Помоги проекту - поделись книгой:
По мере приближения войны с Россией положение Чернышева в Париже просто обязано было обратить на него подозрительное внимание французской полиции.
Руководимая министром Савари, герцогом де Ровиго, особенно не любившим Чернышева, она следила за каждым шагом «этого русского». Александр Иванович, конечно же, это заметил и в заключении одного из своих писем к министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву писал:
«Продолжение моего пребывания в Париже зависит исключительно от императора Наполеона. Между тем я не только имею повод думать, но вследствие некоторых сведений совершенно уверен, что он не намерен меня отправить в Россию. Я позволю себе даже заявить, что слишком много придают мне чести и значения, опасаясь моего возвращения, а потому намереваются задержать здесь. Поэтому, очень может случиться, что внезапный отъезд императора Наполеона к войскам поставит нас, по крайней мере на некоторое время, в положение, похожее на то, в котором находился в 1809 году граф Меттерних со своим посольством».
Чтобы было понятно, уже в 1808 году Меттерних, бывший тогда посланником австрийского императора в Париже, доносил, что Наполеон намеревается вскоре напасть на Австрию, и что рано или поздно Австрия должна будет прибегнуть к самообороне. Находясь в Париже, австрийский посланник внимательно наблюдал за изменениями французской политики. А в 1809 году, когда начались военные действия, Меттерних, который уже не мог повлиять на решения Наполеона, еле успел покинуть Париж.
Приведенные выше строки показывают, в каком тревожном состоянии духа находился тогда Чернышев. Эту тревогу, впрочем, разделяли и все члены русского посольства.
Приглашение к Наполеону
А через некоторое время после того как Чернышев отправил вышепроцитированное письмо, 25 февраля 1812 года, он услышал от герцога де Бассано, что Наполеон приглашает его на встречу.
— Может быть, Его Величеству угодно отправить меня в Петербург? — спросил Чернышев министра иностранных дел Наполеона, не скрывая тайного своего желания.
— Мне еще неизвестны намерения моего императора, — ответил герцог де Бассано и, оставив Чернышева между страхом и надеждой, повез его с собой во дворец.
Сомнения Александра Ивановича рассеялись, однако с первых же слов, сказанных ему Наполеоном, когда он явился к нему в сопровождении герцога де Бассано. Император объявил, что намерен отправить его к императору Александру с письмом, которое доставит ему герцог.
— Это письмо будет коротко, — заявил Наполеон, — потому что государи не должны писать обширных писем в обстоятельствах, когда они не могут сказать ничего приятного один другому.
А потом он добавил, что его словесные объяснения с Чернышевым должны послужить дополнением к его письму.
После этого Наполеон рассказал, что содержание депеш, только что полученных от генерала Лористона, его посланника в Санкт-Петербурге, вынуждает его прямо обратиться к русскому императору с целью еще раз попытаться рассеять те ложные представления, которые господствуют в России о его намерениях относительно Польши.
Ему было весьма неприятно, что канцлер империи еще недавно говорил маркизу де Лористону, что намерение восстановить Польшу и «варшавские происки» он считает существенными причинами того тревожного состояния, в котором в продолжение пятнадцати месяцев находится вся Европа.
— Поэтому, — сказал Наполеон, — я спешу снова и положительно объявить, что предположение о восстановлении Польского королевства вовсе не входит в мои политические виды, и что вопросы, которые, к несчастью, подали повод к несогласиям, касаются исключительно Франции, а вовсе не иностранцев.
После этого Наполеон заявил, что его посланник маркиз де Лористон не перестает утверждать, что в России вовсе не хотят войны, а напротив — как правительство, так и общество — желают поддерживать союз с Францией, следовательно он сам, со своей стороны, считает долгом выразить императору Александру, что есть еще возможность достигнуть мирных соглашений, несмотря на то, что войска обеих сторон уже почти стоят друг перед другом.
Наполеон сказал:
— Французские войска придвинулись уже почти к вашим границам потому только, что русское правительство отказывается войти в объяснения по вопросам, по их сущности весьма незначительным. Если бы захотели только откровенно и прямо отнестись к этим вопросам, то сами собою и давным-давно рассеялись бы все недоразумения, возникшие между нашими державами.
Но проблема заключалась, конечно же, не в Польше. Очевидно, Наполеону нужно было выиграть еще несколько месяцев, которые он считал необходимыми, до открытия военных действий.
И, между прочим, дальнейший ход его речей, обращенных к Чернышеву, может служить тому доказательством. Поговорив еще немного о польском вопросе, император вдруг сказал:
— Единственное, чего я требовал от императора Александра в Тильзите, — это того, чтобы он объявил себя противником Англии. Лишь только он согласился на это, я отвечал немедленно: наш мир заключен, а во всем остальном мы легко достигнем согласия.
В результате Россия присоединилась к Континентальной блокаде, задуманной Наполеоном для экономического удушения Англии. А в 1810 году специальная комиссия под руководством М.М. Сперанского выработала запретительный таможенный тариф. Предельно, кстати, запретительный таможенный тариф.
Другое дело, что условия Континентальной блокады постоянно нарушались, а про этот тариф Наполеон сказал, что увидел в нем перемену направления в императоре Александре, потому что, по мнению Наполеона, тариф этот был составлен с явным намерением повредить Франции и оскорбить его лично.
Воспользовавшись небольшим промежутком в непрерывно продолжавшейся речи императора французов, Чернышев позволил себе заметить, что после всех объяснений значения этой меры, как чисто административной, и особенно после того, что он сам ему говорил о ней впоследствии, он считал этот вопрос совершенно снятым с повестки переговоров.
— Я говорю не о сути этой меры, — прервал его Наполеон. — Формы, в каких она была изложена, не могли не поразить меня. Тех же последствий можно было достигнуть, не оскорбляя меня так чувствительно. Можно было предварительно условиться и согласовать выгоды своего государства с выгодами союзников. Я не знаю хорошо внутреннее устройство вашего правительства, чтобы назвать лицо, которому поручено было составить изложение этого постановления, но я совершенно уверен в том, что это лицо принадлежит к числу тех, кто ненавидит меня и весьма расположен к Англии.
Получается, и это очевидно, главная проблема заключалась в Англии и в несоблюдении Россией, как считал Наполеон, условий установленной им торговой блокады. Для него это было личным оскорблением, и с чувством сильно оскорбленного достоинства Наполеон продолжил говорить:
— Разве император Александр меня разбил, что мог позволить себе обходиться со мной так унизительно? Неужели мы кажемся ему такими презренными, что он не удостаивает нас ответом и не хочет входить в объяснения? Если гордость препятствует избрать местом переговоров Париж, то пусть он выберет какой угодно город в Германии и пошлет туда своих уполномоченных. Я уже более пятнадцати месяцев настаиваю на том, чтобы снабдили необходимыми наставлениями князя Куракина, но, кажется, к нему не имеют доверия. Почему император Александр не дал вам полномочий? Конечно, ваша обязанность заключается в сообщении военных сведений, но вы довольно знакомы с ходом дел, показали, что их понимаете… Впрочем, моя политика ясна, и я не скрываю своих действий. Что же касается военных приготовлений, которые делаются теперь во Франции, то они составляют необходимое последствие принятой мной системы действий, а вовсе не враждебных намерений против России, как это предполагают. Вы часто посещали Париж и проживали в нем подолгу, и вы можете лучше других судить, какое различие представляет в этом отношении настоящее время в сравнении с тем, что было даже год тому назад. В то время даже не думали о войне, теперь же обстоятельства изменились.
Чернышев слушал речь Наполеона, даже не пытаясь возражать. А когда тот закончил, русский полковник позволил себе заметить:
— Это служит поводом к беспокойству с нашей стороны и вынудило нас собрать значительные силы, чтобы быть готовыми при всяких неожиданных обстоятельствах. Лучшим доказательством, что сосредоточение наших войск было только предохранительной мерой, может служить то обстоятельство, что русский император не объявлял войны Франции полтора года, год и даже шесть месяцев тому назад, когда военные приготовления Франции еще далеко не достигли тех размеров, как в настоящее время. Я не могу скрыть от Вашего Величества, что вступление ваших войск в Пруссию подтвердит то недоверие, которое уже питает к Франции наше правительство, и произведет сильное впечатлене в Петербурге.
— Но кто же виноват в этом? — прервал его Наполеон. — Вы говорите, что не желаете войны, зачем же вы отказываетесь от переговоров и продолжаете вооружаться?
Перейдя затем к испанским делам, Наполеон выразил мысль, что в Санкт-Петербурге не имеют о них должного понятия, и, вероятно, потому не сговорчивы, что полагают, будто бы Пиренейская война отвлекает большую часть его сил, и что он не может иметь достаточного количества войск для войны с Россией.
— Поверьте мне, — сказал он Чернышеву, — что независимо от тех военных сил, которые я назначаю против вас, у меня еще остается достаточно, чтобы разом завершить дела в Испании. Там нужно только придать единство действиям. Командующий каждой из армий, которые там находятся, считает себя в праве иметь свой взгляд, несогласный с другими. В этом отношении только мое личное присутствие могло бы помочь делу, но меня остановили действия вашего правительства, которые, я уверен, зависят только от того, что оно заблуждается в отношении численности войск, которыми я могу располагать. Вот вы… Вы должны иметь более точные сведения о числе моих войск, нежели другие. Скажите мне ваше мнение, мне любопытно его знать, чтобы не предполагать, что, может быть, это вы вводили в заблуждение ваше правительство в этом отношении?
Напомним, что в это время французский министр полиции Савари, герцог де Ровиго, лично не любивший Чернышева, подозревая, что он имеет контакты с Военным министерством и тайно получает оттуда сведения о составе и движениях войск, деятельно вел расследование с целью разоблачения русского агента. И, конечно же, это делалось с ведома Наполеона.
Вероятно, предлагая подобный вопрос, Наполеон думал, что в ответ на него Чернышев войдет в такие подробности, которые смогут подать ему повод предложить другой вопрос: а откуда русский полковник мог получить такие сведения?
Но ответ Чернышева не подал к тому повода. Он ответил, что русское правительство вовсе не заблуждается относительно тех войск, которые Наполеон может употребить против России.
Тогда Наполеон сказал:
— Если действия вашего правительства не рассчитаны на то, чтобы непременно возгорелась война с Францией, а, напротив, вы желаете избежать войны, то мы можем достигнуть мирных соглашений на следующих основаниях: прежде всего, строгое соблюдение условий Тильзитского договора и всех мер, принятых Францией против английской торговли. Год тому назад легче было достигнуть соглашения, но и теперь это все-таки более возможно, чем через три месяца. Поэтому если вы хотите предотвратить разрыв, то надо немедленно прислать уполномоченного для переговоров.
Из сказанного проницательный Чернышев сделал вывод, что Наполеону нужны три месяца, чтобы удержать Россию от наступательных действий, втянув ее в новые переговоры. А через три месяца, по сделанным уже им распоряжениям, все его войска должны будут достигнуть мест своего назначения и быть в готовности вторгнуться на территорию России. Через три месяца можно будет избежать грязных дорог, топей и болот Восточной Пруссии, герцогства Варшавского и прилегающих к нему губерний Российской империи, с успехом передвигать огромные массы войск и найти достаточный подножный корм для громадного количества лошадей.
Заблуждения князя Куракина
Слова Наполеона, немедленно переданные Чернышевым русскому послу князю А.Б. Куракину, произвели на него такое впечатление, что будто бы император французов еще не решился окончательно воевать с Россией, и что остается надежда предотвратить войну, вступив в переговоры, которые он предлагает.
И он написал министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву:
«Объяснения, в которые вошел сегодня император Наполеон в разговоре с Чернышевым, состоят в том, что он не расположен прибегать к крайним мерам, во всяком случае пока не будет вынужден нами, и что, в общих видах своей политики, настоящее время он не считает еще благоприятным для себя, чтобы начать войну против нас <…> Хотя он и постоянно вызывает нас на соглашения, но не должно отводить внимания от тех огромных средств, которыми он может располагать против нас, и должно сознаться, что если и теперь еще он желает избежать войны, то не потому, чтобы не надеялся на успех, а, конечно, потому, что всякая война представляет неизвестность, а он не хочет подвернуться случайностям. Зачем мы отклоним то, что предписывает нам благоразумие еще в гораздо большей мере, нежели ему? Новыми отказами вступить в переговоры мы вызовем нападение на нас огромных сил, к которым надо присоединить и Пруссию, потому что император Наполеон ясно выразил, и это весьма вероятно, что эта держава будет действовать заодно с ним, что он считает ее своей союзницей и нападение наше примет за начало военных действий против Франции. Поистине, на продолжение нашего молчания я смотрю как на способ все потерять и ничего не выиграть. Я не вижу, какой вред могли бы причинить нам переговоры, если бы даже они дали нам возможность только выиграть время. Напротив того, уже этим самым они принесли бы действительную пользу, потому что приготовления императора Наполеона совершенно окончены, между тем как, выигрывая время, мы имели бы возможность окончить нашу войну с турками и еще увеличить наши силы на границах герцогства Варшавского».
Увлекаясь такими мыслями, князь Куракин немедленно имел встречу с министром иностранных дел Франции герцогом де Бассано, чтобы выслушать от него более подробные объяснения по поводу намерений Наполеона.
Герцог де Бассано охотно вступил в объяснения с русским послом, начав их, как обычно, обвинениями против России, спровоцировавшей будто бы своими действиями Францию к вооружению. Он говорил, что Наполеон, его повелитель, хотел бы прийти к соглашению с Россией и т. д. и т. п.
— Слова императора Наполеона, конечно, будет весьма приятно получить моему государю, — заметил князь Куракин, — но можно ли надеяться, что ваши войска не начнут боевых действий прежде, нежели будет получен ответ на них?
— О, без всякого сомнения, — ответил тогдашний французский министр иностранных дел, — император охотно подождет ответа и не предпишет никаких новых движений войскам до его получения, тем более что он уверен, что ответ будет соответствовать его пожеланиям.
Ответы герцога де Бассано успокоили русского посла, которому уже представлялось немедленное нашествие на Россию грозных войск повелителя Франции и почти всей Европы.
Интересно, какие же причины заставили Князя Куракина предполагать, что именно в то время, когда Наполеон уже приготовил громадные военные средства, когда его войска приближались к Одеру, а их аванпосты уже достигли берегов Вислы, он не желал начинать войны с Россией?
В разговоре с Чернышевым Наполеон прямо выразил мысль о том, что после Эрфуртской встречи он не имел намерения воевать с Россией, постоянно желал и желает до сей поры сохранить с ней мир и положительно уверяет, что не начнет войны в этом году.
Но такому опытному дипломату, как князь А.Б. Куракин, должно было быть прекрасно известно, что не только те уверения, которые император французов выражал словесно, но и условия международных договоров, самым торжественным образом заключенных, он не считал для себя обязательными при малейшей перемене обстоятельств.
Тучи сгущаются
Отметим, что российские дипломаты, находившиеся при дворах, союзных с Наполеоном, тоже доносили о военных приготовлениях, равно как и Чернышев, которому долгое время удавалось получать самые подробные сведения о местах расположения французских войск. «Наполеон ежедневно все более и более ожесточается против нас», — доносил Чернышев. А еще он писал, что нет никакого сомнения в вероятности скорого разрыва, что нельзя ручаться «за два или за три месяца мира», что можно даже «ожидать, что Наполеон сегодня или завтра вдруг отправится к армии».
При этом над самим Чернышевым уже давно начали сгущаться тучи. Он чувствовал это и выражал желание быть отозванным в Россию.
12 января 1812 года он писал министру иностранных дел графу Николаю Петровичу Румянцеву:
«Я не только желаю избежать того, чтобы схватили мои бумаги, и может быть, самого меня лишили свободы, но если действительно меня задержат в Париже, то я смотрю на это, как на величайшее несчастье, потому что буду лишен возможности служить моему государю на том поприще деятельности, которому я посвятил себя. Хотя это случилось бы и независимо от моей воли, но я глубоко был бы оскорблен, лишившись возможности занять свое место по первому призыву к войне. Удостойте, граф, повергнуть мои чувства к стопам Его Императорского Величества и подкрепите вашим заступничеством мою просьбу, чтобы под каким-нибудь предлогом вызвали меня в Петербург теперь же, когда император Наполеон еще не имеет никаких поводов меня удержать. Участием в этом случае вы окажете мне благорасположение и приобретете вечную мою благодарность».
Отношения между Францией и Россией ухудшились до такой степени, что это невозможно было не почувствовать. Наполеон стал избегать встреч с Чернышевым. В письме к графу Н.П. Румянцеву наш герой просил под каким-либо предлогом вызвать его в Санкт-Петербург. Оказалось, однако, что такого предлога искать не нужно, так как сам Наполеон решил отправить туда Чернышева.
Получилось так, что желание письменно выразить свое неудовольствие действиями России заставило императора французов вновь пригласить русского полковника и передать ему письмо для Александра I — последнее в переписке двух императоров перед началом военных действий.
В феврале 1812 года полковник Чернышев покинул Париж.
В большинстве источников утверждается, что это произошло 14 февраля по старому стилю (или 26 февраля по новому стилю). К этому мы еще вернемся, а пока отметим, что главный вывод, сделанный на основании своих бесед с Наполеоном и его окружением, Александр Иванович сформулировал в одном из своих февральских донесений. Если в двух словах, то он звучал так: «Война не замедлит разразиться».
Во время прощальной аудиенции Наполеон не сказал ничего нового, а ограничился лишь упреками, обвинениями в недоброжелательстве и уверениями в своих добрых намерениях по отношению к России, но ясно было, что он раздражен, и разрыв неизбежен.
Письмо, отправленное Наполеоном императору Александру, было кратко до неприличия:
«Государь, брат мой! По прибытии курьера, присланного графом Лористоном 6-го числа сего месяца, я счел нужным переговорить с полковником Чернышевым о неприятных событиях, произошедших в течение последних пятнадцати месяцев. От Вашего Величества вполне зависит все кончить. Прошу Ваше Величество не сомневаться в моем желании доказать чувства искреннего уважения, которые я к вам питаю».
Поручение, возложенное Наполеоном на Чернышева, заключалось не только в том, чтобы вручить его письмо своему государю, но и передать ему все то, что император французов говорил ему.
Чернышев не знал содержания письма, которое привез, и не ожидал предстать перед своим государем в качестве уполномоченного со стороны Наполеона. Такой поступок императора французов, конечно, не оставлял уже никакого сомнения в его намерении начать войну.
Тем не менее в Санкт-Петербурге Чернышев доложил императору Александру все, что сказал ему Наполеон перед отъездом. Император Александр ответил столь же лаконичным письмом:
«Государь, брат мой! С большим вниманием я выслушал отчет полковника Чернышева о разговоре с ним Вашего Величества при отправлении его в Петербург. Те сообщения, которые я поручаю князю Куракину передать вашему министерству иностранных дел, а равно и те, которые были передаваемы прежде, могут служить перед целым светом доказательством моего постоянного желания миролюбиво окончить все возникшие пререкания. Таковыми и на будущее время остаются мои чувства, и все зависит единственно от Вашего Величества. Прошу принять уверение в моем особенном к вам уважении».
Это письмо было доставлено А.Н. Сердобиным (старшим), побочным сыном князя А.Б. Куракина, состоявшим при русском посольстве.
В то время, когда полковник Чернышев прибыл в Санкт-Петербург с посланием от Наполеона, приготовления французского правительства к нашествию на Россию были уже парктически окончены, и сам император французов намеревался вскоре выехать из Парижа.
Предпринимая это гигантское предприятие, он собрал поистине огромные средства. Кроме Франции, Италии и Рейнского Союза, непосредственно повиновавшихся его воле, он старался ополчить против России всех ее соседей, что ему отчасти удалось. Лишь Швеция, оскорбленная вторжением французов в принадлежавшую ей часть Померании, и Турция, с некоторых пор предпочитавшая мир сомнительным успехам войны, отклонили предложения Наполеона. Напротив, Пруссия и Австрия, недавние союзники России, были вынуждены принять его сторону.
Что же касается письма Александра I, то хотя оно и было так же кратко, как и то, на которое служило ответом, но в нем, однако же, русский император объявлял, что князю А.Б. Куракину поручено сделать новые сообщения французскому правительству — следовательно, вступить в переговоры.
Итак, русское правительство вроде бы уступило, согласилось исполнить постоянно повторяемое Наполеоном требование о новых переговорах и новых для того полномочиях русскому послу.
Нота канцлера графа Румянцева к князю Куракину, помеченная тем же числом, что и приведенное выше письмо императора, им самим исправленная и дополненная, поручала нашему послу сделать следующие сообщения Югу-Бернару Маре, герцогу Бассано, министру иностранных дел Франции с 17 апреля 1811 года: русские войска не перейдут русские границы, пока наполеоновские останутся за Одером. Переход же последних за эту реку будет принят с российской стороны за объявление войны.
При таком положении, в каком находились вооруженные силы обеих держав, российское правительство позволяло князю Куракину вступить в переговоры с французским правительством, но с непременным условием, чтобы то дало торжественное обещание, что первым следствием новых соглашений будет оставление французскими войсками прусских владений. Как видим, Александр всегда отстаивал самостоятельность Пруссии и не желал покидать своего «союзника».
И получается, что Россия не только не уступила ни по одному из требований Наполеона, но и начала предъявлять свои, причем от их принятия ставила в зависимость мирные и союзные отношения между двумя империями. Это было последнее слово российской дипломатии, последствием которого могло быть одно из двух: или уступка со стороны Франции, или полный разрыв, то есть война.
Получается также, что Наполеон, поручая Чернышеву выразить русскому императору свои притязания, много раз отвергнутые, не думал о поддержании мира, а лишь желал выиграть несколько месяцев для более удобного начала задуманной им войны. Он знал, что Россия не согласится на уступки.
Так что невозможно согласиться с историком В.И. Пичета, который в прекрасном юбилейном издании «Отечественная война и Русское общество» утверждал, что «миссия Чернышева должна была разрешить «неразрешимые» недоразумения между Наполеоном и Александром». Ничего Чернышев разрешить уже не мог, так что несправедливым представляется и вывод историка о том, что «миссия его потерпела полное крушение».
Да и как она могла потерпеть крушение, если она (эта миссия) заключалась совсем в другом, а именно — в создании разведывательной сети и в сборе крайне важной перед неизбежной войной информации.
«Дело Мишеля»
Ценнейший агент из военной администрации
Как уже говорилось, французский министр полиции Савари, герцог де Ровиго, лично не любивший Чернышева, давно подозревал, что он имеет контакты с военным ведомством и тайно получает оттуда сведения о составе и движениях наполеоновских войск. И француз вел активное расследование с целью разоблачить Чернышева.
И надо сказать, что Савари был абсолютно прав: во время своего пребывания в Париже Чернышев сумел не только завязать многочисленные полезные знакомства, но и создать сеть информаторов и агентов в правительственных и военных учреждениях.
Чернышев внимательно присматривался ко всему, что касалось французской армии, но особенно его интересовали доклады (аналитические справки) о состоянии вооруженных сил наполеоновской империи, которые регулярно представляло военное министерство. Имея эти материалы, можно было точно определить численность, дислокацию, вооружение французских войск — вплоть до батальона, даже до роты. Естественно, эти доклады, ложившиеся на стол Наполеону, являлись строжайшим государственным секретом.
На первых порах Чернышев мог лишь увидеть красивые папки, в которые переплетались упомянутые доклады. Но и это было немало. Доклады переплетаются — значит, кто-то делает это. А нельзя ли поближе познакомиться с этим переплетчиком?
Вскоре Чернышеву не только удалось встретиться с переплетчиком Мишелем Мишелем, но и получить в его лице самого ценного агента. С помощью этого Мишеля (разумеется, щедро вознаграждавшейся) он просматривал секретные доклады, и их копии потом успешно передавались в Санкт-Петербург.
Поделиться книгой: