований, передавали вас друг другу. Вы начали с господина Убри, который был тогда секретарем российской дипмиссии. Я спрашиваю вас, получил ли он от вас секреты нашего военного положения? Он просил вас передавать информацию за деньги? Вы сообщали ему, в частности, о положении военных округов Франции и количестве войск, находившихся внутри?
Получается, Мишель был завербован не полковником Чернышевым в 1812 году, как утверждают некоторые историки, а российским секретарем дипмиссии Убри.
Чтобы было понятно, Петр Яковлевич Убри работал секретарем русского посольства в Париже, и он завербовал Мишеля еще в 1804 году.
Этот человек происходил из католического дворянского рода голландского происхождения. Приехав в Россию, его отец служил советником у Н.И. Панина. Сам Петр Убри родился в Москве, а службу начал, поступив в 1795 году в коллегию иностранных дел актуариусом (писцом). Через четыре года он был зачислен в канцелярию вице-канцлера князя А.Б. Куракина, а в 1800 году его назначили секретарем русской миссии в Берлине. С 1801 года он работал секретарем посольства в Париже, а в ноябре 1803 — августе 1804 гг. был поверенным в делах там же. Из Парижа он уехал 20 сентября 1804 года. Потом, со 2 мая по 9 июня 1806 года он находился в Париже с особой миссией для ведения переговоров о мирном договоре. Он подписал мирный договор с Францией, который не был ратифицирован императором Александром I. За это П.Я. Убри получил выговор, был выслан в деревню, а затем вышел в отставку.
По словам самого Мишеля, Убри говорил, что ему нужен копировальщик бумаг, и он якобы сначала дал Мишелю, обладавшему уникальным почерком, для копирования ряд каких-то незначительных документов, а уже на третий или четвертый раз он заплатил ему за работу вполне приличную сумму. И лишь потом, когда Мишель потратил эти деньги, Убри предложил ему скопировать что-то из французских служебных документов. Понятно, что Мишелю очень нужны были деньги, но сначала он принес копии совсем малозначительных бумаг.
А потом Убри вдруг спешно покинул Францию, но перед отъездом передал Мишелю 1000 франков. А в мае 1806 года Убри вновь появился в Париже, и их «сотрудничество» возобновилось. Затем Убри был отозван, и его место посла в Париже занял граф Петр Александрович Толстой.
Граф Толстой привез с собой в качестве советника Карла Васильевича Нессельроде. Соответственно, Мишель был «передан» К.В. Нессельроде, а у того «принял контакт» А.Л. Крафт, еще один сотрудник русского посольства, который настоятельно порекомендовал Мишелю найти дополнительные возможности для сбора ценных для Санкт-Петербурга сведений.
В результате плодом усилий Мишеля в этом направлении стало формирование целой группы из числа работников обоих военных ведомств, которые добывали для него ценные материалы.
На суде Мишель признался:
— Господин председатель, эта работа делалась мной самим. Я не копировал работы контор. Господин Убри попросил у меня данные в субботу. В воскресенье вечером я все сделал приблизительно. Я оценил силы империи в некоем количестве в людях и лошадях. Франция — это 27 военных округов. Я взял число 27 в качестве делителя. Каждый округ получил у меня одинаковое количество людей в кавалерии и пехоте, но, зная регионы, где больше фуража, и те, где больше казарм, я убрал это равенство, уменьшив или добавив в каждый округ либо больше пехоты, либо больше кавалерии. Эта информация шла только от меня.
Такова была линия защиты Мишеля. Якобы он сообщал военные сведения, но при этом он давал лишь свои оценочные данные.
— Я сказал себе, что Франция имеет 350 000 или 500 000 человек войск. Я разделил эту сумму на количество военных округов. Потом я произвел распределение по каждому из военных округов, добавив больше кавалерии в фуражные регионы и больше пехоты в те, где было больше казарм.
Такая линия защиты, однако, не убедила председателя суда. Он заявил:
Поделиться книгой: