Помоги проекту - поделись книгой:
Смерть императора Александра I
В 1825 году Александр Иванович находится в Новочеркасске, готовясь к встрече государя. Дело в том, что император выехал на юг 1 сентября 1825 года, намереваясь посетить там военные поселения, но это был лишь предлог — истинной причиной поездки было состояние здоровья его жены, императрицы Елизаветы Алексеевны.
В конце июля 1825 года лейб-медики Виллие и Штоффреген высказали мнение, что императрица не перенесет зиму в Санкт-Петербурге и настоятельно рекомендовали ей пожить в южном климате. Выбирали между Италией, южной Францией и югом России, и в конце концов выбор пал на Таганрог. Все еще тогда удивились, почему был выбран, например, не привычный Крым, однако император почему-то настоял на захолустном в те времена городе на Азовском море. Что было причиной — непонятно.
В середине сентября царь был уже в Таганроге, и он разрешил Александру Ивановичу, только что в третий раз женившемуся, приехать туда из Новочеркасска вместе с молодой женой Елизаветой. И в этом приглашении имелась конкретная цель: государь сам хотел заняться благоустройством Войска Донского, которое имело в Таганроге отдельный корпус, составлявший Таганрогский гарнизон, который император всегда называл «Таганрогской гвардией».
Ситуация, однако, быстро изменилась, и Чернышев оказался в числе немногих лиц, присутствовавших при кончине императора Александра I.
Как известно, Александр Павлович простудился 27 октября при посещении мужского Георгиевского монастыря в Балаклаве, так как он ехал верхом в одном мундире при сыром пронизывающем ветре. 5 ноября он возвратился в Таганрог уже тяжелобольным, о чем написал своей матери в Санкт-Петербург. Лейб-медики констатировали лихорадку.
А 18 ноября 1825 года, ближе к полуночи, у больного началась агония. На следующий день, 19 ноября (1 декабря), царь скончался.
У смертного одра государя присутствовали следующие лица: императрица, князь Петр Михайлович Волконский, барон Иван Иванович Дибич, генерал-адъютант Александр Иванович Чернышев, секретарь императрицы Н. М. Лонгинов, лейб-медики Яков Васильевич Виллие и Конрад Штоффреген, хирург Дмитрий Климентьевич Тарасов и доктор императрицы Эмилий Иванович Рейнгольд.
Был собран чрезвычайный комитет, в который вошли: князь Волконский, барон Дибич, Чернышев, статс-секретарь Лонгинов, лейб-медик Виллие, духовник — протоиерей Алексей Федотов, хирург Тарасов.
Выскрытие тела императора проводил Д.К. Тарасов. Произведено вскрытие было 20 ноября, в семь часов вечера, в присутствии генерала Дибича, генерал-адъютанта Чернышева и нескольких докторов, в компетентности которых усомниться невозможно.
Вскрытие длилось не менее семи часов, и это было тяжкое испытание для человека неподготовленного к подобного рода мероприятиям: Чернышев, например, трижды терял сознание.
По итогам вскрытия был составлен акт: «Император Александр I 19 ноября 1825 года в 10 часов 47 минут утра в городе Таганроге скончался от горячки с воспалением мозга».
Государь умер на 48 году жизни полный сил. До этого он никогда и ничем серьезно не болел и отличался отменным здоровьем, но версия отравления, появившаяся в первые дни болезни, была чрезвычайным комитетом отвергнута.
Потом был составлен комитет под председательством А.И. Чернышева для бальзамирования тела покойного, которое решено было окончить в одну ночь. В состав этого комитета вошли врачи Рейнгольд, Добберт, таганрогский городской лекарь Лакиер, штаб лекарь при казацком гарнизоне Васильев и придворный аптекарь Протт.
Бальзамированье было произведено, казалось бы, весьма удачно.
Ю.Н. Тынянов описал этот процесс в своем романе «Кюхля»: «Александр I умер в Таганроге 19 ноября 1825 года. Лейб-медик Тарасов вскрыл тело, опростал его, наполнил бальзамическими травами и ароматическими спиртами, положил в свинцовый гроб в особых подушечках лед, натянул на труп парадный мундир, на руки белые перчатки. В таком виде император мог сохраниться недели две, а то и месяц».
Впрочем, спустя несколько страниц писатель пишет: «Воскресенье, 13 декабря, полночь.
В Таганроге лейб-медик Тарасов с помощью двух караульных гвардейцев приподнимает тяжелую крышку свинцового гроба. Он внимательно смотрит на пустой труп. Он глядит на желтое лицо с посиневшими глазами и черными губами.
— Черт возьми, опять пятно! Дольше двух недель не ручаюсь.
Он берет губку, смачивает ароматической эссенцией и осторожно прикладывает к виску, на котором выступило черное пятнышко. Потом он заботливо смотрит на перчатки:
— Опять пожелтели!
Он стягивает с мертвых рук желтоватые, с какой-то пыльцой перчатки и медленно, не торопясь, напяливает на каменные пальцы белую лайку. Рука падает в гроб с деревянным стуком.
Мертвец спокоен, он может ждать еще две недели и три. Он подождет».
Удивительно, но именно эти перчатки производили самое гнетущее воздействие на Чернышева и на всех тех, кто был свидетелем манипуляций с телом императора. На труп надели белые перчатки, но они постоянно желтели, и их приходилось менять. Получается, бальзамирование прошло не слишком удачно.
Князь П. М. Волконский сообщил в столицу, что от сырого воздуха лицо покойного императора почернело, и даже черты его лица изменились, а посему в Санкт-Петербурге гроб вскрывать не следует. И его не вскрывали, и из-за этого по всей России тут же пополз крамольный слух — дескать, император жив, а похоронили его двойника.
Династический кризис в России и дело декабристов
Это удивительно, но Александр I, человек умный и весьма проницательный, но при этом достаточно быстро и горячо увлекавшийся различными идеями, а потом легко отказывавшийся от своих увлечений, еще 16 (28) августа 1823 года написал тайный манифест, утверждавший отречение своего брата великого князя Константина Павловича и назначавший наследником престола (своим преемником) более младшего по возрасту великого князя Николая Павловича. Но вместо того, чтобы опубликовать этот манифест, Александр, не сообщая о его составлении ни Константину, ни Николаю, в условиях строжайшей секретности запечатал четыре экземпляра текста и повелел хранить запечатанные пакеты в Успенском соборе, Синоде, Государственном Совете и Сенате.
На всех пакетах Александр собственноручно написал: «Хранить до моего востребования. Вскрыть тотчас же после моей кончины, прежде, нежели приступить к каким-либо распоряжениям».
И с тех пор все документы, подтверждавшие законное право Николая на наследование престола, хранились в глубокой тайне.
А потом все было так, как написал А.С. Пушкин: «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге».
Как уже говорилось, 19 ноября (1 декабря) 1825 года, будучи проездом в Таганроге, император Александр I скоропостижно скончался.
В Санкт-Петербурге это известие получили лишь через неделю — во время молебна за здравие императора.
В результате Николай Павлович, ничего не зная о тайном манифесте старшего брата, первым из присутствовавших, присягнул «императору Константину», и все тотчас последовали его примеру. Сам Константин Павлович в тот момент находился в Варшаве.
В тот же день собрался Государственный совет, и на нем было заслушано содержание манифеста 1823 года. Узнав о его содержании, оказавшиеся в двойственном положении члены Государственного совета обратились к Николаю, но тот отказался признать манифест Александра I. Более того, Николай призвал всех, кто это еще не сделал, принести присягу Константину — «для спокойствия государства».
И, следуя этому призыву, Государственный совет, Сенат и Синод принесли присягу на верность императору Константину I.
На следующий день был издан указ о повсеместной присяге новому императору.
А что же сам Константин Павлович?
Он отказался прибыть в Санкт-Петербург. По сути, он и престола не принял, и формально не стал отрекаться от него в качестве императора, которому уже принесена присяга.
Таким образом, в стране создалось двусмысленное и крайне опасное положение междуцарствия.
Скандальность данной ситуации заключалась в том, что, не имея возможности убедить старшего брата взойти на трон и получив его отказ (без формального акта отречения), 29-летний Николай Павлович все же решился, согласно воле покойного императора Александра I, взять власть в стране. При этом он явно ощущал свою неготовность к принятию тяжкого груза государственного управления.
Вечером 12 (24) декабря 1825 года был составлен манифест о вступлении на престол императора Николая I. Сам Николай подписал его на следующее утро. К манифесту прилагались письмо Константина к Александру I об отказе от наследования и императорский манифест от 16 (28) августа 1823 года.
Манифест о вступлении на престол был оглашен Николаем на заседании Государственного совета поздно вечером 13 (25) декабря. Отдельным пунктом в манифесте было отмечено, что временем вступления на престол будет считаться 19 ноября (1 декабря), то есть день смерти Александра I. Это было сделано, чтобы юридически ликвидировать возникший пробел в преемственности самодержавной власти.
После этого была назначена вторая присяга, или, как ее назвали в войсках, «переприсяга». На этот раз уже Николаю I. В Санкт-Петербурге она была назначена на 14 (26) декабря.
Следует отметить, что в начале 1825 года Николай Павлович занял пост командира 1-й гвардейской дивизии. Однако популярности в армии это ему не прибавило, и особенно его не любили в гвардии — за отсутствие боевого опыта, за увлечение бессмысленной шагистикой, за мелочную придирчивость, за пренебрежительное отношение к офицерам.
В результате 14 (26) декабря 1825 года группа офицеров — членов тайного общества — вывела два гвардейских полка на Сенатскую площадь.
Это и было то самое знаменитое восстание декабристов, которое всем известно еще по урокам истории в школе. С одной стороны, это было восстание под лозунгом незаконности «переприсяги». С другой — это был вооруженный мятеж, главными целями которого были учреждение временного правительства, отмена крепостного права, установление равенства всех перед законом, введение демократических свобод и суда присяжных, выборности чиновников и т. д. — вплоть до смены формы правления на конституционную монархию или республику.
Восставшими было решено блокировать Сенат, направить туда делегацию в составе К.Ф. Рылеева и И.И. Пущина, объявить царское правительство низложенным и издать революционный манифест к русскому народу. Генерал-губернатор М.А. Милорадович, пытавшийся убедить восставших разойтись, был убит выстрелом в спину. После этого по восставшим дали артиллерийский залп…
Как видим, судьба Николая Павловича висела на волоске, но он сумел подавить восстание, проявив решительность, всегда потом появлявшуюся в нем в минуты опасности.
В результате войска и все правительственные учреждения были приведены к присяге новому императору.
А потом была учреждена Следственная комиссия, и она открыла существование давнишнего и обширного заговора. В конечном итоге многие участники восстания подверглись ссылке, а пять его главных руководителей и участников — П.И. Пестель, С.И. Муравьев-Апостол, П.Г. Каховский (убийца Милорадовича), М.П. Бестужев-Рюмин и К.Ф. Рылеев — были казнены.
Но это все было потом, а пока же А.И. Чернышев был командирован во 2-ю армию П.Х. Витгенштейна, чтобы привести ее к присяге Николаю I.
Начальником штаба в этой армии был Павел Дмитриевич Киселёв, и в ней служили будущие декабристы П.И. Пестель, С.П. Трубецкой, С.Г. Волконский, А.П. Юшневский, И.Г. Бурцев, Н.В. Басаргин и другие.
В декабре 1825 года начальник Главного штаба генерал И.И. Дибич, получив донос капитана Аркадия Май-бороды о существовании Южного тайного общества, поручил расследование этого дела Чернышеву, и они совместно с Киселёвым начали следствие и провели первые аресты.
Самой «горячей головой» оказался полковник Вятского пехотного полка Павел Иванович Пестель, с марта 1812 года состоявший в масонской ложе «Соединенные друзья». В 1821 году он возглавил Южное тайное общество.
Генерал И.И. Дибич командировал Чернышева в город Тульчин, где находилась главная квартира 2-й армии, в ноябре 1825 года, и полковник Пестель был туда вызван П.Х. Витгенштейном 13 декабря, то есть за день до случившегося 14 (26) декабря восстания. В дороге Пестель был арестован и в тот же день отрешен от командования полком. Потом он содержался под арестом в квартире дежурного генерала 2-й армии генерал-майора Байкова. 27 декабря 1825 года Пестель был отправлен из Тульчина в Санкт-Петербург, и там его поместили в Петропавловскую крепость.
А А.И. Чернышев, участвовавший в аресте и опечатывании бумаг Пестеля, в январе 1826 года был включен в состав Следственной комиссии по делу декабристов.
Комиссия заседала ежедневно. В ее состав «для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества», помимо А.И. Чернышева, входили военный министр А.И. Татищев, великий князь Михаил Павлович (брат царя), П.В. Голенищев-Кутузов, А.Х. Бенкендорф, A. Н. Голицын, В.В. Левашов, А.Н. Потапов и И.И. Дибич.
B. Ф. Адлерберг, не являвшийся членом комиссии, исполнял обязанности «помощника правителя дел».
Возглавляли комиссию Чернышов и Бенкендорф, и между ними разделили дела по Северному и Южному обществам. По ряду свидетельств, Чернышов часто бывал грубым, жестким, агрессивным. Он кричал, угрожал, запугивал: он был «по виду и ухваткам — гнусный инквизитор». Бенкендорф же, напротив, выглядел «благороднее всех», и в нем видели «сердечное сострадание к узникам».
Часто бывал грубым, жестким, агрессивным…
Следует отметить, что взаимоотношения с декабристами вписаны в биографию А.И. Чернышева совершенно особой, отдельной строкой. Так уж получилось, что значительно позднее описываемых событий русские демократы и присоединившиеся к ним «советские правозащитники» среди людей, имевших отношение к аресту декабристов, следствию и приведению в исполнение приговора над ними, особо выделили именно Александра Ивановича.
Типичный пример. Академик Е.В. Тарле, характеризуя Чернышева, писал о нем так:
«Вкрадчивый царедворец, молодой блестящий красавец, абсолютно беспринципный карьерист, впоследствии жестокий палач декабристов, всегда возбуждавший нравственное омерзение даже в видавшем всякие виды придворном окружении.»
Продолжать фразу нет смысла. Ведущий советский наполеонист признавал, что Чернышев нравился трем императорам, столь не похожим друг на друга, — Александру, Наполеону и Николаю. Наверное, для этого требовались какие-то особенные качества? Но Чернышев был «жестоким палачом декабристов», а уже из этого происходило и все остальное: и вкрадчивый царедворец, и абсолютно беспринципный карьерист, и нравственное омерзение.
А Чернышев, кто бы что ни говорил, лишь выполнял то, что искренне считал своим долгом, и сейчас мы имеем возможность уже совсем по-другому посмотреть на то, что происходило.
Начнем с того, что П.И. Пестель, получив вызов в Тульчин, всю ночь жег компрометировавшие его бумаги. И делал он это с декабристом Николаем Ивановичем Лорером, служившим майором в полку Пестеля.
На допросах Пестель сказался больным и выбрал тактику запирательства: мол, ни о каком тайном обществе знать ничего не знаю, а следовательно, не могу ничего объяснить по поводу его намерений и действий. Тем не менее Чернышев, основываясь на показаниях Майбороды и других подозреваемых, арестовал нескольких сподвижников Пестеля, в том числе Николая Лорера.
С ним вместе Чернышев добирался до Санкт-Петербурга. Как потом рассказывал сам Лорер, «Чернышев во всю дорогу был в беспокойстве» и «расспрашивал всякого проезжающего о происшествиях».
Следственная комиссия по делу декабристов начала работать на третий день после событий на Сенатской площади.
Чернышев получил приказ подключиться к работе 8 января 1826 года. Всего же за всемя существования комиссии состоялось 147 ее заседаний.
Несмотря на то, что комиссия осталась неудовлетворенной итогом поездки Чернышева в Тульчин, встречен он был новым монархом необычайно благосклонно.
А еще 5 января Александр Иванович писал генералу П.Д. Киселёву:
«Назначенный <…> членом секретного комитета я уже видел полную и ужасную картину преступных чудовищных намерений заговорщиков. То, что нам было известно в Тульчине — только микроскопическая часть их ужасных проектов».
И в этом же письме он четко обозначил свою позицию по данному вопросу:
«Всякий честный человек, обожающий своего государя и добрый гражданин, а в особенности те, кто занимают важные посты, должны употребить все средства, находящиеся в их распоряжении, для открытия всех зачинщиков и соучастников этого гнусного заговора <…> Никакая личная симпатия, никакое внутреннее чувство не могут и не должны останавливать исполнение долга».
Исходя из этого и следует рассматривать все дальнейшие действия «палача» и «опричника» Чернышева.
По ряду свидетельств, он часто бывал грубым, жестким, агрессивным, гнусным инквизитором и т. д. и т. п. Вот только что это были за свидетельства?
На самом деле, если бы тот же Пестель остался жив, он, скорее всего, тоже взялся бы за перо, оставив для потомства мемуары, в которых обязательно «поквитался» бы со своими обидчиками, и прежде всего с арестовавшим его Чернышевым. Бумага, как известно, все стерпит. Только вот, как совершенно справедливо отмечает историк В.В. Кочеткова, в имеющихся мемуарах на эту тему «ни одного конкретного случая жестокого обращения Чернышева с заключенными не приводится. Все обвинения сводятся исключительно к эмоциальным выплескам».
Например, декабрист и ближайший сподвижник Пестеля А.В. Поджио написал о Чернышеве целую «поэму». Вот она:
«Итак, двигатель, и, можно сказать, единственный всего дела, был кто же? — Чернышев! Достаточно одного этого имени, чтобы обесславить, опозорить все это следственное дело. Один он его и вел, и направлял, и усложнял, и растягивал, насколько его скверной, злобной душе было угодно! Нет хитрости, нет коварства, нет самой утонченной подлости, прикрытой маскою то поддельного участия, то грозного углубления участи, которых бы не употреблял без устали этот непрестанный деятель для достижения своей цели. Начавши дело с самого Таганрога и ведя его сам лично, он знал, что только с нашей погибелью он и мог упрочить свою задуманную им будущность. Он так далеко зашел, успел так увлечь за собой Николая, подготовленного и весьма способного к восприимчивости системы с казнями и гонениями во всем ее объеме, что пятиться назад было невозможно и необходимо было идти вперед по верно проложенному кровавому пути. И этот путь прокладывать где же? — по России! По этой подобострастной смиреннице, чуждой всяких тех потрясений, которыми отличаются от нее все государства Европы».
Комментировать эти слова нет смысла. Любой осужденный преступник будет так писать о следователе по своему делу. Прочитав подобные «откровения», можно представить себе плохого следователя, но если посмотреть на личность самого Поджио, то картина получится иной. Этот человек высказывался за убийство царской семьи и подбивал своего друга С.Г. Волконского и других декабристов поднять восстание в Тульчине. Более того, на допросах он всячески подчеркивал и детализировал свою виновность. И в его словах не было заметно раскаяния, искреннего или мнимого, что было характерно для многих подследственных декабристов. Плюс он как будто сознательно отягощал вину своих соратников, особенно Пестеля, которого он называл человеком, использовавшим его в корыстных целях, а потом предавшим.
За все это «узник совести» Александр Поджио был приговорен к 20-летним каторжным работам. Наверное, иначе и быть не могло…
Человек, замысливший убийство царя и его семьи, жалуется нам на следователя, который якобы все направлял, усложнял и растягивал. А что он должен был делать? Не усложняя и ни во что не вникая, быстро оправдать его?
Декабрист Поджио утверждает, что его пытали. Но это не так. Пыток не было. Доказательство тому — свидетельство декабриста И.Д. Якушкина, который очень боялся пыток. В своих «Мемуарах» он потом написал: «По окончании допроса мне опять пришла мысль о пытке, и я был почти убежден, что на этот раз мне ее не миновать, но, к крайнему моему удивлению, Чернышев, очень грозно смотревший на меня во время допроса, взглянул улыбаясь на в[еликого] к[нязя] Мих[аила] Пав[ловича] и потом сказал мне довольно кротко, что мне зададут вопросы письменно, и что я должен буду отвечать также письменно».
Серьезный специалист по декабристскому движению М.В. Нечкина в своей книге об упомянутом выше Н.И. Лорере пишет, что тот сначала упорно и гордо отрицал свою причастность к тайному обществу, а потом, «видя из вопросов следствия, что ему уже почти все известно», вдруг пал духом и начал «сознаваться, сознаваться, волнуясь и плача». С вершин полного отрицания он пал до самых унизительных, молящих о помиловании писем, адресованных Чернышеву. Вот, например, одно из них, написанное 11 марта 1826 года:
«Ваше Сиятельство. Не смея вас беспокоить, зная что вы и без того озабочены делами, тепереча приступаю, если позволите с одной моей просьбой, не отриньте ее и будьте великодушны к моему несчастию и к моему горестному положению, спасите меня и облегчите мою участь. В бытность вашу в Тульчине с второго вашего допроса, мне изделаном, я, так сказать, отдал себя к вам в руки, может быть, сие есть признаком небесным благословением. Одно слово ваше государю может дать мне жизнь. Ваше Сиятельство! Дайте мне случай вас вечно по гроб свой считать своим благодетелем и благотворителем нашего целого бедного семейства; мне 28 лет, я могу быть еще полезным Августейшему монарху и Отечеству, я изделаюсь вновь опять человеком и тогда могу посвятить всю жизнь мою великодушному государю. Конечно, я виновен, но накажите меня, как заблудшую овцу, я более несчастлив, чем виновен.
Долее не смею утруждать вас моими строками: всем известны те подвиги и заслуги, кои вы оказали государю и нашему Отечеству. Окажите вашу благотворительность <…> Спасите наше семейство, сим вы дадите жизнь семидесятилетней престарелой моей матери, у которой единственной опорой я был. Ваше Сиятельство, вы сами были отец семейства, и сердцу вашему известны чувства сии. О! Если Бог услышал мою молитву и дал бы мне опять жизнь или прежнее мое состояние, с каким упоением восторгом предстал бы пред Его алтарем и пролил бы слезы благодарности!
Ваше Сиятельство, приимите благосклоно чувства того человека, который останется во всю жизнь свою вам преданным, как своему благотворителю, уповав совершенно на Бога, поруча себя Его святой воле, и в надежде, что вы по известной доброте вашей и великодушию облегчите участь мою, пребуду навсегда с истинным моим уважением и совершенной преданностию».
Письмо это написано с огромным количеством грамматических ошибок. Декабрист М.А. Бестужев в своих «Записках» отмечал, что Лорер был «искусный рассказчик», но при этом не обладал большой образованностью и «на шести языках он через два слова в третье делал ошибку». Да ладно бы только это. В этом письме Лорер взывает к «известной доброте» Чернышева и заверяет его в своих «уважении и совершенной преданности», но он же потом в своих «Записках» поливал его грязью, сравнивая его с будущим шефом жандармов Бенкендорфом, который якобы «вел себя благороднее всех». По словам Лорера, он бывало «потупит глаза и молчит, а когда Чернышев начнет стращать, кричать, то даже часто его останавливал, говоря: «Да дайте ему образумиться, подумать».
Кто бы сомневался… Констатировать, что декабристы относились к Чернышеву плохо — значит не сказать ничего. Они ненавидели его. Почему? Да потому что он ответственнее других относился к своим обязанностям.
И декабрист Л.М. Муравьев потом тоже писал: «Этот секретный комитет (так он назывался) был инквизиторским трибуналом, без уважения, без человеческого внимания, без тени правосудия или беспристрастия — и при глубоком неведении законов. Среди них особенным озлоблением против нас выделялись Чернышев и Левашев, им обоим по преимуществу и было назначено быть нашими допросчиками. Все средства казались для них хороши. Они предъявляли ложные показания, прибегали к угрозам очных ставок, которых затем не производили. Чаще всего уверяли пленника, что его преданный друг во всем им признался. Обвиняемый, затравленный, терзаемый без пощады и милосердия, в смятении давал свою подпись. Когда же его друга вводили в зал заседаний, тот не мог ни в чем признаться, так как ничего не было».
Читая эти строки, можно только удивляться тому, что «инквизиторы», оказывается, применяли такие страшные пытки, как угрозы очных ставок, которых затем не производили. Потрясающая жестокость! Невиданное отсутствие и тени правосудия!
А еще они, как мы уже знаем, задавали вопросы письменно и требовали отвечать на них также письменно. Невероятно по своей изощренности и вероломству!
А вот воспоминания декабриста Н.Р. Цебрикова: «Меня всего только раз и приводили в тайный комитет, и, надев железные наручники, не трогали до самого апреля, в конце которого сняли с меня железы и обрили бороду, потребовали к коменданту и ввели в комнату для очных ставок, где сидели два генерал-адъютанта Бенкендорф и Чернышев. Первый был очень тих со мной, а последний с наружностию змеиной, так бы кажется и хотел броситься на меня, как гиена».
Он же потом писал: «Чернышев видел во мне человека, ускользающего от наказания, которое он заготовил каждому, и при замечании ему, мною сделанному <…> вдруг Чернышев разразился бранью на меня, что из меня следовало бы жилы тянуть. Конечно, опять мне оставалось молчать, как в первый раз в Тайном комитете. На лице же Бенкендорфа я заметил, что он не разделил с Чернышевым подобного мнения: мои жилы тянуть — и Бенкендорф во все время очных ставок со мною молчал, а Чернышев продолжать шипеть!!!»
А декабрист С.П. Трубецкой, в решительный день растерявшийся и не явившийся на Сенатскую площадь, дошел даже до того, что уличил Чернышева в том, что тот ему «делал много вопросов по большей части вздорных».
Потрясающе! Один государственный преступник делал следователю замечания, а второй возмущался тем, что ему задавали вздорные вопросы.
Поделиться книгой: