Помоги проекту - поделись книгой:
Так началось для Кони знакомство с бытом московского купечества. Он писал потом, что знакомство это показало, до какой степени был прав Островский в своих комедиях и как несправедливы те, кто обвинял великого драматурга в карикатурных преувеличениях.
Если за свои первые уроки Кони получал пять рублей в месяц, то через год опытному «учителю» уже платили гораздо больше. Когда владелица лавки колониальных товаров купчиха Травникова, у которой он закупал чай, свечи и прочие мелочи, «сговаривала» Анатолия взять в обучение своего сына, Кони запросил уже тридцатку. «Сделка», правда, не состоялась — рассерженная купчиха заявила, что найдет в учителя за восемь рублей и семинариста.
Одно время Анатолий давал уроки математики в известном на всю Москву пансионе Циммермана. Три года преподавал историю и словесность дочерям штатского генерала Шлыкова, жившего в Долгоруковском переулке. Девушки были умны и восприимчивы. Кони доставляло удовольствие заниматься с ними, и постепенно он расширил круг предметов. Начал безвозмездно читать девушкам, а впоследствии и их многочисленным «кузинам» лекции по зоологии и физике, ботанике и физиологии. Показывал химические и физические опыты.
Четверть века спустя к нему пришла одна из его учениц — Раиса Шлыкова, ставшая крупным специалистом в области офтальмологии. Оказалось, что именно «сверхсметные» уроки студента-юриста побудили девушку заняться медициной, наукой в ту пору практически закрытой для женщин.
Даже во времена «вакаций» Кони занимался репетиторством. Лето 1863 года он провел «на кондициях» в Пронском уезде Рязанской губернии, в усадьбе Панькино, готовя к поступлению в гимназию сына бывшего профессора А. Н. Драшусова. В этой небольшой среднерусской деревне Анатолий близко познакомился с жизнью крестьян, еще недавно крепостных. С юных лет в нем проявился драгоценный дар общения с людьми. Одинаково хорошо сходился он со сверстниками и стариками, находил общий язык с писателем и ученым, держался ровно и независимо с высокопоставленным чиновником, вызывал доверие у крестьянина. От панькинских стариков услышал Кони несколько трагических историй из недавнего прошлого. Мог ли он предполагать, что ровно через десять лет перескажет одну из этих историй Некрасову, а потом увидит ее воплощенной в замечательных строках поэмы «Кому на Руси жить хорошо»?
В Москве Кони не чувствовал себя одиноким. Занятия, репетиторство, студенческий кружок бывших студентов-петербуржцев, в котором верховодил товарищ Кони, филолог Николай Куликов, ставший впоследствии актером и режиссером Александрийского театра. Друзья собирались по субботам, сидели допоздна.
Частенько заглядывал на студенческие чаепития А. Н. Майков — читал свои еще не напечатанные стихи. Студентам довелось услышать в его мастерском исполнении «Смерть Люция» в первоначальной редакции, которая, по словам Кони, «оставляет далеко за собою позднейшую».
Одним из десяти участников кружка, вполне невинного и далекого от политики, был студент исторического факультета Василий Ключевский, будущий знаменитый историк.
Часто бывал Анатолий в домах писателей Ивана Ивановича Лажечникова, автора популярного «Ледяного дома» и «Последнего Новика», и Александра Фомича Вельтмана.
Удивительное дело — почти тридцать лет тому назад нашла приют и доброе участие в семье своего дяди Вельтмана его мать, а теперь и сын с удовольствием посещал этот дом на углу Левшинского и Денежного переулков и встречал по четвергам все тех же старых сослуживцев писателя по военной службе в турецкую войну и школе колонновожатых — Горчакова, военных сенаторов Николая Петровича Колюбакина и фон дер Ховена, замечательного знатока русского языка и в то же время ярого адепта и проповедника спиритизма Владимира Ивановича Даля. Внешность у «казака Луганского» была чрезвычайно колоритная — аскетическое подвижное лицо, длинная седая борода. Постоянно бывали на четвергах писатели Н. А. Чаев, И. М. Снегирев и казавшийся Анатолию совсем стариком историк Михаил Петрович Погодин, которому, впрочем, было немногим за шестьдесят.
Заслуженный генерал Колюбакин произвел на Кони особенное впечатление. Резкий, порывистый, но очень справедливый и честный Колюбакин в свое время был разжалован в солдаты за оскорбление начальства и сослан на Кавказ. Там снискал у грузин уважение и дружбу. Ярко характеризует Колюбакина отрывок из его письма своему старому «ратному товарищу» П. Хлопову:
«Спасибо, брат, за письмо: от него повеяло и родиною, и юностью… две хорошие вещи! Но — не спасибо за формы, в которые ты облек свое дружеское воспоминание; не спасибо за твое «ваше превосходительство и покорнейший слуга». Человек, который, подобно мне, не сгибаясь и не чванясь, дошел от солдатства до генеральства, привык разсчитывать более на свое достоинство, Богом данное, чем на внешнее, случайное, людьми данное. Такому человеку генеральские эполеты могли подавить плечи, но не душу. И так, старый товарищ, если ты, в чем не сомневаюсь, хороший человек, хороший помещик, честный опекун, если ты не притесняешь крестьян, не обижаешь сирот, то давай по старому…
Я слыву человеком справедливым, способным, деловым, но вспыльчивым и неуживчивым. Неуживчивым же называют у нас, не знаю как у вас, человека, который ради частных отношений, ради дружбы или светского знакомства, не жертвует общественными интересами. Воюю с взяточниками и истребляю их, как собака зайцев; куда являюсь, оттуда они исчезают, как птицы ночныя перед восходом солнца».
Близкое общение с Николаем Петровичем несомненно оказало влияние на формирование мировоззрения молодого Кони. Особую симпатию он почувствовал к старому служаке после того, как Колюбакин, прослушав статью ополчившегося на «унылость» Тургенева князя Одоевского, воскликнул: «Каков наш Одоевский! Так и валяет картечью в соловья!..» Под суровым обликом боевого генерала скрывалась нежная и чуткая к прекрасному Душа.
Одоевский читал свою статью в заседании Общества любителей словесности, куда Кони ходил вместе со своими друзьями-студентами. На одном из заседаний общества Кони слышал чтение Писемским отрывков из только что законченного им романа «Взбаламученное море».
Впервые он увидел Алексея Феофилактовича еще в Петербурге, когда Литературным фондом был поставлен спектакль «Ревизор», в котором играли Достоевский, Тургенев, Островский, Некрасов, Григорович и другие писатели. Городничего играл Писемский. Был занят в этом спектакле и Федор Алексеевич Кони. Но лично познакомился Анатолий с Писемским только в Москве.
У Писемского, на Басманной и на Пресне, он бывал раз в две недели вместе с Куликовым и Кирпичниковым: «Вечер тянулся часто довольно скучно, так как большинство играло в карты, но рано подававшийся ужин вознаграждал за эту скуку, и мы жадно внимали интереснейшим рассказам и воспоминаниям хозяина и его обычных посетителей — А. Н. Островского и скульптора Рамазанова — и поучительным спорам между ними. Последние часто касались Шекспира, значение и смысл произведений которого выяснялись при этом всесторонне».
Кони уже закончил учебу, когда в августе 1865 года у себя на даче под Москвой (в Давыдовне) Писемский читал ему и Куликову новую драму «Бывые соколы». Чтение произвело на молодых людей неизгладимое впечатление — и трагизмом сюжета драмы и «яркими, до грубости реальными, красками. В этой драме был соединен и, так сказать, скован воедино тяжкий и неизбежный рок античной трагедии с мрачными проявлениями русской жизни, выросшей на почве крепостного права».
Последовавшее затем вечернее чаепитие было омрачено приверженностью Алексея Феофилактовича к рюмке. На упреки Кони и Куликова помрачневший писатель сказал:
«Не могу я спать без этого. Они — вот те, о ком я вам читал, не дают мне спать. Стоят вокруг меня и предо мной всю ночь и смотрят на меня, — и живут и не дают мне заснуть!»
С горьким чувством обиды за погибающий талант уходил в тот вечер Кони от писателя…
Среди людей, с которыми близко общался Анатолий в свои студенческие годы, были композитор Алексей Николаевич Верстовский, автор музыки к опере «Аскольдова могила» и популярного романса «Черная шаль», знаменитый актер Малого театра Михаил Семенович Щепкин, в доме которого Кони познакомился со многими известными артистами разных поколений.
…В студенческую аудиторию, чуть прихрамывая, входит мужчина в узеньком вицмундире, фалды которого при каждом шаге качаются из стороны в сторону, как маятник. Он занимает место на кафедре и, окинув добродушным взглядом студентов, произносит:
— Ну что такое родовой быт? — И, улыбнувшись, добавляет: — Черт ли в нем?.. Посмотрим-ка на размеры судной виры по уставу детей Ярослава и увидим, что полагалось, когда кто кому съездит в рожу. Это будет серьезнее пустых разговоров о родовом быте.
Студенты уже догадываются, что профессор истории русского права Иван Дмитриевич Беляев «пустил стрелу» в С. М. Соловьева, написавшего серьезное исследование о родовом быте.
— Что такое исследование профессора Соловьева? — добавлял Беляев. — Не что иное, как следственное дело о русской истории…
Так вспоминал Анатолий Федорович об одном из университетских профессоров, лекции которого носили довольно «усыпительный характер».
Кони оставил о своих учителях подробные и яркие воспоминания. «Незабвенный Никита» — профессор римского права Никита Иванович Крылов, Борис Николаевич Чичерин, Федор Михайлович Дмитриев, Василий Николаевич Лешков, Сергей Михайлович Соловьев, Сергей Иванович Баршев — в записках Кони мы видим этих колоритных ученых с их достоинствами и недостатками, с их чудачествами, симпатиями и антипатиями… Это были люди различных взглядов и дарований, с непохожими судьбами. Константин Петрович Победоносцев, читавший курс гражданского судопроизводства, который записывал лишь один студент — старательный Анатолий Кони, — стал обер-прокурором синода, одним из самых влиятельных чиновников державы, а Борис Николаевич Чичерин, блестящий оратор и эрудит, умер в своем имении Караул в добровольном изгнании.
И. Д. Беляев и В. Н. Лешков, читавшие полицейское дело, были ярыми противниками реформ Петра Первого.
С большим удовольствием показал однажды Беляев своему студенту Кони лубочную картинку «Мыши кота погребают».
«— Вот ваш Петр! — торжествуя, воскликнул он, указывая на кота. — А вот эта мышь в сарафане, что пляшет, — Екатерина. Так вот какая ему цена в народе была за его переводы с немецкого, когда все это, и гораздо лучше, есть в Уложении царя Алексея Михайловича».
Но у молодого человека уже сложилось свое понимание личности Петра и его преобразований. И сам Петербург, в котором родился и провел детство Анатолий, — живое воплощение воли и гения его Строителя, — сыграл в этом не последнюю роль. Да еще Пушкин, перед которым Анатолий благоговел…
Он пришел в университет, имея если не сформировавшиеся еще окончательно, то тем не менее вполне определенные взгляды на многие проблемы, волновавшие современное ему общество. Сказалось влияние отца, некоторых учителей гимназии и, прежде всего, передовых представителей русской литературы. И его восприятие лекций университетских профессоров во многом зависело от того, насколько идеи, в них высказываемые, совпадали с его представлениями о тех или иных явлениях общественной жизни.
Борис Николаевич Чичерин[7], читавший студентам курсы государственного права и истории политических учений, стал одним из самых любимых профессоров Кони. Прошли годы, и между бывшими учителем и учеником возникли прочные дружеские отношения, скрепленные, кроме близости идейных позиций, еще и душевной близостью. Эта дружба прекратилась лишь со смертью Чичерина в 1904 году.
Истинная любовь «к родине и к науке, исполненная в неустанном деле и в горячем слове непоколебимого уважения к человеческой личности», — вот что привлекло Кони к Чичерину и определило на долгие годы его отношения с бывшим университетским профессором.
Человек глубоко образованный, поклонник Грановского, сторонник конституционной монархии, Чичерин был юристом, историком, философом-идеалистом. Его обширная образованность, сжатость и изящество изложения своего предмета с университетской кафедры подкупали студентов, но призыв к аполитичности, к уважению существующего закона и его исторических основ, прозвучавший во вступительной лекции профессора во время студенческих волнений 1861 года, вызвал враждебное отношение части студентов и обвинения в ретроградстве и консерватизме. Кони этих обвинений не разделял.
В конце декабря 1881 года Чичерина избрали московским городским головой, но его политическая карьера оказалась недолгой. В мае 1883 на обеде, данном городским головам по случаю коронации Александра III, Борис Николаевич произнес речь, в которой были и такие слова: «Мы спокойно ожидаем, что сама власть признает необходимым содействие общества. Но когда этот зов последует, он не должен застигнуть нас врасплох. К нему надо быть готовым. Ни внутреннее положение России, ни положение Европы не обещает нам периода долгого мира. Могут наступить грозные времена, которые потребуют напряжения всех сил земли русской. Но, если они застанут нас соединенными, нам нечего опасаться. Крепкая единодушием своих сынов, Россия выдержит все бури так же, как она выдерживала доселе все постигавшие ее испытания».
Даже этот слабый, либеральный намек на необходимость конституции вызвал нападки Каткова и гнев императора. В июле того же года Александр III предложил Чичерину уйти с поста городского головы. Так бездумно поступали власти даже с теми, кто служил им искренне и верно. Отныне местом пребывания блестящего ученого стало его тамбовское имение Караул, занятия изучением природы, «которая представляет законы вечные и неизменные».
«Но самым выдающимся профессором на юридическом факультете был, без сомнения, Никита Иванович Крылов, читавший историю и догму римского права. Воспоминания о нем для меня ничем неизгладимы. Думаю, что и все те, кто имел счастье его слушать, навсегда сохранили в памяти образ Никиты, как его заочно называли с грубоватой нежностью студенты».
Крылов был настоящим наставником своих питомцев, следил за их первыми шагами после окончания университетского курса.
«Слушатели чувствовали, что этот небольшого роста человек, с мягкими чертами гладко выбритого лица, оживленного лукаво-добродушною усмешкою и веселым взором умных глаз, — не кабинетный ученый, читающий отвлеченный предмет по принятой на себя обязанности. Перед нами Крылов жил на кафедре, любя нежно и свою науку, и свой народ, за который он болел сердцем и о котором никогда не забывал, уходя мысленно в даль прошедших веков и чужих учреждений. Его чисто русская, полная изящной простоты и народных оборотов речь с легким ударением на «о» лилась свободно, сопровождаемая выразительной мимикой».
Особенно импонировало Кони то, что Крылов не домогался украсить себя высокими чинами и орденами, не пытался
Лекции Сергея Михайловича Соловьева по истории России и Федора Ивановича Буслаева о памятниках древней русской письменности не были обязательными для студентов-юристов, но Кони прослушал эти курсы с большим интересом и пользою для себя. Он был студентом очень прилежным и любознательным и своим энциклопедическим развитием, которым восхищались потом многие его современники, был обязан в равной степени Московскому университету и тяге к знаниям, подкрепленной рано развившимся умением их систематизировать. И, конечно, своей феноменальной памяти.
В «Сводном списке баллов студентов юридического факультета» за все четыре курса обучения у казеннокоштного студента Кони Анатолия из 69 оценок была только одна четверка — по истории римского права. Остальные все пятерки. «Средний вывод» — 4 13/14. Таких же результатов добились еще три студента. Два из них — Николай Кобылкин и Сергей Морошкин были ближайшими друзьями Кони.
В тот год Московский университет закончили всего 196 человек: 9 — историко-филологический факультет, 53 — физико-математический, 89 — юридический и 45 — медицинский.
Декан юридического факультета В. Лешков писал 10 июня 1865 года в Совет императорского Московского университета: «На бывших экзаменах в мае и июне… настоящего академического года юридическим факультетом удостоены степени кандидата тридцать три человека, из них подали удовлетворительные кандидатские рассуждения следующие 24 человека:
1. Климов Василий
2. Ключенков Александр
3. Кобылкин Николай
4. Кони Анатолий…»
Собирать материалы для своей кандидатской диссертации Кони начал на четвертом курсе. Ее тему — «О праве необходимой обороны» подсказало чтение немецкого криминалиста Альберта Беркера, французов — автора учебников по уголовному праву Жозефа Буатара и автора курса международного права Жана Ортолана. Прекрасное знание европейских языков позволяло Кони свободно пользоваться зарубежными источниками. Тем более что в русской юридической литературе этой проблемы ученые не касались. Три месяца упорной работы, «сладость первого самостоятельного научного труда», и в марте 1865 года диссертация легла на стол ректору университета Бар-шеву, который в начале мая передал ее в Совет с одобрительной отметкой на полях: «Весьма почтенный труд». В Совете работа тоже произвела хорошее впечатление. Было решено напечатать ее в «Приложениях к Университетским известиям».
В последний год пребывания в университете Кони испытал необычный подъем, состояние постоянной эйфории — 20 ноября 1864 года Александр II обнародовал новые Судебные уставы. Двадцатилетний юноша был полон надежд на то, что слова самодержца: «Правда и милость да царствуют в судах» — претворятся в действительность с введением новых судебных учреждений. Будущее сулило благородную и интересную работу по утверждению правосудия.
«…Старый суд, решительная отмена которого была возвещена Судебными уставами, представлял в законодательном своем начертании и в практическом осуществлении безотрадную картину, оправдывающую негодующие слова Хомякова о том, что наша жизнь «в судах черна неправдой черной». Поклонник «возвышенного и возвышающего дух строгого учения» Канта, утверждающего «справедливое отношение к человеку», Кони становится верным рыцарем правосудия. И несомненно, что его диссертация «О праве необходимой обороны» носит на себе печать оптимизма по случаю принятия новых уставов. Оптимизма, как оказалось, преждевременного…
Через пятьдесят лет Кони будет вынужден признать, что «Судебные уставы явились своего рода островком среди текущей действительности, с ними несогласованной…», островком, берега которого заливали волны вражды и вольного или невольного невежества, «отрывая от него кусок за куском…». Тем не менее все пятьдесят лет он оставался верен своей «первой любви». А любовь всегда требует жертвенности: его жизнь и была тревожной, полной горьких разочарований и ударов судьбы. Но она подарила ому и светлые минуты душевного удовлетворения, которые приходят, по его же словам, тогда, «когда на закате своей трудовой жизни, вспоминая отдельные ея эпизоды, деятель имеет возможность сказать себе, что ни голос страсти, ни посторонния влияния, ни личныя соображения, ни шум и гул общественного возбуждения — ничто не заглушало в нем сокровенного голоса совести, не изменяло его
В июне 1865 года Анатолий Кони окончил университет. Ему исполнился двадцать один год. Не надо думать, что Кони был скучным «зубрилой», у которого любовь к «системе», к порядку перечеркнула веселые и яркие студенческие годы. Нет, ни одна из студенческих радостей не была ему чужда. Веселый, энергичный, он пользовался любовью у студентов и уважением у профессоров. Годы учебы доставляли Кони истинное удовольствие.
Евгений Кони, гостивший в Москве, 10 июня 1865 года писал отцу: «Брата вижу каждый день, но не особенно долго. — Однако я уже был с ним на Мануфактурной выставке, в Зоологическом саду, в театре и наконец в одном из закоулков Гостиного двора, где мы пили квасы… В театре я видел «Доходное место», где Шумский великолепен. Из театра я, брат, Куликов и Третьяков (помнишь, тот молодой человек, который явился к нам от брата, за пьесами, он теперь первый любовник Московской сцены, на роли Шумского, и, как говорят, малый очень талантливый), мы отправились ужинать в Московский трактир. Было много съедено и много выпито, и начался разговор с остротами. — Это истино был блестящий разговор. — Брат и Куликов острили вперегонки, я был тоже в ударе, и следовательно тоже не отставал… Третьяков весьма натурально изображал пьяного. — Вообще вечер провели очень весело. Завтра я иду опять в театр… Роль Лемениля играет Шумский, не знаю уж, что это будет. Сегодня я с матерью снимался на карточки, и, кажется, вышло хорошо, Анатолий здесь кумир, его чуть не на руках носят. — Часто он справляет у своих товарищей кандидатства и может сказать что была игра! Был я с Анатолием и в Грановитой палате и на Иване Великом. — Вообще Москва не так гнусна, как с первого раза кажется. — Одно, что скверно здесь… сильно гуляет тиф… Анатолия сегодня пригласили Кони, дабы проэкзаменовать Евгения Губина, который хочет поступить в Университет. — Результатом экзамена было то, что Анатолий объявил, что Женя может поступить во 2 класс гимназии, — не далее. Я уезжаю отсюда 15-го числа, буду у Вас вместе с Анатолием».
Непререкаемый авторитет у родственников, любовь и преклонение студентов за острый ум, за готовность в любое время прийти на помощь и своими знаниями, и своими скудными средствами, которые добывал нелегким трудом изнуряющего репетиторства, окрыляли юного кандидата прав. Казалось, все дороги открыты перед ним. Лишь случай лишил Анатолия возможности поехать продолжать образование за границу и стать профессором в Московском университете.
В мае Кони сдавал экзамены по уголовному праву. Экзаменатор, ректор университета Сергей Иванович Баршев, внимательно выслушав ответ, неожиданно предложил:
— Не хотите ли остаться при университете
Вопрос был настолько неожиданным, что Анатолий растерялся. И немудрено! Студенту-выпускнику, имевшему педагогические и ученые наклонности, предлагали осуществить его мечту!
Несколько дней шли мучительные переговоры с ректором. Одно лишь обстоятельство смущало Анатолия: Баршев настаивал, чтобы он уже с осени, разделив с ним кафедру, начал читать студентам уголовное право. А Кони был убежден, что ему еще рано выходить с лекциями к своим недавним товарищам, что необходима более серьезная подготовка.
— Чего смущаться! — ректор не хотел понять доводы Анатолия. — Ведь не боги горшки обжигают. Вот и я: готовился за границей по полицейскому праву, а вернулся в Россию — пришлось читать уголовное. Ну что ж, — ничего себе, читаю!
«Не боги горшки обжигают, — внутренне усмехнулся Кони. — Да потому и обжигают только горшки, что не боги».
Чувство ответственности и решительный характер пересилили соблазн будущей профессуры. Кони отказался от предложения Баршева. Не желая упустить способного молодого человека, ректор пообещал включить его в список рекомендуемых для посылки на учебу за границу, в Лейпциг, к Пирогову. Кони ликовал. Министерство рекомендацию приняло, но из-за отсутствия кредитов на текущий год перенесло поездку на осень 1866 года. Реакция, наступившая после выстрела Каракозова, перечеркнула все мечты Кони о научной карьере. Был уволен министр народного просвещения А. В. Головнин — Каракозов ведь был студентом! Из Лейпцига без всяких объяснений отозвали Пирогова, и посылка за границу молодых людей была временно прекращена.
Но все это произошло в 1866 году, а в 1865-м, сдав 14 июня последний государственный экзамен, полный радужных надежд на будущую поездку, Кони поступает 30 сентября на временную службу счетным чиновником в Государственный контроль, но почти сразу же по рекомендации университета на запрос военного министра Д. А. Милютина переходит на работу по юридической части в Военное министерство, в распоряжение дежурного генерала, будущего начальника Генерального штаба Ф. Л. Гейдена. В его «Послужном списке» причисление к Государственному контролю и перевод в Главный штаб помечены одним числом — 30 сентября.
Кони присваивают чин коллежского секретаря со старшинством. Гейден разрешил Анатолию «не носить форменного платья и представлять… работы ему непосредственно, минуя разные канцелярские инстанции». Работы эти носили историко-юридический характер и предназначались для подготовки преобразований, сторонником которых был министр. По поручению Гейдена Кони дважды докладывал разные справки по военно-судебным уставам самому министру. Как показало будущее, молодой кандидат и министр произвели друг на друга хорошее впечатление. Но служба в Военном министерстве продолжалась чуть больше полугода.
На 17 апреля 1866 года в Петербурге было назначено открытие новых судебных учреждений. «Меня тянуло в них неудержимо», — вспоминал Кони. Старший председатель Петербургской судебной палаты, к которому обратился Анатолий, предложил ему должность помощника секретаря, которая была гораздо ниже занимаемого Кони в Военном министерстве положения. Это не смущает молодого человека. На запрос судебного ведомства Дмитрий Алексеевич Милютин отвечает: «Желал бы удержать, но не считаю себя в праве».
Кони назначают помощником секретаря судебной палаты по уголовному департаменту с зарплатой почти вдвое меньшей, чем в Главном штабе.
Петербургские новые судебные учреждения после долгих поисков решено было поместить в здании старого арсенала на Литейной, мрачном доме с толстыми стенами, глубокими амбразурами окон, неуютными комнатами и залами со сводчатыми потолками. Под руководством архитектора Шмидта внутренние помещения перестроили, взяв за основу устройство судебных мест в Европе. Министерство почт учредило в здании станцию городского телеграфа, только-только вводимого в России, а в одном из окон «устроило» изохронические часы с пулковским регулятором.
14 апреля 1866 года Александр II вместе с министром юстиции Дмитрием Николаевичем Замятниным осмотрел здание судебных учреждений. Были приняты особые меры предосторожности — усиленная охрана императора, масса переодетых агентов. Царь приехал в закрытой блиндированной карете, окруженный эскортом казаков. Он выглядел расстроенным, хоть и пытался не показать вида… Десять дней назад, 4 апреля, Дмитрий Каракозов стрелял в Александра, когда тот выходил вместе с герцогом Лсйхтенбергским и его сестрой Марией Максимилиановной Баденской из ворот Летнего сада.
Через день помещения Петербургского окружного суда и Судебной палаты были освящены. Воспитанники Училища правоведения пожертвовали образ с лампадою.
В день рождения императора, 17 апреля, около часа дня с горельефа над воротами старого арсенала сняли покрывало. Золотыми буквами горели слова: «Правда и милость да царствует в судах».
Принц Ольденбургский, митрополит, английский и французский послы, русские вельможи, министры въехали в ворота. Замятнин произнес взволнованную торжественную речь.
«Завязывая свои глаза, — сказал он судьям, — пред всякими посторонними и внешними влияниями, вы тем полнее раскрываете внутренний очи совести и тем беспристрастнее будете взвешивать правоту или неправоту подлежащих вашему обсуждению требований и деяний…»
Будущее покажет, кто из вершителей суда последует этому красивому и благородному призыву. А пока столица праздновала. Вечером в городе зажгли иллюминацию — по краям тротуаров, распространяя чад, пылали плошки. Каждый домовладелец был обязан снять обычные фонари и вставить вместо них фигурные, в виде звезд. На зданиях, принадлежащих городу или казне, светились императорские вензеля под короной: Георгий Победоносец на коне, поражающий своим метким копьем змея.
«…в различных собраниях были устроены многолюдные банкеты, на которых тосты в честь и за процветание нового суда и его державного насадителя вызывали бурные восторги…»
Служба в Петербургской Судебной палате тоже продолжалась недолго — в декабре Кони переводят в Москву, секретарем при прокуроре Московской судебной палаты Д. А. Ровинском. Это было, хоть и небольшое, повышение. Однако назначение на должность произошло уже после того, как Кони приехал в Москву. Он писал, что был назначен «по выбору товарищей, согласно с заведенным Ровинским обычаем». Что побудило Кони уехать из Петербурга, сказать трудно. Хотя вполне возможно, что Министерство юстиции сочло необходимым пополнить Московские судебные установления за счет способных молодых сотрудников столичного суда. А можно предположить, что виною переезда оказалась так понравившаяся ректору и напечатанная в «Приложениях к Московским университетским известиям» диссертация «О праве необходимой обороны»…
20 сентября Анатолий Кони получил официальное приглашение от товарища министра народного просвещения И. Д. Делянова, временно замещавшего министра Д. А. Толстого.
В приемной департамента у Чернышева моста на Фонтанке толпились посетители. Кони уже приготовился к долгому ожиданию, но тут из кабинета вышел Делянов. Он был знаком с отцом Анатолия Федоровича, а его самого знал еще с гимназии.
— Посмотрите-ка, что вы наделали! — сказал Иван Давидович, уведя Кони в пустую комнату и положив перед ним тоненькую папку «дела». — Пока вы читаете, я займусь посетителями.
Чиновник Главного управления по делам печати, по фамилии Смирный, изучив диссертацию «О праве необходимой обороны», обращал внимание начальства на предосудительность и несвоевременность «проводить» взгляды на неприкосновенность домашнего очага и на возможность защиты его при беззаконных действиях власти. Особенно встревожил Смирного и других чиновников тезис автора кандидатского рассуждения о том, что «Власть не может требовать уважения к закону, когда сама его не уважает, граждане вправе отвечать на ее требования: «врачу, исцелися сам», и революция является последним средством защиты от своеволия власти.
Только приняв во внимание, что «Московские университетские известия», где опубликована диссертация, издание сугубо специальное, управление по делам печати посчитало, что автора и издание можно не наказывать. Министр внутренних дел Валуев утвердил заключение и передал на усмотрение министра народного просвещения.
«Как же так? — думал Кони, еще и еще раз перечитывая листки дела. — Выходит, что, провозгласив борьбу с безсудьем и безгласностью, правительство пошло лишь до известного предела? Человек по-прежнему беззащитен перед лицом агентов власти! У него отнимают последнее средство защиты — право необходимой обороны. Даже запрещают говорить об этом».
— Ну, что вы скажете? — Раздумья Кони прервал снова вошедший в комнату Делянов. — А? Разве можно писать такие вещи?!
— Можно и должно, — твердо ответил Кони, — когда разрабатывается научный вопрос.
Он стал доказывать товарищу министра, что не выдумывал новых теорий, что все эти мысли уже высказаны зарубежными очень известными авторами, что некоторые из книг допущены цензурою и в России.
— Друг мой, — качал головой Делянов. — Осмотрительность — мать благополучия.
— Иван Давидович! Да ведь тему эту мне утвердил профессор! — горячился Анатолий. — И ректор написал на диссертации: «весьма почтенный труд…»
— А все-таки надо бы писать поосторожней. Сергей Иванович Баршев, такой мудрый человек, и вдруг проморгал. А нам неприятности. Валуев говорил по вашему делу со мною. Он желает, чтобы мы обязали вас не распространять вашу «необходимую оборону» в отдельном издании.
Кони объяснил, что получил всего пять оттисков. Один из них подарил отцу, остальные ближайшим друзьям по университету.
— Ну да! Конечно, — ответил своим певучим бабьим голосом Делянов. — А все-таки надо бы писать поосто-рожней!.. Ну, прощайте! А мы так Валуеву и напи-шем, — и од прикоснулся гладко выбритой щекой к щеке Копи, что означало у него поцелуй.
А три месяца спустя — в декабре, перед отъездом Анатолия Федоровича в Москву, — к нему зашел обеспокоенный отец и сообщил, что «дело» о диссертации получило новый ход. Один из оттисков диссертации, подаренный кому-то из друзей, попал в управление по делам печати. Вероятно, работу дали почитать человеку, оказавшемуся малодостойным. И он, сопроводив ее доносом, «пустил по начальству».
Объяснение с членом главного управления М. Н. Туруновым было не из приятных. Только после того, как Кони назвал тех, кому дарил диссертацию, Турунов поверил ему, по имени человека, к которому попал злосчастный оттиск, так и не назвал.
Впоследствии Копи жалел, что министр внутренних дел не возбудил против пего уголовного дела: «Это был бы первый по времени процесс о печати перед новым судом. Я защищался бы сам и, вероятно, ощутил бы в себе ту способность к судоговорению, которую испытал впервые на практике лишь через два года в Харькове в качестве товарища прокурора. Судебное преследование, конечно, закончилось бы оправданием и лишь вызвало бы выход мой в адвокатуру, которая впоследствии столько раз замаливала меня в свои ряды. Лет через двадцать я обладал бы независимыми средствами, и сердце мое по было бы изранено столькими разочарованиями и столкновениями на почве искреннего служения правосудию. Но все к лучшему!..»
Да, все, конечно, совершилось к лучшему. И вряд ли можно вполне разделить оптимизм автора воспоминаний. Он сам неоднократно бывал свидетелем того, как строго карались куда меньшие прегрешения против порядка управления.
Не слишком продолжительная служба в Москве у Новинского оставила тем не менее серьезный след в биографии Кони. Это был человек очень честный и преданный делу, широкообразованпый — почетный член Академии художеств и Академии паук — глубокий знаток в области искусства. Но что значительно важнее — Дмитрий Александрович Ровинский являл собою редкий среди чиновников дореформенной юстиции пример человека высокой нравственности. И именно это его качество так привлекло к нему молодого Кони. На служебном опыте Ровинского недавний выпускник университета убедился в том, что и один человек, если он честен и высок душою, может многого добиться, несмотря на равнодушие или даже сопротивление его окружения.
Выступая с речью перед вновь назначенными молодыми следователями, Ровинский сказал им: «Помогайте друг другу, господа, наблюдайте друг за другом, не дайте упасть только что начатому делу, будьте людьми, господа, а не чиновниками! Опирайтесь на закон, но объясняйте его разумно, с целью сделать добро и принести пользу. Домогайтесь одпой награды: доброго мнения общества, которое всегда отличит и оценит труд и способности. Может быть, через несколько лет служба еще раз соберет пас вместе, — даст бог, чтобы тогда вы могли сказать всем и каждому:
Что вы служили делу, а не лицам.
Поделиться книгой: