Помоги проекту - поделись книгой:
Через год, в разгар Крымской, или, как ее в то время называли, Восточной, войны, умер Николай I. Смерть императора в обществе, окружавшем одиннадцатилетнего Анатолия, была воспринята по-разному. Многие литераторы вздохнули с облегчением — цензурные гонения при покойном Николае Павловиче были невыносимы. Принимать участие в выпуске журнала значило ходить по острию ножа. Постоянные объяснения в цензурном комитете, предостережения за любую свежую мысль, высказанную в романе или статье, наконец, приостановка печатания изматывали до предела. Стремление чиновников цензуры и охранки выслужиться дорого стоило писателям и журналистам.
Наталья Александровна Островская, супруга брата знаменитого драматурга, вспоминала: «Добрый мягкий Тургенев об одном человеке не мог говорить равнодушно, — бледнел и менялся в лице, — о Николас Павловиче.
— Распространился слух о его смерти, — рассказывал он, — но официального известия еще не было. Приходит ко мне Анненков. «Верно, говорит, брат был во дворце, сам видел, — еще тепленький лежит». Анненков ушел. Мне не сидится дома, все не верится. Побежал на улицу. Дошел до Зимнего дворца, — толпа. Кого спросить? Стоит солдат на часах. Я к нему, делаю грустное лицо, спрашиваю: «Правда ли, что наш государь скончался?» Он покосился только на меня. Я опять: «Правда ли?» Надоел я ему, должно быть, — отвечает срыву: «Правда, проходите». — «Верно ли?» — говорю. «Кабы я такое сказал, да было бы неверно, меня бы повесили…» — и отвернулся. «Ну, думаю, это, кажется, убедительно».
Подобным образом отнеслось к кончине царя большинство литераторов. Но среди петербургских обывателей было немало и таких, которые растерялись, решив, что теперь-то уж Россия обязательно проиграет войну. Они считали Николая I хоть и суровым, но смелым и по-своему справедливым монархом.
К таким людям относилась и Ирина Семеновна Кони. Анатолий Федорович, вспоминая о матери, говорил, что «она была горячая поклонница русского Царя, как принципа». Так что в раннем детстве Анатолий испытывал на себе влияние двух противоположных мировоззрений — отцовского демократизма (вспомним приведенные выше слова: «назревание моих демократических взглядов») и материнского изначального уважения к самодержавию, к «царю, как принципу». Дорого обошлось Кони это «двойничество», и труден был путь познания истины. Как многие русские люди, его современники, Анатолий Федорович, остро переживая «мерзости жизни», никак не хотел связывать их с формой правления, с самодержавием.
Еще при жизни Николая Павловича в народе ходило множество легенд о нем. Правда смешивалась с самыми фантастическими выдумками.
Во время злого пожара 16 августа 1854 года в Измайловском полку (район нынешнего Измайловского проспекта), когда «пламя так и вилось винтами, так и завивалось, раздуваемое ветром, так и сыпало искры, так и вырывалось из… окон, может быть, двухсот домов»… Николай I сам пытался руководить пожарными, а обер-полицмейстеру Галахову, «зело укомплектовавшемуся» и горько плакавшему, сказал:
— Спасибо тебе, Галахов, что отстоял Петербург… дал догореть до Фонтанки, а не до Зимнего дворца.
Из уст в уста передавались рассказы о том, как поздно ночью мучимый бессонницей царь один, без охраны, вышагивает по Дворцовой набережной. Перед самой его болезнью певчие Казанского собора по какой-то необъяснимой оплошности запели вместо «многолетия» императору «вечную память».
1854–1855 годы вообще отмечались широким распространением мистики и суеверий. Эта волна, словно возвратный тиф, еще вернется через четверть века. В петербургском обществе, даже в среде интеллигенции, вдруг уверовали в возможность общения с душами усопших. В модных гостиных наэлектризованные рассказами «очевидцев» дамы и господа, положив руки на стол, в полной темноте вдруг ощущали, как этот стол начинал выбивать сигналы из загробного мира. Сразу после смерти Николая, «с неукоснительной выдержкой отбывавшего свою царскую повинность», петербуржцы стали усиленно «общаться» с его духом и приходили в уныние от того, что «вызванный из загробного царства» дух усопшего о будущем России вещал уклончиво.
На престоле воцарился Александр II. Его коронация обошлась казне в 18 миллионов рублей. Ждали — кто с надеждой, а кто с тревогой — широких реформ. Люди бывалые и дальновидные не спешили с предсказаниями. Повторяли вслед за Ф. И. Тютчевым: «Не торопитесь радоваться, может быть, придется плакать».
В 1855 году родители посчитали, что домашнее образование Анатолия закончено, и отдали его в Анненшуле — популярную в те времена немецкую школу при церкви св. Анны. Школа находилась в доме № 8 на Кирочной улице, и мальчику каждый день приходилось совершать далекое путешествие. Но, как каждое путешествие, и это тоже — по набережной Фонтанки и тихим петербургским улицам — приносило новые встречи. Постижение самого «отвлеченного и умышленного» города продолжалось.
Учился Анатолий хорошо, сказывалась домашняя подготовка.
«У нас теперь в школе наступило трудное время: ЭКЗАМЕНЫ… — писал 25 ноября 1856 года Анатолий отцу, — вчера был один, а именно из немецкой грамматики; причем случилось великое посрамление, из 36 чел[овек] нашего класса, только двое выдержали экзамен да и то русские, 1 — сын твой возлюбленный, и 2 — один мальчик!! Нам теперь решительно нет свободного времени, кроме воскресенья; но и то не проходит даром: мы разучиваем пиесу — чтобы играть в Новый год у Альвангов…»
Кони исполнилось четырнадцать лет, когда он перешел в четвертый класс Второй Петербургской (впоследствии Александра II) гимназии.
«Юность. 1858–1861 гг. Лето в Петергофе. Панафидины. Катя. Первая любовь. IV класс гимназии. Э. X. Рихтер и Радлов. Плющевский. Прево. Горбун Мейер.
1859 г. Сильверий Маевский, Перетц, его старший брат…
1860 г. Петергоф. Семейство Прево… Алеша Яковлев. Мысль о выходе из гимназии. Анатомический кабинет. Нервное состояние. Освещение Исаакия (выше). 1861 г. Ольга Прево. Поступление в университет. Первые профессора. Коркин, Воскресенский. Знакомство с Фуксом… Сергей Антонович Антонов и Константин Иванович Иванов. Уроки у Альвана; уроки у Ковригина. Поездка в Финляндию… Уроки у Гемпель. Ронгас. Софья Викторовна Сибирская. Домашняя разруха. Заремба. Гувернерство у Новосильцева».
На первом году занятий в гимназии особыми успехами Анатолий не блистал. Даже за поведение ему выставили только «хорошо». И возраст был сложный — четырнадцать лет, и новая система обучения, новые учителя. Но способный и самолюбивый подросток быстро выправил положение. В пятом классе он уже постоянно приносил домой похвальные свидетельства, выданные «во внимание к благонравному поведению и весьма хорошим успехам в науках». На обороте одного из таких похвальных свидетельств, выданных для представления родителям, Анатолий написал: «Вот мой подарок! Апреля 22, 1859».
Одним из любимых учителей был Владимир Федорович Эвальд, увлекательно преподававший историю. Литературу вел Николай Николаевич Страхов, которому впоследствии Кони никак не мог простить его некорректных воспоминаний о Ф. М. Достоевском. «Хитрый и недобрый… мой старый учитель в гимназии», — записал Анатолий Федорович в 1896 году, в году его смерти.
На рукописном журнале «Заря», который издавали ученики гимназии, стоял эпиграф: «Поверь, мой друг, взойдет опа, заря пленительного счастья — Россия вспрянет ото сна…»[4] Журнал был невинного свойства, но уже факт появления такого эпиграфа мог дорого обойтись «издателям» журнала и директору гимназии. Но директор — Никита Семенович Власов был добр и снисходителен к своим воспитанникам.
В своих кратких «Биографических заметках» Кони недаром упоминает фамилию Перетц. Этому соученику по гимназии и его старшему брату Григорию Григорьевичу Перетцу уделил Анатолий Федорович много внимания и в очерке «В дороге. — Гимназические воспоминания». И было за что. С Николаем Перетрем они подружились, несмотря на то, что этот «…добрый, отзывчивый и способный мальчик» имел чрезвычайно развитое самолюбие, переходящее в смешное тщеславие.
«Николай Перетц собирал… довольно часто товарищей в свою маленькую комнатку на антресолях, где-то в 5-ой или 6-ой роте Измайловского полка, в квартире своего брата… имевшего уже взрослую дочь. К концу нашей полуребяческой беседы обыкновенно он поднимался к своему брату и приносил с собою «Колокол» и «Полярную звезду», проповедуя нам необходимость ниспровергнуть государственный строй и утопить в крови существующий порядок…»
Каково же было изумление Кони, когда тринадцать лет спустя, будучи прокурором петербургского окружного суда, он услышал от шефа жандармов графа Шувалова самые лестные слова в адрес одного из заграничных агентов по надзору за русской эмиграцией и узнал в этом агенте Григория Григорьевича Перетца!
Слежка, провокации были главным оружием Третьего отделения. В дневниках еще одного Перетца, Егора Абрамовича, государственного секретаря, приводятся факты, свидетельствующие о том, что даже само царское правительство вынуждено было под давлением общественного мнения ликвидировать Третье отделение и пересматривать дела, заведенные непопулярным учреждением:
«Вечером был у меня И. И. Шамшин. Он рассказал мне много интересного о трудах своих по Верховной Распорядительной Комиссии. Все лето провел он, по поручению графа Лорис-Меликова, за разбором и пересмотром дел III отделения, преимущественно о лицах, высланных за политическую неблагонадежность. Таких дел пересмотрено им около 1500. Результатом этого труда было, с одной стороны, освобождение очень многих невинных людей, а с другой — вынесенное Шамшиным крайне неблагоприятное впечатление о деятельности отделения. Весьма вероятно, что доклад об этом Лорису много способствовал предложению его упразднить это учреждение, столь ненавистное в России».
…Одной из мудрых наставниц Анатолия была литература. Взыскательное отношение к книге в семье уберегло мальчика от чтения второсортных поделок. Восьми лет он уже перечитал исторические романы Ивана Ивановича Лажечникова, своего крестного отца. В студенческие годы Кони постоянно бывал у Лажечниковых дома и поддерживал с Иваном Ивановичем самые теплые отношения. От Лажечникова оп много слышал восторженных слов о Пушкине, с которым писатель был хорошо знаком и даже предотвратил однажды его дуэль с гвардейским офицером. Любовь к Пушкину, к его чарующей поэзии Кони пронес через всю свою жизнь.
В начале пятидесятых годов появились «Записки охотника». Тургенев не скрывал, что основной идеей его рассказов был протест против тяжелого положения крепостных крестьян. Он даже считал, что «Записки охотника» оказали влияние на тех, кто подготовил отмену крепостного права. В 1855 году выходит роман «Рудин». Затем, на протяжении шести лет, — «Накануне», «Дворянское гнездо», «Отцы и дети». Под влиянием этих книг формировалось мировоззрение молодого Кони. «Вступление в юность… совпало для меня с удивительным расцветом русской литературы в конце пятидесятых годов. Говорить о том, что чувствовалось и внутренне переживалось при появлении «Рудина», «Первой любви», «Накануне» и, в особенности, «Отцов и детей», при появлении «Обломова» и «Тысячи душ» — значило бы передавать историю литературных впечатлений всех людей моего поколения».
Самостоятельность суждений молодых героев Тургенева и — главнее! — самостоятельность поступков не могли не вызвать отклика в душе гимназиста Кони. Литература подтолкнула его к тому, к чему он уже был подготовлен жизнью.
Кто знает, возможно, переезд Федора Алексеевича в Петербург был продиктован не одним только стремлением добиться литературного успеха в столице… В переписке супругов того времени слышатся отголоски семейной драмы. Но любовь пересилила — Ирина Семеновна приехала вслед за мужем в Петербург. Здесь и родились их оба сына. Семейные же дела не наладились. Мир и спокойствие в семье Кони были редкими гостями.
Обстановка в семье действовала на Антолия, горячо любившего родителей, угнетающе. Лет через десять он писал одной своей близкой подруге: «Тебе, моему лучшему другу, сестре моей, я могу сказать, что по отношению ко мне с братом применяется стих Некрасова:
В нас развивали ум, забывая вовсе сердце и характер и, откровенно говоря, среди двух-трех семян ума посеяли немало плевел душевной нивы. Видит бог, что я не хочу корить моих стариков, — я благодарю их за их доброту, я люблю их, — но горькие воспоминания против воли теснятся в моей груди и мучительно сжимают сердце. Как-нибудь я расскажу тебе подробно мое детство и ты сама увидишь как много права имею я жаловаться на пропавшие бесследно годы. Скажу одно — в 14 лет я вырвался из дому и стал вырабатываться сам (нечего сказать — хорош выработался!..)»
Признание это — как крик души. Пройдут годы, Кони избавится от юношеского ригоризма[5], многое поймет и оценит по-другому, станет терпимее, но… из песни слова не выкинешь!
«Семейная разруха», как точно определил потом Анатолий Федорович отношения между родителями, их постоянные денежные затруднения и… романы Тургенева навели мальчика на мысль «обрести самостоятельность». Для начала самостоятельность материальную.
Никита Семенович Власов, директор гимназии, был сторонником того, чтобы ученики старших классов давали уроки тем, кто готовился поступать в высшие классы гимназии. Занялся «педагогической деятельностью» и Анатолий — давал уроки алгебры и геометрии. Умение излагать предмет ясно и доходчиво создало ему даже популярность среди учеников. Дети относились к нему восторженно. Родители платили. Но педагогический хлеб оказался нелегким, изматывал. Да и занятия в гимназии требовали напряжения и усидчивости — нагрузка в старших классах была чрезвычайно большая. Зато какое удовлетворение испытывал Анатолий от того, что тратил на себя деньги, заработанные «в поте лица своего». И в дальнейшем, в университетские годы, он зарабатывал себе «на хлеб» уроками, упорно отказываясь от помощи, которую предлагал ему отец.
«УНИВЕРСИТЕТЫ»
«В 1861 году, — вспоминал Кони, — я и четверо моих товарищей (Кобылкин, Лукин, Сигель и Штюрмер) решились выйти из 6-го класса гимназии прямо в университет, который нас давно манил своими лекциями, доступными тогда почти для всех. Уже со школьной скамьи мы ходили слушать блестящие чтения Н. И. Костомарова и лучшими мечтами души жили в университетских стенах».
В гимназиях было семь классов, и для получения аттестата, дававшего право поступления в университет, следовало пройти полный курс обучения. Закончившие гимназию могли также получить места канцелярских служителей высшего разряда, им ранее других присваивали первый классный чин. Те, кто не прошел полный курс, могли попытать счастья и держать экзамен в университет в качестве лиц, получивших домашнее образование. Такое новшество ввели в 1857 году, открыв этим университет для молодежи из низших сословий.
В одну из майских недель специальная комиссия при университете принимала экзамен. Экзаменаторы «проявляли строгость», но Кони выдержал испытания блестяще. Его ответы на дополнительные, сверх программы, вопросы по математике привели в восторг знаменитого академика Сомова, пожелавшего даже показать способного юношу самому ректору.
В последний день экзаменационной недели Анатолию предстояло пройти испытания по немецкому и французскому языкам. Он знал их с детства и был спокоен. В оживленной толпе экзаменующихся его разыскал «молодой стройный человек высокого роста, с едва пробивавшейся пушистой бородкой, холодными глазами стального цвета и коротко остриженной головой. Он извинился и чуть смущенно сказал:
— Я знаю, что вы отличный знаток математики, я же не приготовил двух последних билетов из тригонометрии, да и вообще слаб по этой части… Не можете ли вы мне объяснить их?
Кони с удовольствием согласился. Они нашли свободное место за большим столом и, не обращая внимания на кипевшие вокруг страсти, занялись тригонометрией. Анатолий отметил для себя, что этот изысканно вежливый юноша, одетый по моде в широкие серые брюки, длинный белый жилет и коричневый однобортный сюртук, чрезвычайно умен и талантлив.
…Они встретились, выходя из аудиторий, — Кони от «немца», молодой человек от математика.
«Его красивое лицо было радостно взволновано. Он быстро подошел ко мне и, протягивая обе руки для крепкого рукопожатия, воскликнул: «Представьте! Последний билет! Последний!! И — весьма удовлетворительно! Как я вам благодарен. Мы, конечно, будем встречаться. Вы ведь, без сомнения, юрист?» — «Нет, я иду на математический факультет по чисто математическому разряду…»
Эта последняя фраза Анатолия Федоровича ввела в заблуждение целый ряд его биографов. Вслед за Кони, они повторяли ошибочное утверждение о том, что поступил он в Петербургский университет «на математический факультет по чисто математическому разряду». На этот раз Кони подвела память. В 1861 году в университете не существовало математического факультета, а имелся физико-математический. Да и в архивах автору удалось обнаружить следующее «свидетельство»:
«Предъявитель сего Анатолий Кони, поступив в число студентов императорского Санкт-петербургского Университета в августе 1861 года, слушал науки по физико-математическому факультету разряду Естественных наук при поведении очень хорошо, а 20 декабря 1861 года по случаю закрытия университета уволен… из первого курса, почему правами, предоставленными студентам окончившим курс наук, воспользоваться не может; при вступлении же в гражданскую службу, на основании Свода Законов (изд. 1857 г.) Устава о службе… имеет право быть причисленным ко второму разряду чиновников. Во уверение чего и выдано ему, Кони сие свидетельство из Правления университета, за надлежащим подписанием и с приложением малой Университетской печати.
С. Петербург. 3 января 1862 года».
…А с красивым молодым человеком, у которого он в день экзамена постеснялся спросить фамилию, Кони повстречался через десять лет. Тот был уже в генерал-адъютантских погонах, с «Георгием» на шее. Звали его Михаил Дмитриевич Скобелев…
Год поступления Кони в Санкт-Петербургский университет был знаменательным годом в истории России. 5 марта 1861 года Александр II обнародовал манифест об освобождении крестьян («Положения 19 февраля 1861»), «Первобытную простоту произвола» заменили произволом более изощренным.
Несколько лет в недрах самодержавного бюрократического аппарата готовилась «великая реформа». Даже урезанная, половинчатая, заставлявшая крестьян выкупать у помещиков свои наделы, она вызывала яростное противодействие крепостников. Сорок четыре заседания главного комитета по крестьянскому вопросу, проводившиеся в глубокой тайне, проходили в ожесточенных столкновениях, и только на последнем, сорок пятом, приняли наконец компромиссный вариант реформы.
28 января 1861 года, открывая заседание Государственного совета, начавшего обсуждение «Положения…», Александр II сказал:
«…откладывать этого дела нельзя; почему я требую от государственного совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства… Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в государственный совет, вы убедитесь, что все, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано…»
«На смену крепостной России шла Россия капиталистическая», — написал позже В. И. Ленин.
…Кони испытывал ни с чем не сравнимое ощущение — сданы вступительные экзамены, он зачислен студентом в университет и первый раз солнечным августовским утром шел по набережной Невы к зданию Двенадцати коллегий, зданию, которому предстояло, как он считал, стать его alma mater. Свежий невский ветер трепал видавшие виды паруса рыбацких баркасов, норовил сорвать с головы фуражку. Придерживая ее рукой, Кони разглядывал стекающихся к университету студентов. Новичков выдавали взволнованные, освещенные непроизвольной улыбкой, лица. Студенты старших курсов шли не спеша, громко приветствуя своих товарищей, снисходительно поглядывая на первокурсников. Кони убедился, что среди студентов он самый маленький. Придав своему лицу сосредоточенное выражение, он поднял повыше голову. «Смелее! — подбадривал он себя. — Пройдет немного времени, и про мой рост никто не вспомнит. Наполеон тоже не был высоким…»
А еще ему было немножко обидно, что студенты теперь не носят формы. И надо такому случиться! Когда в мае он сдавал вступительные экзамены, отменили форменную одежду. А как было бы хорошо пощеголять со шпагой!
Еще в гимназии Кони слышал о вольнолюбивом нраве студентов, о том, что многие университетские дела они решают самостоятельно. И — по большому секрету — ему рассказывали о существовании тайных студенческих обществ. Много узнал он о студенческой жизни от отца — но то был университет Московский, а у Петербургского свои традиции… Мог ли он знать, что пройдет год — и дом на Моховой в Москве станет и его родным домом.
Занимался Кони с увлечением, педантично записывал все лекции, много читал. По вечерам вместе с новыми товарищами посещал модные в то время литературные вечера. В университетских коридорах внимательно приглядывался к популярным молодым профессорам — А. Н. Пыпину, К. Д. Кавелину, В. Д. Спасовичу. К щегольски, на европейский манер одетому М. М. Стасюлевичу, читавшему курс истории. В своей статье «Университетская наука» Дмитрий Иванович Писарев ядовито высмеял его под именем Иронианского.
«Стасюлевич — прилизанный франт, читал приторно скучно историю Италии перед падением», — записал Анатолий в своем дневнике.
Время вылечит Михаила Матвеевича от некоторых его грехов молодости. Пройдет несколько лет, и между ним — уже редактором «Вестника Европы» — и Кони возникнут дружеские отношения, которые прервутся лишь со смертью Михаила Матвеевича.
Пыпин, Кавелин и Спасович тоже войдут в круг «галерников» — непременных посетителей редакции и квартиры Стасюлевича на Галерной улице…
К новому учебному году Министерство народного просвещения — его только что возглавил боевой адмирал, участник Наваринского сражения, граф Евфиний Васильевич Путятин, — преподнесло студентам сюрприз — были учреждены новые правила внутреннего распорядка по образцу уже действующих в Дерптском университете матрикул. Студенты и окрестили их «матрикулами». Правила эти запрещали любые сходки без особого разрешения, запрещали посылать для объяснения с начальством студенческих депутатов и приглашать начальство на студенческие собрания. Вводился строжайший контроль за посещением лекций и соблюдением порядка. Не разрешалось выказывать любые знаки неодобрения профессорам на лекциях. Малейшее непослушание каралось увольнением из университета.
В ответ на введение «матрикул» студенты прибегли как раз к тем формам протеста, против которых они были направлены, — массовым сходкам и митингам.
В Петербурге стоял ясный и теплый день, один из тех редких солнечных дней, что радуют горожан в конце сентября. Около университета собралась тысячная толпа взволнованных студентов. После короткого митинга решили идти на квартиру к попечителю, генералу Г. И. Филипсону, и выставить ему свои требования. Идти надо было почти через весь город — через Дворцовый мост, Невский и Владимирский проспекты на Колокольную улицу. Шествие было вполне мирным. Но уже у дома попечителя, когда студенческие вожаки приглашали Фи-липсона пойти в университет, появился граф П. Шувалов, а вскоре и присланные им солдаты.
Петр Дмитриевич Боборыкин был свидетелем того, как студенты, «прихватив» с собою попечителя, отправились в обратную дорогу, на Васильевский остров: «Подневольное следование попечителя со всей студенческой братией по Невскому было, конечно, небывалым фактом. Но победа, увы, оказалась чем-то вроде поражения, потому что дальше пошло гораздо хуже».
Когда 12 октября студенты попытались проникнуть в университет, произошло большое побоище между ними и солдатами Преображенского и Финляндского полков.
Студенты потерпели поражение, но все события, предшествовавшие закрытию университета, дали им возможность почувствовать, какую силу представляет единство.
Н. И. Пирогов, характеризуя настроение университетской молодежи того времени, писал в своей официальной записке: «Везде обнаруживалось понятие о достоинство, значении и силе корпорации».
Не только студенты, но и ряд профессоров были недовольны мерами министерства народного просвещения. Правда, на открытый протест преподаватели не решились. 20 ноября 1861 года М. М. Стасюлевич был уволен «согласно прошению, по болезни». Да и мог ли он проявить большую решительность, если в это время преподавал всеобщую историю наследнику — цесаревичу Николаю Александровичу?! За что в декабре следующего, 1862 года был пожалован бриллиантовым перстнем.
Ушли из университета Кавелин, Пыпин, Б. И. Утич. А вскоре и Н. И. Костомаров. Чтобы не создавать «напряженности» в отношениях с властями, «выход» был сделан в одиночку и не в один день.
Пятерых студентов выслали в «отдаленные губернии» под надзор полиции, тридцать два были исключены. Правда, с разрешением держать выпускной экзамен на правах вольных слушателей. 20 декабря 1861 года последовало «высочайшее повеление» о временном закрытии университета, «впредь до пересмотра университетского устава 1835 года».
Блестящего математика из Кони не получилось — он и сам посчитал, что в домашних условиях заниматься таким сложным предметом трудно. Вынужденный перерыв в университетских занятиях позволил ему более серьезно задуматься над своим будущим.
Поступить на физико-математический факультет и заняться естественными науками Кони подтолкнули два обстоятельства — гимназические успехи в математике и «пример» отца. Мальчик видел, какие трудности, какие лишения подстерегают человека, посвятившего себя литературе и истории. А занятия естественными науками сулили прочное будущее. Нет сомнения, что Кони добился бы и на этом поприще больших успехов — многие черты его характера, о которых говорилось выше, его способности помогли бы ему стать первоклассным исследователем, но Россия потеряла бы выдающегося судеб-кого деятеля. Впрочем, это уже зыбкая область догадок, вступать в которую опасно.
За несколько первых месяцев 1862 года во взглядах Анатолия произошел крутой поворот.
«Случайная встреча решила мою судьбу, — вспоминал Кони. — В одном знакомом семействе я провел вечер с двумя образованными юристами, служившими по министерству внутренних дел. Это были — Виктор Яковлевич Фукс и Петр Иванович Капнист. Оба были в духе времени весьма либеральных взглядов. Их удивило, что «в наше время, когда… в воздухе носилась судебная реформа», — я избрал математический факультет…[6].
Расставшись с ними, я невольно сознавал, как на меня подействовали их широкие и светские взгляды на задачи правоведения… Эта встреча, глубоко засевшая в мою душу, заставила меня усомниться в правильности мнения моего отца и решиться самому ознакомиться с какой-либо юридической книгой. В нижнем этаже Пассажа на Невском помещалась маленькая лавка Попова, у которого я покупал или брал на просмотр учебные руководства по математике. Зайдя к нему, я просил дать мне какую-нибудь юридическую книгу на просмотр. «Вот-с, — сказал он мне, завертывая книжку, — вот, извольте посмотреть: очень одобряют». Придя домой, я лег в постель и погрузился в чтение принесенной книги — и целый мир новых понятий открылся предо мной!.. Книга, данная мне, называлась «Русское гражданское право» Мейера и представляла общую его часть, мастерски изложенную. Эта книга решила судьбу моих дальнейших занятий»…
Весной начальство разрешило студентам держать экзамены, и Кони держит их на юридическом факультете.
«…Выпускные экзамены в Петербургском] Университете, — записал Анатолий в дневнике, — экзаменатор Костин (легкость вопросов) и у Спасовича («…я вам ставлю два, вы очень мало знаете. — Вы ошибаетесь, г-н Спасович.
Спас[ович]: — Право, мне кажется, что вы не много знаете. — Я ровно ничего не знаю!)
А у Палисандрова (мы смеялись — «вы видно первого еще курса? — язвительно спросил он нас».)
Повлияло на Кони и посещение лекций в так называемом «Думском университете». Дело в том, что с одобрения Министерства народного просвещения в зале Городской думы на Невском и в аудиториях немецкой школы св. Петра после закрытия университета читали лекции Костомаров, Спасович, профессор ботаники А. Н. Бекетов, математик П. Л. Чебышев и другие университетские профессора.
«Думский университет» просуществовал всего два с половиною месяца и был закрыт, но Кони успел, прежде всего из лекций Спасовича, вынести для себя окончательное мнение о юриспруденции. И мнение это было в ее пользу.
Но почему именно Московский университет? Во-первых, здесь учился отец. Его рассказы о студенческих годах были всегда увлекательны и романтичны. Анатолий хорошо помнил и две свои поездки в Москву — девяти- и двенадцатилетним мальчиком. Москва, московская старина произвели «чарующее» впечатление на его детскую душу. Во-вторых, гимназический друг Кони, Кобылкин, вместе с которым он ушел после шестого класса и поступал в Петербургский университет, тоже выбрал юридический факультет в Москве. И, кроме того, уезжая из Петербурга в Белокаменную, обретая полную независимость, Кони все-таки не оставался одинок — здесь жили Вельтманы, его родной дядя Николай.
«Переезд в Москву… Первые дни. Мясницкая Венеция. Чистые пруды. Кривое колено. Пансион Бундшу. Дом Кильдюшевского. Уроки… Стипендия. Делянов. Мать и Евгений из Саратова, Беклемишев. Кружок Куликова. Арина Агаповна и Наталья и Евгения Феофиловны. Покровка. Касаткины. Квартира у Арбатских ворот. Малый Афанасьевский переулок. Товарищ Рихтер. Уроки у Трапезниковых. Росляков, Матвеев, семья Сибиряковых. Лето в Панькине. 1864–1865 гг. Уроки у Раисы Шлыковой. Душевная болезнь весною. Приезд отца. Лето в Петергофе. Катя Панафидина. Ее замужество. Осенний экзамен у Багера. Переезд матери в Москву. Сивцев Вражек. Право необходимой обороны… Писемские, Андреевы, окончание курса».
В Москве Кони не только получил юридическое образование, но и прошел курс обучения в «университете жизни». Мы уже упоминали о том влиянии, которое оказали произведения И. С. Тургенева на молодежь шестидесятых, в том числе и на студента Кони. Это влияние сказалось и в стремлении «стоять на собственных ногах».
Когда через двадцать лет после смерти Федора Алексеевича Кони перечитывал свои письма к отцу, сердце его «болезненно сжималось, если среди строк, проникну-тых любовью и доверием… попадались в них места с категорическими отказами от предложений помощи и с угрозами вернуть таковую назад. Но если такая юношеская прямолинейность могла причинять тревоги и огорчения сердцу близких, то она имела и свои хорошие стороны, приучая к обязательному труду и готовя к борьбе за существование».
Он жил по принципу, высказанному еще Эпикуром: «Если ты хочешь сделать Пифокла богатым — нужно не прибавлять ему денег, а убавлять его желания». Через много лет Анатолий Федорович найдет подтверждение этого, ставшего для него нормой жизни, принципа у Льва Николаевича Толстого, написавшего, что одно из условий счастья, разумно понимаемого, это ограничение своих потребностей.
«…строгое соблюдение правила «не жить на чужой счет», столь редко соблюдаемого, к стыду наших дней, теперь, когда герои некоторых повествований считают, что родители должны «расплачиваться за то, что дали жизнь», поддерживало в нас самоуважение и воздерживало нас от эгоистической и подчас безоглядной эксплуатации заботы любящих нас».
Первой московской квартирой Кони стала комната в старинном доме Кильдюшевского в переулке Кривое Колено у Меньшиковой башни. Добираться до университета отсюда было пе так уж далеко, и это мирило молодого студента с одним существенным неудобством его жилища — в доме располагался женский пансион госпожи Бундшу, и в маленькой комнатке Анатолия целый день слышались веселые голоса молодых воспитанниц, занимавшихся в соседнем помещении. Обеды у хозяйки «отличались свойством возбуждать особенно сильный аппетит после того, как бывали окончены». Зато плату госпожа Бундшу брала с постояльца умеренную — 11 рублей в месяц.
Кони приняли в университет «на казенный кошт», а на жизнь он зарабатывал уроками. Многие его товарищи по курсу тоже имели учеников, и это обстоятельство, будучи дополнительной основой для общих интересов, создавало и определенные трудности — не так-то легко было найти место учителя. Первое время, не имея учеников, Анатолий жил очень скромно, денег едва хватало для оплаты «пансиона» госпожи Бундшу. Но скоро дело наладилось, и в учениках и ученицах не было недостатка.
Первый урок нашелся в Рогожской части, близ церкви Николы на ямах, в семье «замоскворецкого склада». Преподавал Анатолий арифметику и географию четырнадцатилетней барышне два раза в неделю. Плата — пять рублей в месяц. После уроков учителя поили крепким чаем с вареньем.
Поделиться книгой: