Особое задание

Наши жиденькие цепи двигались не спеша, но и не медля. Впереди шли командир и комиссар. Их задача — угадать момент, когда нужно переходить на бег. Если раньше времени — выдохнешься, а позже — не добежишь, уложат.

— Вперед! В атаку! — махнул Егоров наганом, и побежал в сторону выстрелов, а мы за ним.

И тут по нам долбанули. Грохота выстрела я почему-то не услышал. Видел, как вверх взлетают комья промерзшей земли, взлетает, как пушинка, чье-то тело.

Меня трясли за плечи, за рукава, что-то говорили. Потом удалось услышать обрывки слов «ксенов... вай...вай...жиим...»

Похоже, я стоял на коленях, выронив винчестер, и зажимал уши руками. А кто меня трясет? А, так это тот дядька в полушубке, из Смоленска. Кивнул ему — мол, отпустило. Встал. Поначалу шатнуло, но ничего. Увидел, что рядом лежит «мосинка» с примкнутым штыком, ухватил ее — привычнее! Так, а где наш командир и комиссар? Ага, нет у нас больше ни командира, ни комиссара.

— Отряд! В атаку! За мной! — заорал начальник чека Западной области и побежал вперед.

Молодец! Если останемся лежать — тут и останемся. А побежим вперед, есть шанс, что хотя бы половина добежит!

А ведь это я должен был повести народ в атаку! Ладно, значит надо поддержать товарища.

— Ура! — заорал я и ринулся вперед.

Мы бежали в атаку, что-то орали. По счастью, у восставших, видимо, снарядов всего ничего, и шрапнель долбанула по нам только три раза.

Добежали до вражеской батареи, возле которой суетилось человек десять и не в белогвардейской форме, а в крестьянской одежде. Один даже замахнулся на меня топором, не подумав, что ствол «мосинки» со штыком гораздо длиннее.

Сколько нас добежало? Численность всего отряда не знаю, может, человек двести или триста, а вот моих? Ладно, потом сверим со списком. Кажется, с той стороны идет наступление. Как бы нас не приняли за повстанцев и не наваляли.

Со стороны реки шла цепь похожая на нашу. Значит, череповецкие товарищи уже отбили мост. Они уже подошли так близко, что можно рассмотреть лица. Хм. А ведь могу кое-кого и узнать!

— Товарищ Королев! — помахал я рукой, увидев военного комиссара Череповецкой губернии.

Интересное кино. Военком губернии — генеральская должность. А он лично народ в штыковую водит.

— Аксенов?! Володя! А ты как здесь очутился? Ты же в Москве?

— Так я еще утром там был, — усмехнулся я, обнимая военкома. — По тревоге подняли, да и послали.

Послали. Да, послали. Но лучше бы именно куда-то послали, а не сюда кинули.

— Спасибо ребята. У них две трехдюймовки были. Если бы обе по нам били — хана. А так, на вас развернули.

Отвлекли внимание, уже хорошо. Среди череповчан оказалось еще несколько парней, кого я знал либо по имени, либо в лицо.

— Товарищ Аксенов, — окликнул меня незнакомый мужчина лет тридцати. Представился: — Михеев, начальник отдела по борьбе с контрреволюцией Череповецкого губчека.

Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд! А я тогда кто? Потом вспомнил, что Есин говорил о замене. Но ведь я до сих пор таскаю мандат, где прописана должность: начальник отдела по борьбе с контрреволюцией.

Пожимая начальнику отдела руку, спросил:

— Как там у нас?

Михеев вздохнул:

— Все по-прежнему. Спекулянты, контра. Теперь еще дезертиры.

— Ясно, — кивнул я, раздумывая, спросить, как там губернский комсомол поживает, но передумал.

— Вы когда обратно-то возвращаетесь? — вдруг спросил Михеев. Он что, о должности своей беспокоится? Нет, тут другое.

— На фронт хочу попроситься.

Мне оставалось только утешительно похлопать парня по плечу. На фронт ему, ишь! Слишком все просто, чтобы на фронт, а ты здесь повоюй.

— Володя, кто у вас командир? — спросил Королев.

Мы со Смирновым дружно посмотрели друг на друга, но я успел раньше.

— Командир выбыл из строя и командование отрядом принял на себя товарищ Смирнов, — сообщил я. — Я командую сводным отрядом чекистов. Моя задача — после подавления восстания установить его причины. Кому мы должны подчиняться — не знаю.

— Ясно, — кивнул Королев. — Я командую Чрезвычайным штабом, стало быть, подчиняетесь мне. Значит, поступим так. Владимир — берешь своих чекистов и вместе с Михеевым отправляетесь в Чуровское. По слухам, восстание началось именно там. А товарищ Смирнов вместе с остальными бойцами пойдет со мной. Нам еще остатки всякой сволочи из деревень выковыривать. Подождем только, чтобы кавалерия подтянулась. Она у нас из-под Устюжны второй день идет. И чекистам полуэскадрон в усиление дам, мало ли что.

Пока кавалерия подтягивалась, наступил вечер. Мы за это время успели собрать убитых, оказать помощь раненым. Увы, и наш командир Егоров, и комиссар погибли. Безвозвратные потери составили шестьдесят человек, с ранами средней тяжести шестеро, легкораненых восемнадцать. В строю осталось сто двадцать восемь. Повезло!

По моим расчетам: четыре теплушки в Москве и две в Ярославле, общая численность отряда должна составлять человек двести сорок, плюс-минус еще человек двадцать. Живыми, убитыми и ранеными мы насчитали двести двенадцать человек. Вопрос — либо я неправильно посчитал, либо перед боем кто-то сбежал. Списков-то у меня нет! Вот с чекистами выходил полный порядок. Выехали из Москвы сорок человек. Убиты трое, тяжело ранено четверо (скорее всего, до утра не доживут), легкие ранения получили шестеро. Возможно, что и сам получил контузию, но себя в расчет не беру. Ходить могу, винтовку в руках удержу. А то, что башка побаливает — так это от усталости. Вздремнуть минут шестьсот, и все пройдет.

Глава 17. Шекснинское восстание (Продолжение)

Вместо того чтобы спать, я поперся осматривать обоз восставших и нашел кое-что интересное. Среди крестьянских телег, на которых мужики добирались до станции, обнаружил повозку с большим сундуком, на крышке которого красовался красный крест, намалеванный, судя по краске, совсем недавно. Открыв сундук, слегка удивился — половину занимали рулоны с бинтами: как фабричного производства, из марли, так и самодельные, из холщовых полос. Стояли бутыли с лекарствами — йодом, зеленкой, еще чем-то. Это что же, санитарная повозка? Ух, а ведь потом скажут, что восстание вспыхнуло стихийно! Но если оно «стихийное», так я китайский летчик.

Еще нашел кое-что из барахла, в том числе солдатскую папаху, вполне подходящую по размеру. Обнюхав подкладку и убедившись, что по́том она не пропахла, без малейшего угрызения совести водрузил на собственную голову. Зима, понимаете ли, второе декабря, а я до сих пор в фуражке. Хорошо еще что морозы запаздывают, а не то бы без ушей остался. По возвращению в Москву надо будет папаху помыть или хотя бы почистить. И голову как следует помыть, можно со щелочью.

— Помародерствовал малость, — доложил я Королеву, показывая на папаху. — Не возражаете?

Губвоенком выматерился, потом добавил:

— Володя, я знал, что ты чистоплюй, но не настолько же! К слову, если в Чуровское ехать не передумал, то уже можно. Курманов — командир одного из отрядов, что по волостям посланы, гонца прислал — он уже там.

Курманова я немного знал. Постарше меня лет на семь, фронтовик с двумя «георгиями», и в партию большевиков вступил в шестнадцатом. На уровне губернии он небольшой начальник — председатель волостного совета, но член губкома РКП (б).

— Как он умудрился? — удивился я.

Сам видел, что по Шексне, отрезавшей станцию от остальной губернии, еще и лед толком не схватился, да и сама река зияет полыньями.

— Он такой, чертяка, — махнул рукой военком. — Я сам хотел поперву по льду пройти, да хрупкий еще, не решился. А Лешка, если надо, везде пройдет.

Решив, что тащить весь отряд чекистов смысла нет, взял с собой троих, четвертым набился Михеев, хотя ему и на станции бы дел хватило. Ну, я ему не указ. Приказал остальным пройтись по станции и селу, узнать какие-нибудь подробности.

Одолжил у одного из местных крестьян подводу (мужик хмурился, но отказать не рискнул). До села Чуровское верст десять. Пешком — часа два идти, а на подводе чуток быстрее.

В селе столкнулись с мрачным Курмановым и его отрядом, уже завершившим обход и обыски, а теперь собиравшиеся уходить из села. Не было ни мужиков, ни баб, ни даже детишек, обычно снующими везде и всюду. Пахло гарью, холодными головешками. Отряд был пеший, но имелись две телеги, на которых лежало что-то, накрытое мешковиной. Судя по всему, трупы.

— Алексей Николаевич, добрый день, — поприветствовал я командира отряда, вспомнив его имя и отчество.

— Привет Володя, — поздоровался Курманов со мной за руку, а начальнику отдела только кивнул: — Здравствуй Михеев.

Михеев немного надулся. Видимо, немного задело, что со мной поручкались, а с ним так небрежно, да еще и по фамилии. Он еще не знает, что есть кое-что, что сближает меня (то есть, Владимира Аксенова), с такими, как Курманов. Мы с Алексеем Николаевичем оба фронтовики. И пусть Вовка Аксенов начал войну в шестнадцатом, а Курманов в четырнадцатом, доверие он (то есть я) вызывает больше, нежели рабочий парень Михеев, неплохой, в общем-то, свой, но пороха не нюхавший.

— Вот скажи мне, товарищ Михеев, не как представителю партии большевиков, а как части трудового крестьянства, какого хрена ты должность свою занимаешь? — проникновенно спросил Курманов. — Ты же с контрреволюцией бороться должен, нет? Почему трудовой народ должен за тобой дерьмо чистить?

— Алексей Николаевич, — попытался остановить я разбушевавшегося Курманова, обычно сдержанного и спокойного. — Не мог Михеев предугадать, что восстание начнется. И никто бы не мог.

— Владимир, ты парень толковый, из наших, из фронтовиков. Вот скажи, если бы ты был на должности, а не в Москве околачивался, допустил бы, чтобы у тебя под носом целый месяц офицерье шастало, восстание готовило?

Пропустив мимо ушей «околачивался в Москве», честно ответил:

— Не знаю, Алексей Николаевич, врать не стану.

Отведя в сторону Курманова, оглянувшись, чтобы не видели другие, сказал:

— Алексей Николаевич, ты на парня особо не кричи. У нас недавно в Москве не то что под носом, а в самом носу, на Лубянке, целый заговор проглядели. В отделе всего пять человек работают, как им успеть? Потери большие? — кивнул я на подводы, решив, что там не два трупа, а больше.

— Пойдем, — позвал Курманов и пошел к одной из подвод. Остановившись, крикнул Михееву: — И ты подойди, начальник отдела.

Подойдя к телеге, Алексей Николаевич сдернул покрывало с одного из тел. Лицо обожженное, не узнать. Только кожаная куртка да галифе уцелели. Аглая! С замиранием сердца я сам подошел ко второй, осторожно открыл. От сердца слегка отлегло. Нет, не Полина. Лицо незнакомое. Чистенькое лицо мертвой девушки.

М-да. Аглая была, конечно, та еще штучка, но такой страшной смерти не заслуживала.

— В Чуровское из Череповца уполномоченные приехали, лошадей в армию мобилизовывать, — начал рассказывать Алексей Николаевич. — Ну и эти дурочки за компанию увязались. Мол, с молодежью собрание проведем, в комсомол сагитируем. Вон, провели. Лошадей в сарай отвели, а ночью мужики не за топоры, а за винтари схватились. Уполномоченные сбежать успели, а этих ночью в доме сожгли. Дверь приперли, керосином облили, спичку кинули. Вот если бы мужиков так, меня самого, я бы еще понял! Но девок-то за что? Им бы замуж выходить, детишек рожать!

— Товарищ Михеев, вы слышали? — повернулся я к своему преемнику.

— А! — махнул рукой Курманов. — Кто девок поджег, уже далеко. Ничего, отыщем. А кто тут оставался, мы их уже тогось...

Что именно «тогось» можно было не переспрашивать.

— Да я про уполномоченных, — пояснил я. — Выяснить, кто такие, отчего проявили трусость. Бросили женщин.

— А чего выяснять? — нахмурился Курманов. — Далеко не убежали, только до лесу. Телег в селе больше нет, потом в Череповец привезут. То что осталось.

— Мне бы допросить кого, — вздохнул я. — Или никого не оставил? А крестьян-то, есть смысл допрашивать?

— Так у меня с собой свое чека было, — через силу улыбнулся Курманов. — Вон, Афиногеныч с нами пошел, он в трансчека служит, вот все допросы и проводил. Сейчас подойдет, так сам и спросишь, чего тебе надо.

Чуть не спросил — каким боком здесь трансчека, но прикусил язык. Мост-то через Шексну — железнодорожный!

Мы снова прикрыли лица девушек, отошли в сторону, чтобы не мешать движению отряда. Они свое дело сделали, село усмирили. А что будет потом, тут уже Михееву решать.

Тем временем, Курманов привел человека из трасчека — плечистого, крепкого, чем-то напоминавшего самого Алексея Николаевича, только постарше, лет тридцати- тридцати двух.

— Вот, Владимир, это и есть Николаев, Иван Афиногенович, мой фронтовой друг. Мы с ним в лейб-гвардии финляндском полку лямку тянули, потом вместе всю империалистическую отмахали. Кавалер, между прочем. Ты, вроде бы, тоже с «егорием»?

— Не, у меня-то только медаль, — вздохнул я.

Приятно, что Курманов знает о медали, но, если спросят — за что, не знаю, что отвечать. А этот, Иван Афиногенович Николаев, георгиевский кавалер...

Стоп. Откуда мне известно это имя? В Череповце мы с ним не пересекались, это точно, тогда откуда? Иван Николаев — не самое замысловатое имя, а вот отчество, даже для той поры встречается нечасто. Батюшки-святы! Вспомнил!

Николаев Иван Афиногенович, один из подельников Леньки Пантелеева в двадцатые годы! И все сходится. Фронтовик, георгиевский кавалер, участник гражданской войны. В банде Пантелеева состояли бывшие чекисты, не пожелавшие смириться с нэпом, восстановлением частной собственности! Романтики, решившие восстанавливать социальную справедливость доступным способом — перераспределением ценностей. Но все закончилось банальным бандитизмом, и стенкой.

Но все это случится позже, в двадцать втором или даже в двадцать третьем году. А пока я слушаю обстоятельный рассказ Ивана Афиногеновича.

С его слов нарисовалась такая картина. В Чуровское и прочие села зачастили бывшие офицеры, отыскивающие кто родственников, кто однополчан. Но главное, что они отыскивали недовольных. А этих, после продразверстки и всего прочего, хватало. Офицеры обещали, что скоро с севера придет белая армия, выгонит большевиков и отдаст власть настоящим Советам. Земля же останется крестьянам, в собственности! Хочешь — продавай, а хочешь — ешь ее, землю-то. И зерно никто отбирать не станет. Сами станете продавать, по своим ценам. Конечно же, налоги платить придется, но немного. И кто узнает, сколько пудов ты продал, а со скольки заплатил? Но прибывшие говорили, что надо немножечко подождать, когда начнется наступление, тогда и грянуть. Центром должно стать село Братково. Вот туда восставшие должны собираться со всех сел, потом идти на Шексну, захватить мост и удерживать его до тех пор, пока не подвезут динамит.

Стало быть, восстание было приурочено к наступлению белых и интервентов, но случилось немного раньше. Так в истории бывало.

На нашу подводу посадили тех бойцов Курманова, кто слишком вымотался или у кого сапоги вышли из строя. А мы молодые, как-нибудь на своих двоих.

Разговаривать не хотелось. Я по дороге принялся бубнить под нос какую-то старую песенку. Неожиданно, Курманов спросил:

— Володя, а ты откуда узнал, что председателя артели под суд отдают? Неужто в Москве про все наши дела знают?

— Какого председателя? Какой артели? — не понял я. О чем это Алексей Николаевич?

— Так ты идешь, и бормочешь: На деревне расставания поют, провожают председателя на суд, насушили всей деревней сухарей, возвращайся председатель поскорей. Это ты не про председателя сельхозартели?

— Да это я так, ни о чем, — смутился я, удивившись тонкому слуху Курманова, а еще тому, что, оказывается, бормочу под нос дурацкую переделку песни про гармониста. Как там? На деревне расставания поют, провожают гармониста в институт.

— А, а я-то решил, что ты про нашего председателя «Долгуши». Деньги на семена взял, а потом пропил. Хрен ему, а не сухари! Я его, паразита, под суд отдал.

Я натянуто улыбнулся, а в душе сам себя выматерил. Хорошо, что спел эту песенку здесь, а не в Москве. Объясняй потом, что ты имел в виду не «Председателя», а «председателя»!

К счастью, Курманов отвлекся, услышав какой-то шум со стороны Шексны.

— Долбануло что-то, — озабоченно сказал Алексей Николаевич. — Для трехдюймовки — слишком громко будет, а для грозы, вроде, не сезон.