Помоги проекту - поделись книгой:
Вообще нужно заметить, что всюду в те времена царил панический страх перед какою-то бедою. Каждое появление на дворе «кварташки»[3] с красным воротником и в треуголке внушало чуть не смертный ужас. Чуть заходила речь о каких-либо общественных делах или высочайших особах, сейчас же начинали трусливо шептаться…»
1848 год был годом революций в Западной Европе, и грозные их отзвуки доносились и до России…
Еще одно из ранних воспоминаний — благоговейное ожидание, когда закончит свою работу обожаемый папа, откроется запретная до поры до времени дверь его кабинета, отец выйдет, подхватит сына на руки, прижмет к груди. Теперь можно зайти в кабинет, взобраться в удобное кресло, оглядеть исписанные листки на столе, горы аккуратно уложенных в стопки книжек с закладками. Трогать без разрешения ничего нельзя — отец поддерживает в своем кабинете идеальный порядок и приучает к порядку Анатолия. Когда он в хорошем настроении, Анатолию разрешается поиграть отцовскими чубуками, посмотреть в красивый бронзовый бинокль. Но главное удовольствие заключается в другом — они садятся вместе на диван и рассматривают картинки роскошных фолиантов. На картинках, проложенных шуршащей папиросной бумагой, закованные в латы всадники скачут с копьями наперевес навстречу друг другу, присягают на верность королю, воюют с сарацинами за гроб господен… Подолгу рассматривал Толя и большую картину над письменным столом отца — привязанного к кресту стройного мужчину истязали какие-то злые люди. Мальчику было страшно, но он сидел словно завороженный и смотрел, как мучается святой, до тех пор, пока жалость и сострадание не заставляли его залиться слезами. Отец очень любил эту картину, и она путешествовала с ним из квартиры в квартиру до самой его смерти. Называлась она «Мучения святого Лаврентия». Когда отец скончался, Анатолий Федорович выкупил ее у кредиторов и подарил младшему брату.
К сожалению, семья редко была в сборе. Отцу приходилось выезжать по делам в Москву. Летом мать с мальчиками жила на даче, чаще всего в Петергофе, а иногда в сельце Кораллово Звенигородского уезда под Москвой.
В 1846 году отец уехал на несколько месяцев за границу. Петербургский военный губернатор писал министру внутренних дел: «Состоящий при Дворянском полку учителем коллежский асессор Федор Алексеевич Кони с высочайшего разрешения уволен и отпущен за границу для излечения болезни сроком на 5-ть месяцев, а потому обратился ко мне с просьбою о выдаче ему заграничного паспорта на отъезд в Германию, Англию и Италию…»
Толя очень скучал. «Просто хоть вон беги, — писала Ирина Семеновна своему Теодору (так называла она в письмах мужа), — где папа да и только… Теперь только и просит, что написать к тебе письма: как встанет, то первое слово: мама полно спать… давай перо, Толя хочет писать папе».
«…Толя так мил и умен, что действительно я часто плачу от радости, смотря на него. Представь, он всякий день здоровается с тобою, т. е. с твоим портретом, а вечером прощается, как скоро вымою его, то он обернется к портрету и скажет адьё папа миньки. Вчера уморил меня. Утром он помолился богу и сказал обычную фразу к портрету: гутъ моргенъ, адьё и здравствуй папушка, потом поцеловал портрет и сказал: папа миньки».
Мальчику, здоровавшемуся по-немецки и по-французски, было немногим более двух лет…
Экспансивная Ирина Семеновна тяжело переживала долгие отлучки мужа. Ее письма к нему — некоторые она подписывала «Арина» — полны призывов беречь себя и поскорее возвращаться. Она даже детей использует, чтобы «разжалобить» своего Теодора: «Пока прощай и помни, что щастие двух малолеток зависит от твоей жизни, что же до меня то весть о твоей смерти покажет и мой конец — я не переживу тебя». И дальше приписка, конечно же, сделанная рукою матери: «Папа, мы тебя ждем, поживи для нас, ты нас родил, не губи же нас Толя».
Велика была радость, когда почтальон наконец-то приносил открытки с видами городов, где останавливался отец. С помощью матери Толя даже выучил стишок поэта Ивана Мятлева о почтальоне:
Однажды почтальон принес небольшую посылку от отца из Парижа — мантилью для Ирины Семеновны и две красивые рубашки для Толи.
Радость закончилась слезами, так как нельзя было надеть две рубашки сразу. А Толя не хотел ни в какую расставаться с папиным подарком.
«Ах мой друг, — писала Ирина Семеновна, — что за милый мальчик, он развивается и умнеет не по дням, а по часам, от скуки я учу его маленькие басни, иногда он меня очень стыдит, представь, что и он в свою очередь учит Женю, т. е. думает, что учит; точно так же садится, как я, и говорит, ну Женя, что ты знаешь посмотрим, можно ли будет написать папе, что ты паинька…»
Уже с малолетства у мальчика чувствовался характер. Как-то ходили с матерью в церковь Николы-угодника и встретили там свадьбу. Торжественный обряд венчания, богатые наряды жениха и невесты, весь свадебный кортеж произвели на Толю впечатление.
— Я тоже хочу жениться, — серьезно сказал он и огляделся, отыскивая для себя подходящую невесту. Маленькая девочка играла у церковной ограды. Он взял ее под руку. Сказал тоном, не терпящим возражений:
— Теперь и мы пойдем жениться.
Девочка вырвалась.
— Не пойдешь? — удивился Анатолий.
Девочка замотала головой.
— Не пойдешь со мной жениться? — В сердцах он отвесил ей пощечину…
Мальчик поражал всех окружающих памятью, рассудительностью, восприимчивостью к языкам. Друзья Федора Алексеевича и Ирины Семеновны — писатели и актеры, многие из которых и жили с ними в одном доме, любили возиться с Толей.
Тепло вспоминал Анатолий Федорович о людях, которые были рядом с ним в раннем детстве, о своей первой няне донской казачке Василисе (Вассе Ивановне), «высокой и статной красавице», рассказывающей мальчику сказки и страшные истории об оборотнях. Они встретились через двадцать семь лет, когда Кони был ужо председателем окружного суда в Петербурге. Васса Ивановна вышла замуж за лейб-казака императрицы Александры Федоровны Нагайцева и владела богатым хутором в Черниговской губернии. Каждый год она приезжала в Петербург и одаривала своего бывшего воспитанника всевозможными раритетами. «Но когда я пробовал ее отдаривать, — писал Кони, — то она обижалась и говорила мне: «Я ведь была твоей, ваше превосходительство, няней! Кому же мне и подарить? Я и хутор свой оставлю тебе». Мне стоило большого труда ее отговорить… убедив завещать хутор в пользу какого-нибудь благотворительного учреждения…»
В благодарной памяти Кони остался и лакей Фока, «оригинальную» наружность которого изобразил знаменитый карикатурист Степанов. «…Фока был человеком огромного роста — косая сажень в плечах, но говорил очень тонким и каким-то птичьим голосом».
Богатырь этот очень любил мальчика и в свободные минуты объяснял ему «по-своему законы физики и механики, стараясь подтвердить свои слова опытами, всегда, впрочем, неудачными». Во время эпидемии холеры в 1848 году Фока заболел этой страшной болезнью. Ночью он выгреб в ковшик из шкафчика, где Ирина Семеновна хранила в большом количестве, на всякий случай, недоконченные наружные и внутренние лекарства: мази, примочки и т. п., перемешал, съел — «что было, по его словам, трудновато» и выздоровел.
«Однажды за обедом, — вспоминал Кони, — мать сказала отцу, что Фока хвастает в девичьей своими разговорами с императором Александром I. «Правда ли, — спросил отец Фоку, — что у тебя был разговор с покойным государем?» — «Как же-с, имел счастье разговаривать с покойным блаженные памяти государем императором Александром Благословенным», — радостно сказал тот. «Как же это было?» — «А вот-с как-с: это иду я раз по набережной и остановился посмотреть, как лед колют, а они в это время сзади меня и проходят. Я-то этого не заметил, да круто повернись и толкни их, а государь император обернулся ко мне да и говорит: «Посторонись, дурак». — «Ну а затем?» — «Все-с», — так же радостно прощебетал Фока».
Когда мать была свободна от репетиций и спектаклей и не работала над очередным рассказом или повестью, она много читала Толе, пересказывала ему романы своего любимого Вальтера Скотта. Ирина Семеновна обладала редким даром рассказчицы. Айвенго, Квентин Дорвард и другие герои романов английского писателя словно живые вставали перед впечатлительным мальчиком. «…Анатолий Федорович до сих пор помнит всего Вальтер Скотта, — писала Екатерина Леткова в 1924 году, — хотя позже не перечитывал его: так ярко, так талантливо сумела мать передать ему его».
Неизгладимое впечатление произвел на маленького Толю гоголевский «Вий». Мать, начиная чтение «Вия», не подумала о том, какою силою воздействия обладает повесть Гоголя да еще в исполнении талантливой актрисы. Опыт закончился нервным срывом. Не единственным, кстати, в детские годы Анатолия Федоровича. Виновником второго, значительно более серьезного срыва, был отец…
9 мая 1848 года на Невском проспекте, построенный на деньги графа Стенбок-Фермора архитектором К. А. Железевичем, открылся Пассаж — огромное здание в три этажа со стеклянной крышей, в котором торговые ряды соседствовали с кондитерскими, панорамой, концертным и театральным залами. «Во втором этаже разные мастерские и белошвейные, к которым применимы слова Некрасова: «Не очень много шили там, и не в шитье была там сила…» В третьем этаже помещаются частные квартиры, хозяева которых вывешивают под близкий стеклянный потолок клетки с птицами, пением которых постоянно оглашается Пассаж, служащий почему-то любимым местом прогулок для чинов конвоя в их живописных восточных костюмах».
В одном из водевилей Федора Алексеевича Кони купчик Бородавкин поет такие куплеты: «А на счет скажу Пассажа, есть ли в мире где такой? Преогромный, в три этажа, а ведь летом, — весь пустой. Хоть торговля там в изъяне, плохо сводится итог, да зато поют цыгане: «Уж как веет ветерок!» Все в размерах здесь гигантских, от палат до фонарей… И, окромя «итальянских» не бывает здесь ночей».
Открылся в Пассаже и кабинет восковых фигур, сделанный по типу музея мадам Тюссо в Лондоне, с жуткими сценами пыток в застенках инквизиции и прочими «веселыми» картинками, выполненными весьма натурально, с мельчайшими подробностями. В этот-то кабинет и привел Федор Алексеевич своего сына, считая, что после прочтения подаренной ему книги Мишо «История крестоносцев» Анатолий должен представить себе — хотя бы выполненных в воске — служителей «меча господня». В том, что Анатолий получил весьма яркое «представление» о крестоносцах и инквизиторах, отцу пришлось убедиться в тот же день — мальчик заболел нервною горячкой. Добрейший Федор Алексеевич просиживал ночи у его кровати, пенял себе за чересчур наглядный урок.
— Можно ли так, Теодор! — сердилась Ирина Семеновна. — Что за безалаберность! Так недолго и уморить мальчика. Увидел, что он взволнован, да и повернул обратно. Ах, как ты всегда невнимателен!
Федору Алексеевичу оставалось только виновато улыбаться:
— Так взять и уйти сразу?! Не осмотрев все до конца?
— Вот и осмотрел, батюшка…
— Ну как можно! Думал ли я, что он такой впечатлительный? Что же будет с ним в дальнейшей жизни? От огорчений и настоящего горя родители не уберегут. И каждый раз так расстраиваться?!
— Уж не дай, господи, пережить ему то, что тебе пришлось… — Ирина Семеновна приложила руку к голове, мигрени мучили ее постоянно. — Как бы хотела увидеть я свою семью, пускай в убогом маленьком уголке, а не в такой квартире, за чашкою простого супа, но спокойною…
— Довольно, Арина, довольно, — Федор Алексеевич хмурился, волнуясь, снимал и надевал свои золотые очки. — Довольно. Не так уж мы несчастны, чтобы надрывать себе сердце. — Он поднялся с кресла, постоял в нерешительности несколько секунд, глядя на готовую разрыдаться жену, и ушел в свой кабинет, плотно затворив дверь. Федор Алексеевич знал, что его Арина быстрее успокоится в одиночестве. Стоит начать успокаивать — не миновать истерики.
«Отрочество. 1852–1858. Квартира в доме Лопатина на углу Невского и Фонтанки. Успех «Пантеона». Субботние собрания. Лото. Цыргольд; литературные и артистические посетители. Гербель (вперед, отважные изюмцы, пускай изведают безумцы, что значит русские клинки), Л. В. Брант. Фигура, рассказы… Артисты. Читау. Максимов II (М); Дебют Хамлетом. Максимов I. Греков, Зотов. Павел Новосильский. Рикорд. Михайлов. Флетраверсов, Григорий Данилевский. Стихи в мой альбом. Дютш (Кроатка). Уроки музыки. Вителяро… Смерть Николая, Крымская война, двойное впечатление этой смерти у писателей и артистов. Похороны. Канонерские лодки. Поездка в Кронштадт. История Сандинга… Миша Самойлов, корь и шхуна Аретуза… Дача в Павловске, Гунгль.
Коронация. Впечатления. Сумрачный конец… Душевное расстройство. Безумный поступок. Приготовление к гимназии и лето в Петергофе… Лето у Савиновых. Личность В. И. Сав[инова]. Крепостные нравы. Пляшущие дети и секомый мужик. Мельник Бастрыка; назревание моих демократических взглядов. Экзамен в гимназию. Знакомство с Евангелием».
…А жизнь была у них нелегкою. Долги, постоянные длительные разлуки. «Мой милый друг! Письмо твое я получила, и все та же песня — то же горе, неужели этому не будет конца… Бог мой, что за жизнь и сколько с нею обязательств, горя и оскорблений…»
Однако все изменялось, когда «Пантеон» шел хорошо, а в театре давали роль в удачном спектакле. Наступали периоды относительного благополучия.
По субботам у Кони было шумно и весело. Собирались литераторы и актеры, играли в лото. Обсуждались политические новости, театральные премьеры, литературные дебюты. Поэт и переводчик Николай Васильевич Гербе ль, служивший когда-то в лейб-уланском полку, устраивал с Анатолием и Женей военные игры. В окна квартиры доносились удары колокола с колокольни церкви Николы-угодника, и Анатолию слышались в колокольном перезвоне знакомые имена: «Ко-ни-Блом-Волкен-штейн. Ко-ни-Блом-Волкен-штейн!» Немец Блом и тайный советник Петр Ермолаевич Волкенштейн были соседями Кони по дому.
Постоянно заглядывали «на огонек» к Кони актеры: Мария Михайловна Читау, Максимовы — Первый и Второй, известная в те времена певица Дарья Михайловна Леонова, драматург Оттон Иванович Дютш, обрусевший датчанин, чья пьеса «Кроатка, или Соперницы», поставленная в Александринке, пользовалась шумным успехом.
А. М. Скабичевский в своих «Литературных воспоминаниях» писал: «Александринский театр был в то время в большой моде, посещался не одною серенькой публикой, как впоследствии, а истыми театралами и бомондом. Блестящая драматическая труппа его состояла почти в одном уровне с московскою. Стоит лишь вспомнить такие имена, как Мартынов, Каратыгин, Максимов, Марковецкий, Читау…» Почти все из перечисленных мемуаристом актеров были постоянными гостями семьи Кони, играли в водевилях Федора Алексеевича и Ирины Семеновны. Многие из них печатались в «Пантеоне» и относились к его редактору с благоговением за чуткие и добрые — даже в тех случаях, когда в них звучало порицание — разборы на страницах журнала. Отношения Ирины Семеновны со своими товарищами по сцене, особенно с актрисами, были сложнее. В них всегда присутствовали нотки соперничества, ревности. Добрейший Федор Алексеевич, наделенный врожденной чуткостью и тактом, умел сгладить натянутость и нервозность, так, что в его доме все гости чувствовали себя уютно. Наверное, маленький Анатолий, заслушиваясь яркими, образными рассказами актеров, немало почерпнул знаний о жизни театра, любовь к которому сохранил до конца своих дней. Но не только о театре, об удачных дебютах и горьких провалах довелось ему услышать. Многие актеры, прежде чем попасть на столичную сцену, прошли через испытания бедностью и мытарства в провинциальных театрах, кочуя из города в город, оставаясь без всяких средств к существованию, когда «прогорал» очередной антрепренер. Актерский хлеб в те времена бывал горек и черств.
«Если хотите узнать Петербург, — писал В. Г. Белинский, хорошо знакомый с завсегдатаями дома Лопатина, — как можно чаще ходите в Александринский театр».
Особое место в жизни любознательного Анатолия занимал адмирал Петр Иванович Рикорд, печатавший в «Пантеоне» статьи о географических открытиях, о недавно получившей «права гражданства» в России геологии, об астрономии. Мальчик мог часами слушать его увлекательные рассказы о полных опасностей морских плаваниях, о неведомых архипелагах.
Осталась в памяти Анатолия и маленькая комическая фигура Леонида Васильевича Бранта, в то время активного сотрудника «Северной пчелы», который имел сходство с Наполеоном Бонапартом. Правда, как отмечали современники, сходство карикатурное, что не мешало ему гордиться этим сходством и даже намекать на то, что французский полководец при отступлении ночевал в доме его родителей. Мать Леонида Васильевича была «записной красавицей»… Прошло много лет, и Кони снова встретился с Брантом — с сенатором Брантом, — забросившим навсегда журналистику и мечтавшим лишь о том, чтобы превратности судьбы не лишили его солидного положения в чиновничьем аппарате.
В конце пятидесятых годов Анатолий впервые увидел Некрасова. Встреча была мимолетной, на Невском проспекте. Мог ли думать мальчик, стремившийся не пропустить ни одного слова из разговора своего отца со знаменитым уже поэтом, что пройдут годы и он подружится с ним и даже станет душеприказчиком его любимой сестры и хранителем его архива.
«Я жадно всматривался в его желтоватое лицо и усталые глаза и вслушивался в его глухой голос: в это время имя его говорило мне уже очень многое. В короткой беседе разговор — почему уж не помню — коснулся исторических исследований об Иване Грозном и о его царствовании, как благодарном драматическом материале. «Эх, отец! — сказал Некрасов (он любил употреблять это слово в обращении к собеседникам). — Ну чего искать так далеко, да и чего всем дался этот Иван Грозный! Еще и был ли Иван-то Грозный?..» — сказал он смеясь».
Когда семья была в сборе, то чтение вслух, а несколько позже — постоянные беседы о прочитанных книгах, о примечательных событиях жизни проводились неизменно. Трудолюбие, демократизм отца, его образованность создавали тот микроклимат, в котором рос Анатолий.
Наукам обучали мальчика домашние учителя. И здесь царила строжайшая система, поклонником которой был Федор Алексеевич. Когда Анатолию исполнилось четырнадцать лет и его знание французского и немецкого языков стало безупречным, отец заключил с ним договор:
«Я, нижеподписавшийся!
Сделал сего 1858 года от Р. X. марта 11 дня условие с Анатолием Федоровым сыном, Кони в том, что я обязуюсь издать переводимое им, Кони, сочинение Торкватто, неизвестно чьего сына Тассо, «Освобожденный Иерусалим», с немецкого, и обязуюсь издать его с картинами и с приличным заглавным листом, на свой счет, числом тысяча двести екземпляров (1200) и пустить их в свет по одному рублю серебром за екземпляр (1 р. с.); а так же заплатить ему, Кони, за каждый переводимый печатный лист по десяти (10 р. с.) рублей серебром, а листов всех одиннадцать (11) числом…»
«Руку приложил: переводчик Анатолий Кони, Коллежский советник, доктор философии Федор Кони…»
У Анатолия уже в те годы подпись была не по-детски витиеватая.
Летом семья выезжала на дачу — в сельцо Кораллово Звенигородского уезда под Москвой, в Петергоф и Павловск. Одно лето провели в Бельском уезде Смоленской губернии. Кони потом вспоминал, что под Смоленском впервые стал свидетелем «безобразных проявлений крепостного права со стороны одного помещика, не чуждого, в свое время, литературе».
А Павловск навсегда остался в памяти, как чудная страна детства с тенистыми парками, с неумолкающей песнью кукушки, пророчащей долгую жизнь, с уютными опушками, на которых воздух был настоян ароматом свежего сена. Вместе с матерью и младшим братом гуляли по тенистым аллеям Старой Сильвии, где Аполлон, поразивший своими стрелами Ниобид, грустил о жарком солнце Апеннин. Прятались в игрушечной крепости «монументальных размеров» «Бин», построенной архитектором Бренной для Павла I на высоких валах за прудом Павловского парка. По вечерам ходили в «Павловский воксал» слушать музыку. Оркестром дирижировал Иозеф Гунгль, капельмейстер и композитор, сочинявший яркие, легко запоминающиеся танцевальные мелодии. Уроженец Венгрии, Гунгль и сам был ярким, увлеченным человеком, его оркестр пользовался огромным успехом. В этом же «Павловском воксале» через много лет Кони слушал оркестр, которым дирижировал Иоганн Штраус.
Современники вспоминали, что «воксал» являлся для постоянных обитателей Павловска главным сборным пунктом, своего рода клубом на открытом воздухе. «Сюда же по вечерам, отчасти для слушания музыки, а более для того, чтобы хорошо покушать в славившемся ресторане, приезжала масса петербуржцев… Щеголихи шуршали шелками своих шлейфов и защищались от солнца крошечными пестрыми зонтичками, а кавалеры сосали тросточки и вскидывали в глаза монокли. Немало было и военных в белоснежных кителях…»
К тому времени Анатолия уже учили дома музыке, и не безуспешно. Концерты в «воксале» доставляли ему много радости.
В детстве Кони проявлял незаурядные способности: прекрасно знал языки, увлекался историей. Пытался писать стихи. Время сохранило несколько наивных, дышащих любовью стихотворных поздравлений «любимому папиньке» и «безценной маменьке» в дни ангела и дни рождений. «…Ты для нас наш добрый Гений, учишь нас добру любя Анатоль твой и Евгений любят папочка Тебя…»
В девять лет он пишет письма Федору Алексеевичу на французском. Любовь его к отцу на грани обожания. Он пишет в 1855 году: «Голубчик папчик! Без тебя пам очень грустно; я думаю что тебе было бы очень неприятно икнуть столько раз сколько мы об тебе вспоминаем. Мы все здоровы, учимся и часто гуляем. Мы были нынче на Майском параде и видели все отлично… Сын твой Анато-ли-усъ».
«Пиши почаще и кланяйся П. М. Новосильскому и Либерману. Мне в особенности делается очень скучно после обеда; когда я не слышу обычного возгласа из кабинета: Мальчик любящий и нетерпеливо ожидающий тебя.
Анато-ли-усъ сын твой.
NB. Пантеон вышел 20 числа.
«Каждый день твоего отсутствия кажется нам годом…»
«Милый голубчик папа. Представь себе мое горе, мама письмо твое прочла, а то которое ты писал ко мне, куда-то запропастила. Она передала мне что упомнила из него: ты пишешь, голубчик, чтоб я всегда поступал честно и шел прямым путем.
Да разве я идя с тобою могу сбиться с пути истинного, по которому ты меня ведешь?»
Отец воспитывал своих сыновей честными и прямыми. Воспитывал прежде всего не поучениями, а своим примером. Свои принципы воспитания он изложил в одном из писем к Ирине Семеновне уже после того, как в семье произошел разрыв: он писал ей, что необходимо внушать «омерзение ко лжи и обману, отвращение к притворству и любовь к прямоте, без которой, равно как и без чести, в настоящее время человек в России порядочно существовать не может».
Философы считают: ребенок — отец взрослого. Чтобы понять поступки зрелого человека, надо знать, каким был он в детстве… Но скорее всего это только часть проблемы, хоть и очень значительная.
У супругов Кони было два сына-погодка: Анатолий и Евгений. Они вместе росли, вместе воспитывались. Разница в один год слишком мала, чтобы из младшего сына сделать баловня. Казалось бы, одинаковые условия, а выросли дети совсем разными. И если внимательно приглядеться к детским их письмам, можно почувствовать едва уловимое отличие в только-только начинающемся складываться мировоззрении. Тринадцатилетний Анатолий пишет отцу: «Вечером мы были у Ушаковых, провели там время довольно весело.
Я пишу каталог, работы просто гибель.
Р. S. Латынь процветает!!!»
На обороте этого письма приписка Евгения:
«Милый Пакуль! Как твое здоровье?., приезжай скорее к нам. В Петербурге все так же однообразно. Поклонись… Л. Синецкой, и ее воспитаннице Аннушки, так же К. Е. Тарбейеву. Приезжай скорей в объятия твоего сына.
Е. Кони.
Р. S. Как бы этово, А?»
Два постскриптума, два различно складывающихся человеческих характера. Два типа психологии. Короткие детские фразы: «Латынь процветает» с тремя восклицательными знаками и прозрачный намек «Как бы этово, А?» словно предвестники будущих судеб. Два зернышка из одного колоска… Только почему у них взаимоисключающие свойства? Это вопрос для генетиков.
…Второй год шла Крымская война. Радость от успешной компании на Дунае и Кавказе, от истребления адмиралом Нахимовым флота Осман-паши при Синопе сменилась тревогой, когда английская и французская эскадры в декабре 1853 года вошли в Черное море. В апреле Россия объявила войну Англии и Франции. С весны ждали кораблей противника на Балтике. «Ожидаемое появление английского флота повергло всех в смятение, — писал один из современников. — Генералитет мирного времени далеко не был подготовлен к такому событию. Все растерялись и, вполне сознавая необходимость самоскорейшей и тщательнейшей обороны, никоим образом не могли придумать, что и как следует оборонять. Наконец вспомнили, что при Екатерине II, во время войны с англичанами, были приняты меры к защите Петербурга. Рылись в архивах, нашли там многое давно забытое и стали возводить укрепления по указаниям всегда порицаемой, а теперь пригодившейся старины» (князь Н. Имеретинский).
Петербургские обыватели ездили наблюдать, как строились батареи на Крестовском и Елагином островах, на прославленном «pointe», куда весной и летом съезжается все великосветское общество смотреть на закат солнца в заливе.
В книжном магазине Ветрова, на Невском, недалеко от Дворцовой площади была выставлена литография, изображающая Наполеона III в окружении своих министров и маршалов. На столе перед ним лежала карта России, и Наполеон-Малый сжатым кулаком одной руки указывал на Крымский полуостров, а указательным пальцем другой — на Кронштадт.
…В середине июня, несмотря на протесты матери, Федор Алексеевич повез сына в Кронштадт. Небольшой пароходик с громким названием «Петр I» отчалил от пристани на Английской набережной и взял курс вниз по течению Невы, в Финский залив. Погода стояла очень жаркая, солнечная. Одновременно цвели сирень, яблони и каштаны. Федор Иванович Тютчев, удивляясь «невозмутимой продолжительностью этих хороших дней», послал своей жене письмо со стихами:
В заливе играла упругая балтийская волна. Пароходик швыряло то вверх, то вниз, свежий ветер обдавал толпившихся на палубе пассажиров солоноватыми брызгами. То и дело раздавались голоса:
— Господа! Смотрите направо, это наш броненосец… Смотрите, смотрите! Какое странное судно?!
— Это, господа, канонерская лодка…
— Она же вот-вот потонет… Волна перекатывает.
Россия в это время начала строить свои первые канонерские лодки. Одна из них, под названием «Щит», уже бороздила воды Балтики.
Когда «Петр I» подошел к острову и развернулся, чтобы попасть в гавань, на горизонте, за кронштадтским рейдом, можно было различить дымки пароходов.
— Вышли встречать англичан, — произнес кто-то неуверенно.
— Нет, господа! — вмешался хмурый гардемарин. — Это англо-французская эскадра…
Все молча вглядывались туда, где дымили вражеские корабли. Анатолию показалось, что корабли совсем маленькие, словно игрушечные — тоненькие спички-мачты, дымящие трубы… И вдруг на одном корабле сверкнул огонек, потом другой. Два маленьких облачка, словно два одуванчика, заслонили палубные надстройки, а через несколько секунд донеслись раскаты выстрелов.
— Стреляют, — удивился кто-то из пассажиров.
Анатолий обернулся к отцу. Тот обнял его за плечи:
— Ну вот, Анатоль, это твое боевое крещение. — Отец улыбался, в его голосе не чувствовалось тревоги. Да и большинство петербуржцев относились к вражеской эскадре, бороздившей воды Финского залива, немного легкомысленно. Если с весны и боялись нанимать дачи в Петергофе, то, узнав, что даже царская фамилия будет жить там, решили не изменять привычке.
Результаты операций союзной эскадры из 80 судов на Балтике не оправдали надежд англо-французского командования. Это была всего лишь демонстрация, дорогостоящая демонстрация, не принесшая не только военного успеха, но даже не оказавшая на русских никакого психологического воздействия. Попытка высадки англичан окончилась неудачно. Союзные корабли обстреливали города на финском побережье да словно пираты гонялись за частными судами.
Поделиться книгой: