Помоги проекту - поделись книгой:
Допрос следовал за допросом. И вот однажды Чернышев спросил отставного штабс-капитана Михаила Александровича Назимова:
— Что вы сделали бы, если бы были в Петербурге 14 декабря?
Назимов находился в декабре 1825 года в отпуске в своем имении Быстрецкое в Псковской губернии. И вопрос Чернышева очень не понравился А.Х. Бенкендорфу, который, не дав времени отвечать Назимову, привстал и, через стол взяв Чернышева за руку, сказал ему по-французски:
— Ecoutez, vous n’avez pas le droit d’adresser une pareille question, c’est une affaire de conscience (Послушайте, вы не имеете права задавать подобный вопрос, это дело совести).
Фраза эта приводится по многих источниках. Но там почему-то не поясняется, что М.А. Назимов был принят в Северное тайное общество полковником Тарутинского полка М.М. Нарышкиным и очень скоро стал там одним из наиболее радикальных и авторитетных деятелей. Да, конечно, это дело совести. Но Александр Иванович тоже имел полное право на подобный вопрос, потому что он искренне полагал, что офицер, присягавший государю императору по меньшей мере не должен расшатывать трон под ним. Такие действия он считал изменой Родине и присяге. А Назимов заявил следственной комиссии, что принял в члены общества одного человека. Сам Николай I, лично знавший Назимова, уговаривал его отказаться от показаний, но молодой офицер на это не согласился. И тогда оскорбленный царь затаил злобу против Назимова и не простил ему его упрямства. В результате Назимов был лишен чинов, орденов, дворянства и приговорен к ссылке в Верхнеколымск.
Многие очевидцы отмечают, что Чернышев был «главный труженик в комиссии». И, вероятно, от утомления или от нетерпения, он иногда «забывался в своих замашках, выходках и угрозах», так что Павел Христофорович Граббе, бывший декабристом, но уклонившийся от активного участия в заговоре 14 декабря 1825 года, был даже вынужден сказать ему об этом, за что по оправдании судом он был оставлен в Динаминдской крепости под арестом на четыре месяца — «за дерзкие ответы, данные комиссии».
При очных ставках обвиняемых вызывали сперва поодиночке, и когда показания их различались, то их сводили вместе для очной ставки. Когда Чернышев прочитал показания Граббе, он спросил его: не упустил ли он чего или не забыл ли какого важного обстоятельства? После отрицательного ответа его повели в другую комнату и призвали обличителя, который также остался при высказанном своем мнении. Тогда снова привели Граббе, и Чернышев, крутя то ус, то жгут аксельбанта, с улыбкою спросил:
— Что вы теперь, полковник, на это скажете?
Граббе с негодованием ответил ему:
— Ваше Превосходительство, вы не имеете права мне так говорить: я под судом, но я не осужден, и вам повторяю, что я показал правду и не переменю ни единого слова из моих показаний.
Обличитель опомнился и сознался в своей ошибке. Чернышев побледнел и в тот же вечер пожаловался государю на дерзость арестованного полковника.
В результате П.Х. Граббе был наказан четырехмесячным сидением в крепости, и его выпустили только 19 июля 1826 года.
Следует ли считать правдивыми рассказы декабристов-мемуаристов, которые можно продолжать до бесконечности? Объективными — точно нет.
Да, заседая в комиссии, которой было поручено произвести следствие о декабрьском возмущении, Чернышев проявил себя строгим судьей, чем, конечно, снискал к себе большое расположение молодого государя, благосклонность которого он потом никогда не терял, несмотря на происки и интриги, которые очень часто всплывали наружу.
Да, вся эта история побудила некоторых историков (особенно советских) рисовать фигуру Чернышева черными красками. Не будем спорить с этими историками, тем более что сама по себе история частенько предоставляет историкам такие возможности, такие закрученные сюжеты, что никому из писателей в жанре исторической фантастики и не снились!
Декабристы, среди которых были многие друзья и родственники Чернышева, вспоминали, что он вел допросы с пристрастием, стремясь «дожать» подследственных. Их он презирал, и он был одним из самых решительных сторонников сурового наказания виновных: он привык уничтожать тех, кого считал врагами Отечества и престола.
Согласимся, это тоже «une affaire de conscience» (дело совести).
Интересно отметить, что незадолго до казни П.И. Пестель написал своим родителям: «Настоящая моя история заключается в двух словах: я страстно любил мое Отечество, я желал его счастия с энтузиазмом, я искал этого счастия в замыслах, которые побудили меня нарушить мое призвание и ввергли меня в ту бездну, где нахожусь теперь».
Но этот путь он выбрал для себе сам. А Чернышев выбрал свой путь. И они находились по разную сторону баррикады.
Чернышев присутствовал на казни пяти приговоренных декабристов. При этом нашлись «сочинители» (например, Н.Р. Цебриков), которые утверждали, что Чернышев якобы «показал необыкновенную ревность на экзекуции». Исследователь данного вопроса В.В. Кочеткова по этому поводу пишет: «Заметим, сами на ней не бывшие. Для поборников справедливости было достаточно и того, что про это говорили. Благодаря данной оговорке мы, по крайней мере, в курсе, что все эти «свидетельства» записаны с чужих слов».
Похоже, что так оно и было, ибо «свидетельства» противоречат друг другу как в мелких деталях, так и в принципиальных вопросах. Например, декабрист Н.В. Басаргин уверял, что Чернышев руководил казнью, а жена декабриста Волконского писала, что Чернышев «гарцевал вокруг пяти виселиц, глядя в лорнет и посмеиваясь». Но только вот на самом деле руководил казнью генерал-губернатор П.В. Голенищев-Кутузов, и на это указывает декабрист М.А. Бестужев. А специалист по декабристам академик М.В. Нечкина, повествуя о 13 июля 1826 года, вообще не сочла нужным выделить персону Чернышева особо. Хотя, если бы имелось хоть малейшее основание, исследовательница непременно вспомнила бы про него.
Историк В.В. Кочеткова по этому поводу пишет:
«Почему именно Чернышев оказался у декабристов врагом № 1? В этом есть определенная логика. Красавец-генерал в день казни находился все время на глазах, контролируя процесс и отдавая громкие, четкие команды. Больше всего раздражал его подтянутый вид, позже сделавшийся чуть ли не притчей во языцех. Не коснулся этой темы только очень ленивый. А что еще, собственно, могли ему предъявить? Наверняка, с некоторыми из осужденных он был лично или заочно знаком. Сказанное, конечно, не является определяющим фактором, но многое объясняет. Теперь о главном. Всем известно, что враг декабристов — царизм. Но, у врага должно быть конкретное лицо. На эту роль наш герой подходил лучше других. Во-первых, проводил задержание главного идеолога декабристов — Пестеля. Во-вторых, был одним из трех следователей (еще Татищев и Бенкендорф), которые проводили все устные допросы. В-третьих, присутствовал при самой казни. К тому же — редкое везение, недавний «инквизитор» возглавил Военное министерство России, что, как нельзя лучше, дискредитировало власть в целом. Мол, что ждать от режима, при котором сам военный министр — палач. Идеологическую эстафетную палочку подхватили советские историки. Им даже выдумывать ничего не надо было. Оставалось только закрепить и приумножить завоевания. На этом поприще они достигли немалых побед».
А еще некоторые историки упрекают Александра Ивановича в том, что во время процесса по делу декабристов он якобы ходатайствовал о пожаловании ему майората, принадлежавшего подвергшемуся ссылке графу Захару Григорьевичу Чернышеву, его дальнему родственнику (единственному сыну Г.И. Чернышева и внуку фельдмаршала И.Г. Чернышева), но ходатайство это не было уважено императором Николаем I.
Например, историк Э.А. Павлюченко пишет об этом так: «Об этом много толкуют в Петербурге. И когда кто-то возмущается незаконностью притязаний А.И. Чернышева, прославленный генерал А.И. Ермолов, известный также своим свободомыслием и близостью к декабристам, выражается резко и определенно: «Нет, это не беззаконно: по древнему обычаю, в России шуба, шапка и сапоги казненного принадлежат палачу».
Но, во-первых, процитированный генерал Ермолов всегда отличался резкостью суждений и слыл большим интриганом. А во-вторых, подобные доказательства в стиле «об этом много толкуют» и «кто-то возмущается» недостойны того, чтобы серьезно оспаривать их. И проблема тут исключительно в том, что любят у нас красиво сказать да огульно обвинить. Ну, право же, зачем было Ермолову говорить про шубу, шапку и сапоги «казненного», которые якобы достались Чернышеву, если Захар Чернышев не был казнен, и никакого имущества дальнего родственника Александр Иванович не получил и даже не думал получать.
Захар Чернышев во время службы в Кавалергардском полку завел дружбу с декабристами А.Н. Муравьевым и Н. М. Муравьевым, причем последний был женат на его сестре Александре Григорьевне.
Деятельного участия в подготовке восстания Захар Чернышев не принимал, а в декабре 1825 года отсутствовал в столице (по причине отпуска): в день восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года ротмистр Чернышев отмечал свой 28-й день рождения, находясь в Орловской губернии, в имении родителей Тагино.
Там он и был арестован. Ясно, что, будь Захар Чернышев в день восстания на Сенатской площади, он сумел бы проявить свою решительность и смелость. По этому поводу декабрист М.И. Пущин потом рассказывал: «Привезли под вечер к нам же графа Захара Чернышева. Чернышев во всеуслышание начал критиковать действия заговорщиков 14-го числа и сказал, что, по мнению его, нужно было увериться в артиллерии и поставить ее против Зимнего дворца, дать несколько залпов ядрами, гранатами или картечью, чем попало, и тогда, он уверен, дело бы приняло совершенно иной образ, и тогда мы тут бы не сидели».
То есть, получается, что Захар Чернышев был ярым радикалом, и в списке участников восстания против его фамилии стояла пометка — «важный». Но при этом Николай I спустя две недели после восстания распорядился Чернышева «содержать хорошо».
Захар Григорьевич был осужден по 7-му разряду, то есть лишен чинов, дворянства, высылался в Сибирь на год каторжных работ с последующей бессрочной ссылкой. На деле же, как и в большинстве случаев с «возмутителями спокойствия», все было гораздо мягче. Уже в апреле 1829 года бывший ротмистр служил на Кавказе, разумеется, рядовым, а в марте 1833 года за боевые заслуги его произвели в офицеры. В 1837 году подпоручик Чернышев вышел в отставку с правом проживать в Московской губернии, а в 1856 году, по амнистии, дарованной императором Александром II, ему вернули дворянство и графский титул.
А теперь — о сути интриги, приписываемой Александру Ивановичу Чернышеву в отношении Захара Григорьевича Чернышева. Якобы первый настаивал на том, чтобы второй был приговорен к высшей мере, и тогда гигантский дедовский майорат, прямым наследником которого являлся Захар Чернышев, мог бы перейти в его собственность. Но вот только никто из критиков А.И. Чернышева почему-то не задается вопросом о том, что у высокопоставленного вельможи, чрезвычайно близкого к императору, было довольно способов решить эту проблему, если бы она его сильно беспокоила. Но ни один из этих способов применен не был. Наоборот, кузену Захару было уготовано довольно сносное «декабристское» будущее.
Граф Захарий Григорьевич Чернышев, родившийся в 1722 году, был генерал-фельдмаршалом, который прославился успешными действиями в годы Семилетней войны. В 1763–1774 гг. он возглавлял военное ведомство, а потом был генерал-губернатором Москвы. И он был учредителем того самого майората, на который якобы претендовал его дальний родственник Александр Иванович Чернышев.
Кстати, о майорате (от латинского «major» — старший). Детей у фельдмаршала не было, вот он и решил первым в России учредить такую форму наследования, когда имущество переходит к старшему в роду или семье. Таковым оказался его брат — Иван Григорьевич, тоже генерал-фельдмаршал, только по флоту, а также владелец дворца на Мойке и нескольких медеплавильных заводов.
А дальше — все понятно: внук Григорий, правнук Захар. Тот, что декабрист. В 1832 году майорат и право на ношение фамилии и графского титула Чернышевых высочайшим повелением были переданы герою войны 1812 года Ивану Гавриловичу Кругликову, женатому на сестре опального ротмистра.
Вопрос — мог ли Александр Иванович Чернышев, кавалер нескольких десятков российских и иностранных наград, но что куда важнее — близкий императору человек, повлиять на ситуацию с майоратом, не отправляя своего «кузена» на смертную казнь?
Конечно же, мог. Только он этого не делал. Просто некоторые из нас очень любят везде и во всем искать корыстный умысел…
Вообще, наверное, самая главная проблема современных историков заключается в том, что многие из них пытаются судить людей XIX века по моральным критериям и «нормам» века нынешнего, в котором все продается и все покупается. И таким людям даже в голову не приходит, что можно не «отмазывать» своего дальнего родственника, не «отжимать» у него имущество, а просто по справедливости осудить виновного в государственном преступлении за содеянное, тем более что Захар Чернышев не просто «знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу со знанием целей оного», но был радикалом, готовым стрелять из пушек по Зимнему дворцу.
И за эту свою принципиальность и верность долгу А.И. Чернышев получил 25 июня 1826 года табакерку с портретом нового государя, а 22 августа, в день коронации, он был высочайше возведен (с нисходящим потомством) в графское Российской империи достоинство. И это было не утешение «за понесенную неудачу» с майоратом, как пишут некоторые, а награда за, как сказано в соответствующем указе, «неусыпные труды, понесенные при открытии злоумышленников, и произведение о них исследования».
Сенатор и военный министр
С воцарением императора Николая I новые монаршьи милости возвели Чернышева на уровень высших сановников государства.
6 декабря 1826 года он стал сенатором, а в следующем году ему было поручено управлять военным министерством.
2 октября 1827 года ему присвоили воинское звание генерала от кавалерии.
С началом военных действий в Турции 1828–1830 гг., Чернышев участвовал в этих событиях в качестве начальника главного штаба и одновременно продолжал руководить военным министерством.
Из войн, предпринятых в это время, следует отметить походы в Персию, Турцию и Царство Польское, а также Венгерскую кампанию.
Награды и знаки отличия, полученные Чернышевым в это время, свидетельствуют о том, как высоко ценил император Николай I заслуги и усердие Александра Ивановича, бывшего почти во все время царствования ближайшим его сотрудником.
Как уже говорилось, в день коронации Николая I Чернышев был возведен в графское достоинство. Управляющим военным министерством он был до 1 мая 1832 года.
11 апреля 1828 года стал членом Государственного совета.
Среди всего прочего Чернышеву любят вменять еще один грех: а именно — неуспехи русской армии в Крымской кампании 1853–1856 гг. Предположим, упреки эти справедливы, не был готов 70-летний и измученный болезнями человек к последней войне в своей жизни. Потому, наверное, в ее преддверии он честно попросился в отставку, которую и получил в 1852 году. А вот в бытность военным министром Чернышев сделал для армии много полезного, но об этом — чуть ниже.
6 декабря 1828 года Чернышев получил орден Святого Владимира 1-й степени с формулировкой «за неутомимую деятельность и усердие, оказанные в своевременном снабжении армии многочисленными ее потребностями, в прочном обеспечивании оной на будущее время и в самом улучшении внутреннего устройства военного министерства», а также Знак отличия «За XXV лет беспорочной службы».
22 сентября 1829 года Чернышев получил 300 000 рублей «за благоразумное содействие мерами, от него зависевшими, успехам армии в войне против турок».
В 1830 году император «всемилостивейше пожаловал А.И. Чернышева домом в Санкт-Петербурге» (ул. Миллионная, д. 21).
22 августа 1831 года ему был пожалован перстень с алмазами и портретом императора Николая I.
17 июня 1830 года ему был вручен польский орден Белого орла, а 31 декабря 1831 года — российский орден Святого Андрея Первозванного («за отличную службу и пламенное усердие к пользам государя императора и Отечества и многие полезные улучшения во всем составе военного управления»).
В 1832 году он стал шефом Санкт-Петербургского уланского полка.
22 апреля 1834 года получил алмазные знаки ордена Святого Андрея Первозванного.
16 октября 1839 года А.И. Чернышеву был пожалован в потомственное владение майорат Кленово в Калишской губернии (в Царстве Польском) с годовым доходом в 4500 рублей серебром, однако он отказался и получил лишь соответствующее денежное вознаграждение.
Пост военного министра и председателя Военного совета Александр Иванович занимал до 26 августа 1852 года.
Военный министр Чернышев пользовался большим доверием у нового государя.
Под его руководством была проведена реорганизация органов центрального военного управления, направленная на ликвидацию деления военного ведомства на строевую и хозяйственную части, проведена большая работа по перевооружению армии.
Изданы были уставы: госпитальный, рекрутский, военно-уголовный и управления армией в мирное и военное время; положения: о казачьих войсках, об экономическом капитале военного министерства и об отчетности этого же министерства.
Из учебных заведений были учреждены Военная академия, восемь кадетских корпусов и аудиторское училище.
Александра Ивановича не зря считали одним из первопроходцев современной военной разведки: к ней он относился очень заботливо. В ноябре 1831 года по инициативе Чернышева Николай I дал указание российскому посольству в Лондоне «собрать самые точные и верные сведения» о только что изобретенном в Англии новом ружье и добыть, если возможно, его образцы. Одновременно всем российским посольствам при европейских странах было поручено обращать особенное внимание на изобретения, открытия и усовершенствования «как по части военной, так и вообще по части мануфактур и промышленности».
В итоге с 1832 года деятельность зарубежных представительств стала значительно результативнее. Достаточно назвать следующие достижения русской разведки: описание новых лафетов для французской полевой артиллерии; чертежи и описание нового вида зажигательных ракет, ударного ружья; чертежи крепостной, осадной и горной артиллерии; закрытое учебное пособие для военного инженерно-артиллерийского училища в Меце; документация по производству французских пушек на заводах в Тулузе; образцы нарезных ружейных стволов; описание нового сменного магазина для патронов; модели ружей новейшего образца и телеграфа нового вида. В Лондоне, например, были добыты описание новых ударных «колпачков» для ружей, образцы машины для изготовления этих «колпачков» и ружье, оснащенное новым «колпачком». При этом информация поступала не только о военно-технических достижениях, но и о численности, дислокации, боеготовности и боевом духе войск стран-противников.
Александр Иванович не оставлял без внимания вопросы военной разведки до самого окончания своей работы в военном министерстве. Одним из последних документов в этой области стало его письмо в Министерство иностранных дел от 8 мая 1852 года, в котором он детализировал задания российским посольствам в разных странах по добыванию информации по военной тематике. Плюс Инструкция о работе военных агентов, утвержденная уже Александром II 10 июля 1856 года, была разработана на основе опыта предшествующих лет, в том числе личного опыта военного министра Чернышева.
Некоторые авторы считают, что Александр Иванович недостаточно занимался внедрением новейших достижений в военной области, но это не совсем так. Он был сторонником перевооружения армии на нарезное оружие, но это, к сожалению, к началу Крымской войны завершить просто не успели.
Нарезное оружие (так называемые стрелковые или ударные штуцера) начали вводить с 1842 года. Однако в России (пока в Европе искали лучший вариант применения капсюльного замка) не желали расставаться с кремневым. Возражения против капсюлей приводились такие: мол, грубые пальцы солдат не смогут обращаться с маленькими «колпачками», «колпачки» легко теряются, кремневый замок надежнее и дешевле и т. д. А стояло за этим осознание простого факта: надо тратить большие средства на организацию капсюльного производства, подтягивать химические промыслы, добычу меди.
И это не вина Чернышева, а его беда. В 1839 году был организован Комитет по улучшению штуцеров и ружей, который после многих лет решил заняться переделкой кремневого оружия в капсюльное («ударное») по французскому образцу. С 1844 года начали такую переделку пехотных, казачьих, драгунских ружей, карабинов и части пистолетов. В 1845–1849 гг. приняли на вооружение новые капсюльные ружья. А вот нарезным оружием занимались с оглядкой — слишком дорого. И закупали его небольшими партиями.
Русский офицер И.В. Гартунг переделал драгунское ружье 1839 года в нарезной штуцер: получилось не хуже иностранных образцов, да еще в три раза дешевле.
Капсюльный штуцер Гартунга был принят на вооружение русской армии в 1848 году. По сравнению с гладкоствольным ружьем дальность стрельбы из штуцера увеличилась более чем в два раза. Плюс значительно улучшилась и точность выстрела, и эти преимущества нарезного оружия убедительно продемонстрировали боевые действия Крымской войны, во время которой уже использовался и штуцер Гартунга (его применяли застрельщики гвардейских полков, а также некоторые флотские экипажи).
Но главная проблема тут заключалась в том, что на оружейных заводах имела место нехватка «машин хорошего устройства», станки зависели от водяных колес, а паровые двигатели внедрялись медленно… Высок был и износ оборудования, и поднять производство современного оружия никак не удавалось.
С другой стороны, при Чернышеве было воздвигнуто много крепостей и укреплений: в Александрополе, Варшаве (Александровская цитадель), Новогеоргиевске, Ивангороде, Брест-Литовске, Вильне (цитадель), Шуше и Ленкорани. Были преобразованы военные поселения. Было произведено общее преобразование армейской пехоты и кавалерии и всей артиллерии. Резервные батальоны были отделены от действующих и образовали шесть резервных дивизий. Расформированы были конно-егерские полки и несколько гусарских и уланских полков. Кирасирские, уланские и гусарские полки были приведены в состав восьми действующих и одного резервного эскадрона, драгунские же — десяти действующих и одного резервного. Артиллерийские роты переименовывались в батареи. Почти все артиллерийские бригады были приведены в состав четырех действующих батарей и одной резервной. В состав пехотных корпусов входили три пехотные дивизии с одной легкой кавалерийской дивизией (уланской или гусарской) и одной артиллерийской дивизией.
Важным преобразованием было установление бессрочных отпусков и образование запасных войск из бессрочно-отпускных. Срок службы с 25 лет был сокращен до 20 лет для музыкантов, евреев и солдатских детей и до 15 лет для остальных. Образование запасных войск дало возможность значительно развивать вооруженные силы в военное время, а в мирное время содержать меньшее их число.
Положение офицеров также было улучшено: им было увеличено жалованье и «столовые деньги», а на время корпусных сборов назначено порционное довольствие. С 1832 года всем офицерам было разрешено носить усы. С этого же года был принят ряд мер по упрощению снаряжения и одежды солдата. Так, например, были отменены совершенно излишние для пехотных солдат султаны на киверах и некоторые другие предметы, что составило для казны несколько миллионов экономии. В 1834 году было велено носить ранцы на ремнях, перекрещивающихся на груди. В 1844 году кивера заменили касками (они были так же тяжелы, как и кивера, но не так жали голову).
К сожалению, этот этап карьеры Александра Ивановича весьма односторонне оценен советскими историками. Например, в «Большой советской энциклопедии» 1957 года о нем сказано так: «Чернышев выступал как поборник палочной дисциплины, устаревшей линейной тактики».
«Советская историческая энциклопедия» 1974 года пошла еще дальше: «Сторонник палочной дисциплины и устаревшей линейной тактики, Чернышев явился одним из главных виновников поражения русской армии в Крымской войне».
Как говорится, подобное в комментариях не нуждается…
Хорошо хоть не признали виновником эпидемии чумы или падения Тунгусского метеорита.
Дальше — больше: «поборник жесткой палочной дисциплины в армии и устаревшей линейной тактики войск» (П.И. Качур), «сторонник палочной дисциплины и устаревшей линейной тактики» (В.С. Измозик), «оставался сторонником палочной дисциплины и устаревшей линейной тактики» (В.И. Федорченко)…
Словно под копирку написано!
Только вот В.И. Федорченко всех переплюнул и назвал Александра Ивановича еще и «всемогущим князем с громадным париком и надменным взором».
Немало недоброжелателей у Александра Ивановича было и при жизни. Например, К.И. Фишер в своих «Записках сенатора» писал так:
«С 1835 года начало возрастать влияние графа Чернышева. Приготовляя пером Позена новые проекты военного управления или войсковых заготовлений, — вернее, подписывая проекты Позена, — Чернышев — вернее, Позен — умел очень ловко выманивать у государя солидарность его в этих вымыслах, и как государь любил единство и даже только однообразие, имевшее вид единства, то все, что он утверждал по военному ведомству, приказывал распространять и на морское. Таким образом Меншиков из самостоятельного начальника морских сил становился копиистом Чернышева. Этого одного было достаточно, чтобы взволновать его самолюбие, но, кроме того, под этою копировкою скрывались величайшие затруднения. Если на морское ведомство распространялось что-нибудь хорошее, заслуга оставалась за Чернышевым; если дурное — флот роптал на Меншикова; а Меншиков, отстаивая флот, терял расположение царя; так кредит его обрушивался с двух концов. Но что еще хуже — Чернышев лгал государю с изумительною наглостью, а князь этого не умел».
Поясним сказанное.
Михаил Павлович Позен в 1828 году был уволен с должности начальника отделения Департамента податей и сборов и назначен (для особых поручений) к управляющему военным министерством. А с декабря 1834 года он уже был управляющим Военно-походной канцелярии Его Императорского Величества. А дипломат Александр Сергеевич Меншиков в 1829 году был назначен начальником главного морского штаба, хотя все его знания флота ограничивались лишь книжным изучением морского дела, которым он несколько месяцев занимался у себя в деревне. С Чернышевым у него отношения, мягко скажем, не сложились.
К.И. Фишер в своих «Записках сенатора» уточняет:
«Между тем борьба между ними сделалась ожесточеннее; Меншиков усилил насмешки над париком Чернышева, а тот, гораздо практичнее, подрывал грунт под ногами Меншикова. На стороне князя была правда, на стороне Чернышева — сила. Князь имел один доклад в неделю; Чернышев ходил с докладом ежедневно. Меншиков беспрестанно отказывал дамам, высоко стоящим, в их покровительных просьбах; Чернышев шел этим просьбам навстречу. Первый сидел с утра до вечера за бумагами, последний посещал все вечера и везде закидывал удочки себе, рогатины — князю».
Но это все — мнение одного человека. Между тем французский путешественник маркиз Астольф де Кюстин, посетивший Россию в 1839 году, писал о Чернышеве так:
«Граф Чернышев: блестящий адъютант, изысканный посланник Александра при наполеоновском дворе, превратился ныне в серьезного, влиятельного человека и одного из самых занятых министров в империи — всякое утро он непременно работает вместе с императором».
Русский писатель Ф.В. Булгарин в своих «Воспоминаниях» тоже пишет о Чернышеве:
«Место, занимаемое князем Александром Ивановичем Чернышевым в государстве, заставляет меня противу моей воли быть чрезвычайно скромным в рассказе о его подвигах и заслугах, чтоб слов моих не почли лестью. Знающие меня коротко знают также отвращение мое от всякой лести и похвал и принятую мною систему отмалчиваться, когда нельзя сказать сущей правды. Но как о князе А.И. Чернышеве много печатано было в чужих краях несправедливого, а в России вовсе не напечатано ничего, то я по долгу совести и из бескорыстной преданности к князю, от которого вовсе независим, любя и уважая его как русского патриота и любителя просвещения, скажу несколько слов о блистательном его поприще, почти беспримерном и тем более заслуживающем внимания, что князь всем обязан своей службе, своему усердию, своим дарованиям и правосудной милости русских государей <…>
Поделиться книгой: