Помоги проекту - поделись книгой:
— Скажите Его Величеству, что с прибытием в Швецию я сделался совершенно человеком севера, и уверьте его, что он может смотреть на Швецию как на свой верный форпост. Я хорошо понимаю все, чем я обязан моей родной Франции, и употреблю все старания, чтобы сохранить с ней дружеские отношения, но это никогда не заставит меня потерять из виду свои выгоды, то есть, выгоды Швеции, сделавшиеся моими.
Можно ли было верить тому, что говорил Бернадот? Искренни ли были его заявления как о чувствах к русскому императору, которого он не знал лично, так и об отношении к России, только в 1809 году отобравшей у Швеции Финляндию?
Эти вопросы представлялись бы излишними, если бы сообщения своему правительству французского посланника из Стокгольма не бросали на происходившие события изрядную тень подозрения.
Интриги барона Алкье
Дело в том, что уже в начале 1811 года французский посланник в Стокгольме барон Шарль-Жан-Мари Алкье доложил своему правительству, что однажды, указывая на развернутую карту на своем столе, Бернадот сказал ему: «Нам нужно что-нибудь, чтобы вознаградить нас за потерю Финляндии». Французский посланник уточнил: «Не подразумеваете ли вы Норвегию?» «Конечно, — ответил Бернадот, — Норвегию, которая сама желает присоединиться к Швеции, и которую мы можем получить и без Франции, при помощи Англии. Но что касается меня, то я желал бы получить ее от императора. Пусть он ее отдаст нам, и тогда я буду силен. Я обещаю ему сорок тысяч войска к маю месяцу и еще десять тысяч к началу июля. Данию можно вознаградить, отдав ей Мекленбург и Померанию. И тогда я обещаю, что крепко запру Швецию для торговли с Англией».
А еще барон Алкье уведомлял свое правительство, что министр иностранных дел Ларс фон Энгстрём постоянно выражал ему желание сблизиться с Францией. «Мы не русские, и мы не англичане, — говорил он ему, — мы желаем быть французами, если только император этого захочет. Мы хотели бы возвращения тех времен, когда мы были союзниками Франции, Польши и Турции».
Нельзя не обратить внимания на последние слова, в которых действительно выражалась традиционная политика Швеции, и не признать их весьма естественными в устах ее министра иностранных дел. Он выражал общее мнение шведов, враждебно настроенных против России, и едва ли много можно было найти среди них людей, которые разделяли бы взгляд, выраженный Бернадотом Чернышеву на отношение Швеции к России, особенно в то время, когда потеря Финляндии представляла собой незаживающую рану.
Весьма вероятно, что лично Ларс фон Энгстрём и не сочувствовал ему поначалу и только потом, увлекаемый с одной стороны Бернадотом, а с другой — раздражаемый оскорбительными действиями Наполеона, встал на его точку зрения, как встало и общественное мнение Швеции. Но что касается разговора наследного принца с бароном Алкье о Норвегии, то здесь обнаруживается весьма важное обстоятельство, что и видно из депеши последнего.
Если этот разговор происходил до встреч Бернадота с Чернышевым, то он вовсе не обличает двоедушие бывшего наполеоновского маршала и коварство его политики, в чем его упрекают поклонники императора французов.
Только эти встречи могли убедить Бернадота в желании России находиться в мирных отношениях с Швецией. А до тех пор она пребывала в его глазах союзницей Франции.
Вера Чернышева в искренность заявления Бернадота совершенно оправдалась последовавшими за этим событиями.
Просто Бернадот был человек новый, и он желал упрочить шведский престол как для себя лично, так и для своего потомства. А сочувствие к Франции не основывалось ни на каких важных политических выгодах для Швеции, и оно непроизвольно возбуждалось в то время раздражением против России за недавний захват Финляндии, в течение нескольких веков бывшей под властью Швеции и с 1595 года имевшей наименование Великого герцогства Финляндского. Но это не могло служить Бернадоту основанием для прочных политических соображений. Он понимал политику Наполеона и прекрасно знал личные его качества. Для него было очевидно, что создание сильных государств вовсе не входило в планы императора французов, и если он желал, чтобы образовалось Скандинавское государство из Швеции, Дании и Норвегии, то этой маской прикрывалось иное намерение, а именно — присоединить собственно Швецию к союзной Наполеону Дании, уже владевшей Норвегией.
При этом Бернадот, естественно, понимал, что Швеция нуждается в помощи такой великой державы, как Россия, и что Дания находится в полной зависимости от властолюбивого Наполеона. А вот желать Швеции потери государственной самостоятельности он никак не мог.
С другой стороны, «покровительство» Наполеона всегда было связано с унижениями со стороны Франции, и это давало Бернадоту возможность окончательно увлечь за собой общественное мнение страны. Если бы на престоле Швеции он оставался простым подручным Наполеона и послушно исполнял бы все его желания, то довел бы страну до разорения и гибели, вызвав возмущение, жертвой которого сам первый и сделался бы.
Едва ли можно сомневаться в искренности политических убеждений, выраженных Бернадотом Чернышеву. Но в то время он еще считал возможным, при угрожавшем разрыве между Россией и Францией, сохранить нейтралитет Швеции. Поэтому он постоянно повторял Чернышеву, что для Швеции необходимы мир и спокойствие. И если он не заводил с ним речи о Норвегии, то лишь потому, что хорошо знал, что Петербургскому кабинету известно это условие, которое могло заставить шведов забыть о потери Финляндии, укрепить союз с Россией и упрочить его будущую династию на шведском престоле [кстати, нынешний король Швеции Карл XVI Густав, правящий с 1973 года, — это тоже Бернадот, и эта династия восседает на троне дольше всех прочих королевских родов Швеции, и конца-краю их правлению не предвидится. —
Также стоит отметить, что барон Алкье был человеком заносчивым и легкомысленным, и Наполеон сам постоянно был вынужден сдерживать его неумеренность (в конце концов, в октябре 1811 года Наполеон даже заменил этого своего неугомонного агента).
Историк Альбер Вандаль пишет о бароне Алкье так:
«К несчастью, как бывший член Конвента, где он подавал голос за самые гнусные меры, он сохранил от своего якобинского прошлого оттенок резкости и нетерпимости. Он был груб в обращении, обладал полным отсутствием такта и в придачу ко всему этому сохранил замашки члена народного Конвента. Вместе с тем дурно сложившаяся семейная жизнь и незаконная семья, которую он привез из Неаполя в Стокгольм, не позволили ему бывать в свете, где по своему положению он должен был играть выдающуюся роль. Это ложное положение, причинявшее ему немало страданий, делало его еще более желчным и раздражительным. Из-под вышитого мундира дипломата в нем проглядывал характерный, своенравный революционер, и, что еще хуже — революционер ожесточенный. Его слова дышали надменностью, язвительностью и задором; он только тем и занимался, что бранил правительство и страну, при которых состоял представителем».
Поясним сказанное. Шарль-Жан-Мари Алкье в марте 1789 года был избран депутатом Генеральных штатов, а потом был председателем уголовного суда департамента Сены-и-Уазы. В июле 1790 года он стал секретарем Учредительного собрания, а в сентябре 1792 года — членом Конвента от департамента Сены-и-Уазы. В процессе над королем Людовиком XVI он голосовал за смертную казнь. Что же касается его личной жизни, то он был женат на Франсуазе Жильбер и имел от нее несколько детей, но в 1802 году он познакомился в Неаполе, где находился в служебной командировке, со вдовой Антуанеттой Дювосэ, которая стала его «спутницей жизни» и родила ему сына Шарля.
Отметим, что во время пребывания в Стокгольме Чернышев (так как Россия находилась еще в союзе с Францией) просто обязан был посетить французского посланника. В первый день своего приезда он поехал к нему вместе с генералом Сухтеленом, но не застал барона Алкье дома. Отплачивая за посещение посещением, барон также не застал Чернышева дома. И только через несколько дней, на обеде, который генерал Сухтелен давал дипломатическим чинам, они познакомились друг с другом.
Наговорив Чернышеву множество любезностей, барон Алкье отвел его в сторону и объяснил, что его приезд в Стокгольм будет весьма приятен французскому правительству, потому что служит новым доказательством со стороны императора Александра дружеского расположения к Франции и желания, которое он всегда выражал, действовать заодно с ней. В виду этого представители обеих держав должны быть проникнуты взаимным доверием в своих действиях, и потому он считает нужным сообщить, что Швеция ведет себя чрезвычайно дурно в отношении как к внутреннему управлению, так и к внешним сношениям. Якобы Бернадот принял совершенно ложное направление и ведет себя неприлично, позволяя себе такие выходки против Наполеона, которые могут его оскорбить. В этом отношении он доходит даже до смешного, угрожая, что должен будет предаться совершенно в руки России, как будто ее политика не одна и та же с французской.
— Конечно, — сказал барон Алкье, — император Наполеон не придает большого значения личности так называемого «наследного принца», но необходимо, чтобы как Россия, так и Франция действовали с ним решительно.
После этого Александр Иванович написал императору Александру:
«Барон Алкье выражается насчет наследного принца в высшей степени неприлично, говоря, что в сущности он, однако же, добрый малый, который не лишен даже некоторых способностей, но что это — южная голова, исполненная слишком вулканических мыслей, что он имеет привычку слишком много болтать и слушаться таких советов, которые приводят его на ложный путь. Император Наполеон, который не вмешивался в его избрание шведами, конечно, не имеет никаких причин его поддерживать и тем более изменять для него свои великие соображения».
А барону Алкье Чернышев ответил, что все, что он слышит от него о Бернадоте, объясняется, по его мнению, страхом, чтобы новая война, которая совпала с его приездом в Швецию, не повредила ему в общественном мнении, но, в сущности, ему кажется, что как наследный принц, так и шведское правительство, решившись немедленно объявить войну Англии, доказали бы готовность исполнять желания Наполеона.
— Несмотря на это, — возразил ему французский посланник в Стокгольме, — происходит, однако же, очень много плутовства. Бернадот легко поддается самым разнородным внушениям, у него семь пятниц на неделе и никакой последовательности в мыслях. В Швеции не существует королевской власти, а Бернадот никогда не сумеет восстановить порядок, и вы не можете себе представить, до какой степени шведы заслуживают того, чтобы их называли «северными гасконцами».
Подобные речи не могли не поразить Чернышева. Он даже пришел к заключению, что, вероятно, французское правительство предписало барону Алкье говорить подобным образом: или для того чтобы окончательно устранить подозрение, что оно принимало участие в избрании Бернадота, или чтобы поссорить Россию с Швецией.
Как бы то ни было, прощаясь с Чернышевым, барон Алкье просил его заявить императору Наполеону, что он объяснил ему положение дел в Швеции с совершенной откровенностью. Но французский дипломат не только выразил Чернышеву свои взгляды, но и распустил по Стокгольму слух, что русское правительство совершенно разделяет их, что Чернышев именно для того и прислан, чтобы влиянием России подкрепить все те требования, которыя он, Алкье, предлагает от лица императора Наполеона, и что в этом смысле русский агент имел уже переговоры с наследным принцем.
Третья встреча с Бернадотом
5 декабря 1810 года Бернадот пригласил Чернышева к себе позавтракать наедине, и он начал с того, что попросил объяснить значение слухов, распускаемых французским посланником.
Соблюдая необходимую сдержанность, потому что Россия еще находилась в союзе с Францией, Александр Иванович ответил:
— Император, как я говорил уже Вашему Высочеству, желает по мере сил сохранить мир между Россией и ее союзниками. И особенно — с Францией. Получив известие, что Швеция выполнила требования Наполеона, он послал меня объявить ее правительству, что ему приятно видеть, что в отношении к континентальной системе Швеция действует согласно с Францией. Но вместе с тем он желал воспользоваться этим обстоятельством, чтобы выразить вам свое уважение и заявить через меня настоящие его чувства, уверить вас, что он не имеет никакого намерения стеснять свободу действий Швеции и желает ей благоденствия, а вовсе не несчастья.
Бернадот, поняв значение такого ответа, остался им очень доволен и сказал, что дает священный обет, что Швеция останется спокойной, в каких бы Россия ни находилась обстоятельствах, и «ничего не сделает, что могло бы ей быть неприятно». Он заявил, что готов выразить это обещание даже в письменном виде.
Позднее Александр Иванович так писал императору Александру:
«Потом он распространился в жалобах на Францию, говоря, что император Наполеон выразил свое желание властвовать над целым миром, и [на] недоброжелательство в отношении к нему лично, доведенное до последней степени <…> Затем он снова прибавил, что всему причиной то, что угрожали ему Россией. Сверх того, как он мне сказал, особенно его возмущало то, что требования императора Наполеона заявлялись таким грубым и дерзким образом, и он не вынес бы такого обращения, даже будучи его подданным, а тем более теперь он не допустит этого до себя в другой раз. Лучше погибнуть с оружием в руках, нежели допустить унижать народ, который избрал его управлять им. Император Наполеон ничего ему не может сделать, если только не вмешается Россия; но если бы даже и мог, то неизвестно еще на чью сторону стали бы французские солдаты, раз вступив на шведскую почву. Он очень им известен, любим ими и уважаем, часто начальствовал над ними и в некоторой степени может рассчитывать на них».
А еще Бернадот заверил Чернышева, что вполне можно достигнуть того, что Наполеон найдет в Швеции вторую Испанию, между тем Франции следовало бы избегать подобных бедствий, потому что он хоть и свояк короля Жозефа Бонапарта, но, к прискорбию, совершенно убежден, что Наполеону не дожить до окончания этой злополучной войны.
— Но вы можете оказать величайшую услугу Швеции, — сказал Бернадот, — если скажете императору Наполеону, в каком бедственном положении она находится, и что ей грозит разорение. В таком случае, быть может, он и отступит от своих жестких требований.
Чернышев понимающе кивнул головой.
— Неужели, — продолжал Бернадот, — шведский народ и я не можем рассчитывать на то, чтобы он не вмешивался в дела маленького уголка земли, находящегося на краю света, который желает исключительно спокойно заниматься своими проблемами.
А в конце разговора с Чернышевым Бернадот начал в очередной раз укорять Наполеона в неблагодарности за те важные заслуги, которые он ему оказал во многих случаях его жизни.
— Да, — сказал он, — судьбе угодно было, чтобы я сделался его подданным. Но хоть я и простой маршал, но я покраснел бы от стыда, если бы мне пришлось по-рабски подчиняться всем причудам деспотического характера.
Отметим, что на самом деле Бернадот мог вполне искренне так думать, тем более что общественное мнение Швеции к тому времени уже совершенно отвернулось от Франции.
Дело в том, что после приезда Бернадота шведы надеялись, что Наполеон поможет им деньгами и войсками вернуть себе Финляндию, но вместо этого последовали беспрерывные требования, выражаемые повелительно и грубо наполеоновским представителем в Стокгольме. В результате неудовольствие против Франции сделалось в Швеции всеобщим, и Бернадоту с трудом удавалось при свободе шведской печати удерживать появление сочинений, направленных против Наполеона.
Приезд в Париж и встреча с Наполеоном
Из Стокгольма с немалыми затруднениями Чернышев добрался до Дании и через две недели был уже в Париже. Он вез с собой письма к Наполеону от русского императора и от наследного принца Швеции. Сверх того и барон Алкье поручил ему доставить его донесение министру иностранных дел графу Шампаньи, в котором он сообщал, что Бернадот якобы желает привлечь Данию к тайному покровительству британской торговли.
Чернышеву предстояло показать, что Россия в отношении Швеции действует в соответствии с планами Франции, хотя она уже изменила свою политику. Также он должен был постараться убедить Наполеона в том, что Швеция покоряется его воле, насколько это возможно, но в то же самое время было бы желательно, чтобы император французов смягчил свои требования.
Вернувшись в Париж, Чернышев был по-прежнему милостиво принят Наполеоном, который долго с ним разговаривал, прочтя врученное им письмо от императора Александра.
Какое бы ни придавал Наполеон значение отношениям с Россией в то время, однако же при встрече с Чернышевым, после обычных приветствий, он прежде всего заговорил с ним о состоянии дел в Швеции и персонально о Бернадоте. Он долго и непрерывно говорил, но вся его речь состояла из многочисленных вопросов, на которые он, однако, не давал Чернышеву времени отвечать.
Представив затем письмо Бернадота, Чернышев попытался сказать, что бывший наполеоновский маршал поручил ему «заявить его скорбь» по случаю того ужасного положения, в какое поставлена Швеция после объявления торговой войны, которую она не имеет средств поддерживать. Чернышев объяснил, что, несмотря на искреннее желание короля и самого наследного принца заслужить благосклонность Наполеона, они не могут исполнить его требования в отношении колониальных товаров, которые уже ввезены и находятся в пределах Швеции. Проблема заключалась в том, что конституция страны запрещала наложить на них руку, а прибегнуть к государственному перевороту Бернадот опасался, потому что это погубило бы его самого. При этом, подтвердил Чернышев, наследный принц готов дать положительные уверения в том, что шведское правительство исполнит все принятые обязательства в отношении британцев, не будет продолжать с ними никаких отношений, прекратит торговлю с ними и даже «вооруженною рукою готово противиться ввозу их товаров».
— Я предсказал Бернадоту, — ответил Наполеон, — в какое затруднительное положение он сам себя поставит, и какие будут последствия, если он не уничтожит эту конституцию. Не стоило и начинать править, не имея возможности действовать свободно и будучи рабом народа, да еще такого своевольного. Одна уже свобода печати — это чудовищное явление, противное королевской власти, особенно у народа беспокойного и не отдающего себе отчета в том, чего он хочет. Надеется ли он, когда достигнет престола, действовать лучше, нежели его предшественник король?
Вопрос, заданный Наполеоном, безусловно, поставил Чернышева в затруднительное положение, но он должен был отвечать на него.
— В продолжение немногих дней, которые я провел в Стокгольме, — сказал он, — я заметил, что наследный принц успел заслужить доверие короля и преданность народа, который весьма расположен к нему, как мне известно из верных источников.
Заметив, что своим влиянием Бернадоту даже удалось достигнуть того, что в печати не появляется больше материалов, которые могли бы оскорблять какое-нибудь из европейских государств, Чернышев поспешил повернуть разговор в другую сторону.
А Наполеон в заключение сказал:
— Действительно, положение Швеции весьма печально, но и все другие государства вынуждены переносить немалые лишения. Поэтому и Швеции следует страдать, раз все страдают.
Вслед за тем, к изумлению Чернышева, Наполеон весьма быстро и почти шепотом проговорил:
— Если англичане еще продержатся какое-то время, то я не знаю, что из этого выйдет, и что я буду делать.
И потом, как бы желая изменить впечатление, произведенное невольно вырвавшимися словами, он начал распрашивать Чернышева о подробностях образа жизни Бернадота, кем он окружен, хорош ли его дворец и т. п.
Невольно вырвавшиеся слова Наполеона явно показывали, что он сознавал всю неисполнимость той задачи по континентальной блокаде Англии, которую он так упорно преследовал. Но при этом его гениальный ум был создан не для того, чтобы ограничивать его волю пределами возможного, а для того, чтобы толкнуть его на новые невозможные действия. Чтобы заставить Англию покориться, он счел необходимым подчинить себе Россию, в которой он видел последнюю и единственную помеху для исполнения своих замыслов, единственную преграду его безграничному деспотизму. Одна эта мысль поглотила его полностью, и он, никогда не упускавший ничего из виду, вдруг упустил Швецию, понадеявшись на то, что во главе ее стоит француз, его бывший подчиненный, которому он считал возможным, не церемонясь, приказывать.
Итоги командировки в Швецию
Чернышев близко знал Бернадота, будущего шведского короля, и находился с ним в самых дружеских отношениях, и в беседах с ним он получил твердые заверения в том, что Швеция ни при каких обстоятельствах не будет воевать с Россией.
Во время краткого пребывания в Стокгольме Александр Иванович сделал так, что между Бернадотом и русским царем завязалась дружеская переписка. И Бернадот свое обещание сдержал.
Дело в том, что он крайне скептически относился к мысли воздействовать на Англию применением строгих мер. По его мнению, главное препятствие в установлении всеобщего мира заключалось не в Англии, а (он не произносил пока имени Наполеона) «в честолюбии и эгоизме французского правительства».
Бернадот говорил, что французские требования ставят его в неприятное и тяжелое положение, что он не желает принимать участие в чьих-либо распрях, никогда не будет действовать заодно ни с Польшей, ни с Турцией, что Россия должна смотреть на Швецию «как на свой верный сторожевой пост» и т. п.
Из подобных заявлений Бернадота Чернышев сделал следующий вывод, который он потом сформулировал в своем донесении Александру I так:
«Подметив истинные чувства принца к Франции и видя, что он по-прежнему откровенен со мной, я сказал ему, что император Наполеон действительно обращался к Вашему Величеству с просьбой поддержать предъявленные им к Швеции требования, но, ввиду того, что со времени Фридрихсгамского мира требования и интересы политики Вашего Величества вынуждают вас желать внутреннего процветания Швеции и сохранения существующих между Россией и Швецией дружественных отношений, вы никоим образом не желаете оказывать давление на волю и решения Швеции, что в этом случае, как и во всех других, она может руководствоваться только своими собственными интересами, без всякой помехи с вашей стороны».
Чуть позднее Бернадот стал говорить уже и о Наполеоне. Стал говорить о том, что считает себя жертвой Наполеона, что тот завидует ему и так сурово относится к Швеции исключительно из-за того, что желает напакостить и сделать неприятное ему, Бернадоту. А между тем сколько услуг оказал маршал своему бывшему начальнику… И в ответ — такая черная неблагодарность.
В ходе своего короткого пребывания в шведской столице Чернышев трижды встречается наедине с Бернадотом, и результаты этих встреч были превосходными. По сути, именно Александр Иванович во многом способствовал процессу полной нормализации и упрочения двусторонних российско-шведских отношений, которые в годы начавшейся вскоре войны принесли России «неисчислимые выгоды». Давая оценку деятельности своего посланника, император Александр назвал его «самым смелым офицером, какие только известны в военной истории». А Наполеон, к которому после посещения Стокгольма направлялся Чернышев, и не подозревал, что молодой адъютант русского государя уже лишил его при вторжении в Россию возможности рассчитывать на содействие Швеции.
Более того, Александр Иванович участвовал в подготовке секретного соглашения между Россией и Швецией, подписанного 24 марта (5 апреля) 1812 года и обеспечившего России «благожелательный нейтралитет Швеции». По этому договору стороны взаимно гарантировали целостность своих владений, а Россия согласилась на присоединение Норвегии к Швеции.
Новый приезд в Париж и разрыв франко-русского союза
Война неотвратима
4 января 1811 года Чернышев снова явился в Париж под предлогом передачи Наполеону очередного письма русского императора, в действительности же — чтобы навести справки и понаблюдать.
Он горячо отдался этому делу, хотя местная полиция, догадываясь о его роли, не спускала с него глаз.
Безусловно, Альбер Вандаль может писать все что угодно: и про Париж, падкий до азиатов, и про не самой высокой пробы чернышевскую манеру держаться… Но мы знаем, что накануне войны 1812 года шла ожесточенная борьба французской и русской разведок, и очень важной составной частью этой борьбы был прибывший в Париж представитель императора Александра I, полковник Александр Иванович Чернышев.
Он, как уже неоднократно говорилось, быстро вошел в доверие к Наполеону и установил добрые отношения со многими его приближенными. За короткий срок красавцу-полковнику удалось приобрести информаторов в правительственной и военной сферах французской столицы, наладить и расширить сеть ценной агентуры. Считается, что в число его невольных осведомителей входили даже сестры Наполеона Полина и Каролина. На эти цели Чернышев широко использовал как свое неотразимое обаяние, так и личные средства.
Чернышев практически постоянно находился в Париже с тех пор, как привез Наполеону письмо императора Александра. Пользуясь благосклонным вниманием императора французов, он, например, еженедельно присутствовал на вечерах у герцога де Бассано. Чтобы было понятно: этого человека звали Юг-Бернар Маре, и он, благодаря своему дипломатическому дару, умел сглаживать многие острые углы в отношениях Наполеона с другими странами. В 1809 году император сделал его герцогом, а потом и министром иностранных дел.
Успехи в обществе давали Чернышеву возможность узнавать все, что делалось в Париже и во Франции. И не только во Франции. Когда он освобождался от своих операций во Франции, он, как пишет историк Альбер Ван-даль, «переносил свои взоры на Германию, через которую неоднократно проезжал и которую изучил до тонкостей».
Александр Иванович мечтал использовать там недовольство отдельных лиц и задумал план, который намерен был представить на рассмотрение императора Александра. Основная идея этого плана заключалась в том, чтобы пригласить в Россию как можно больше находившихся не у дел немецких офицеров, страстно желавших сразиться с Наполеоном и жаждавших реванша. По его мнению, их можно было бы набрать в тех странах, где они «томились от безделья». По мнению Чернышева, из них можно было бы составить легион иностранцев — отряд эмигрантов разного происхождения, в некотором роде армию принца Конде — военное формирование французских эмигрантов эпохи революционных войн.
Силами этого легиона Чернышев предлагал поднять восстание в Германии. Он даже вступил по этому делу в переписку с графом Людвигом фон Вальмоден-Гимборном, родившимся в Вене, а потом служившим в ганноверской и прусской армиях. По его мнению, это был человек «с головой и шпагой», готовый сражаться «где угодно, с кем угодно, только бы против Франции». Вальмоден сохранил в Германии многочисленные связи еще с 1809 года, когда он по поручению австрийцев занимался там подготовкой восстания. Теперь он предлагал предоставить в распоряжение России эти вполне приспособленные к решительным действиям элементы. Его посредником в переговорах с Чернышевым был барон Фридрих-Карл фон Теттенборн, который под влиянием Чернышева в 1811 году перешел на русскую службу. Эти немецкие имена мы еще встретим при описании войны 1813 года…
В результате уже в начале апреля полковник Чернышев направил Александру I сообщение, в котором сделал вывод о том, что «Наполеон уже принял решение о войне против России, но пока выигрывает время из-за неудовлетворительного положения его дел в Испании и Португалии».
Главный вывод, сделанный Чернышевым на основании его бесед с Наполеоном и его ближайшим окружением, был сформулирован так: «Война неотвратима».
В самом логове врага
Поделиться книгой: