Особое задание

— Дурой тебя никто не считает, — осторожно сказал я. — А образование получить — дело нехитрое. Курсы какие-нибудь закончишь, подтянешься, в университет поступишь. Вон как ты мне хорошо про три закона диалектики рассказывала.

— Так я лекцию слушала, — усмехнулась Полина. — Там лектор всякие примеры из жизни приводил, а я уже по-своему переиначила.

— Видишь, сумела переиначить, молодец, — похвалил я девушку. — Я бы не в жизнь не догадался, что, если девушка превращается в женщину, это переход в иное качество.

— Ерунда это, — отмахнулась Полина. — И вот еще что бесит: здесь меня девчонки барахольщицей считают. Мол, Полине бы тряпки да финтифлюшки покупать, вот и все. Только и делает, что из своего женишка-чекиста деньги вытягивает. А как объяснить, что я всю жизнь чьи-то обноски донашивала? Мать свое платье перешьет — мне отдаст, да тетка какая. Я, может, за двадцать лет первый раз свои тряпки заполучила!

— А почему они думают, что ты у женишка деньги берешь? И откуда про меня знают?

— Вовка, ты что, совсем дурак?

Точно, дурак. В «Метрополе» же проживают и остальные депутатки съезда РКСМ. У женщин глаз острый, и ум тоже. Понимают, что у самой Полины Аксеновой деньги бы давно закончились.

— А еще Вовка, я ребеночка от тебя хочу.

— Ребеночек — это здорово!

Я прижал Полину к себе. Она же еще и сама ребенок. Мне трудно представить, чтобы кто-то всю жизнь донашивал чужие вещи! А то, что молодая и симпатичная женщина хочет красиво одеваться — что тут плохого?

— Знаешь, Вовка, я и родить хочу, и рожать страшно!

— Так всем рожать страшно, — попытался я утешить девчонку. — Что тут поделать, если у женщин природа такая? Я бы и рад за тебя родить, да не смогу.

— Да дело-то не в том, что рожать страшно, а в том, что мне нашего ребенка страшно в мир выпускать! Понимаешь, он маленький совсем, а у нас голод, война. Как же ребеночек жить-то тут станет?

— Ну он же не один будет, а с тобой. И со мной, если получится.

Я задумался. Если появится ребенок, надо жениться. А вот получится? В последнее время стал сомневаться в своем бессмертии, и вообще…

— Вова, ты чего? У тебя такое лицо стало, что мне страшно. Скажи, тебя куда-то отправят? На фронт или еще куда?

Точно, Шерлок Холмс в юбке и панталонах! Кстати, а зачем нам сейчас панталоны?

— Давай-ка укладываться, завтра вставать рано.

Плохо, что нет прямого поезда, но ничего страшного, в Вологде пересядет на «питерский», а там до нашего губернского центра рукой подать. Тем более, не одна едет, а с попутчиком. Вон он стоит, хмурится.

Степан Телегин, превратившийся после Первого съезда РКСМ из председателя союза социалистической молодежи Череповецкой губернии в председателя губкома РКСМ был недоволен. Во-первых, на фронт его пока не отпустили, приказав вернуться в губернию, подобрать достойную смену, а уже тогда — приходи в военный комиссариат или в губком партии и получай назначение. А во-вторых, он косился на два огромных узла своей попутчицы, понимая, что тащить их придется ему. У нас, конечно же, мужчина и женщина равны, но кое в чем буржуазные предрассудки не изжиты. Была у Степана и еще одна причина хмуриться.

В бытность, когда юный Октябрь только-только отпраздновал свой первый день рождения, поезда ходили ужасно. И паровозы ломались, и поездные бригады могли неожиданно куда-то деться, а бывало, что и дрова заканчивались. Словом, нам пришлось проторчать на вокзале два часа, что, впрочем, совсем немного.

На перроне тоскливо переминался народ — и командированные специалисты, курсирующие из столицы в провинцию и обратно, и демобилизованные солдаты, и просто крестьяне, приехавшие в столицу прикупить что-нибудь нужное в хозяйстве: подковы для лошади, мешок гвоздей, отчего-то бывших в огромном дефиците, вонючее мыло или спички. Некоторые тащили с собой городскую одежду, удачно выменянную на сало или масло, пару венских стульев, полученных за мешок крупы. С одеждой и мебелью понятно, вещи нужные. Однако попадалось и совсем необычное. Тетка в лаптях, поношенной кацавейке и черном платке аккуратно поставила на мешок, набитый какими-то тряпками, аквариум. Она что, собирается выращивать барбусов или нильских сомиков? Хм. А вон тот здоровенный дядька с окладистой бородой, похожий на диакона, стоит в обнимку с граммофоном! Не иначе, собирается толкать искусство в массы! Уже не припомню, в каком фильме про гражданскую войну народ приглашали «Для пития самогону и слушания граммофону»?

Впрочем, если крестьянин съездил в город и прикупил на свои кровные деньги, полученные от продажи зерна государству по «твердым ценам», любую вещь, так это его право.

Но по перрону шастал и иной народ, высматривавший, что здесь плохо лежит, а иногда и сам создававший нужную ситуацию. Скажем, при виде одиноко стоявшей женщины с мешком чего-нибудь ценного и полезного, заорать: «Нюська! Сучка такая! Ты почему от родного мужа сбежала? Да я тебя стерву сейчас домой отведу», а потом подскочить к ней и начать трясти. Народ, разумеется, заступаться не станет. Кому хочется вмешиваться в чужие семейные дрязги? Заступишься за жену, огребешь от мужа. Начнешь спасать супружницу, так от нее еще больше огребешь! Тем временем напарник «обманутого мужа» хватает мешок и мчится прочь.

Подобный фортель можно провернуть и с мужчиной. Но здесь действуют чуточку тоньше. Следует подбежать, ухватить за грудки и заорать: «Сволочь! Ты почему мне позавчера гнилое мясо продал?»

И окружающие сразу шарахаются от спекулянта, торгующего гнильем, а пока человек оправдывается — мол, только вчера в Москву приехал, а мясом сроду не торговал, у вещичек быстренько вырастают ноги, и они куда-то спешно деваются.

Боже ты мой, как здесь не вспомнить девяностые годы двадцатого века! Однажды на Апраксином дворе едва не развели моего приятеля, обвинив его в продаже фальшивых долларов. Его счастье, что рядом был я и мое служебное удостоверение, при виде которого «потерпевший» удирал очень быстро.

Вот и сегодня, пока ждали поезд, мы со Степаном скрутили одного ухаря, пытавшегося стащить у деревенской тетки узел с каким-то барахлом, а потом сдали его постовому милиционеру. Второй, увы, успел убежать. Постовой пытался отказаться от задержанного, но Телегин махнул мандатом делегата съезда РКСМ, сделал начальственный вид, и парень с винтовкой и красной повязкой на рукаве проводил нас в здание вокзала, где определил незадачливого грабителя в отделение милиции. Мы с Телегиным даже составили коллективный рапорт — мол, так и так, пресекли противоправную деятельность неизвестного субъекта, посягавшего на личную собственность неизвестной гражданки.

И вот, минут через пятнадцать мы увидели и того, кого задержали, и второго. Проходя мимо нас, они дружно оскалились, а один еще и плюнул в нашу сторону. Телегин вскипел, схватившись за револьвер, пришлось успокаивать. Стрелять в многолюдном месте не стоит, да и узел гражданочки все-таки не тот случай, чтобы убивать грабителя.

Наконец-то показался паровоз, угрюмо тащивший пять синих вагонов. До сих пор не могу привыкнуть к громкому лязганью и клацанью, а самое главное — к клубам пара, окутывающим перрон. Я помог втащить вещи в вагон, пристроил «трофеи» под полку, крепко пожал руку Степану, расцеловал Полину и выскочил на перрон…

Отделение ЧК находилось на Казанском вокзале. Откуда Железнодорожному отделу ВЧК взять людей, чтобы «закрыть» все вокзалы Москвы?

Народа внутри вокзала было много, но около приоткрытой двери с суровой надписью «Трансчека» все вымерло на расстоянии добрых десяти метров. Правильно, кому придет в голову лишний раз мозолить глаза чекистам? Когда подошел к двери, услышал странные звуки, напоминавшие шлепанье чем-то бумажным по столу, и довольный голос:

— А мы твоего валета — дамой!

Ради приличия я постучал в дверь.

— Кто? — донесся изнутри голос, напоминающий львиный рык.

— Начальник отдела по борьбе с контрреволюцией Аксенов, — начал я, и дверь тут же открылась на всю ширину.

Под высоким потолком висела одинокая лампочка, едва освещая транспортное отделение Площади трех вокзалов — трое парней постарше меня сгрудившись вокруг стола, накрытого газетой.

Стол-то они прикрыли, но запахи спрятать не смогли, и воздухе помимо табачного дыма плавали стойкие ароматы ядреного самогона, копченой колбасы и чего-то приторно-сладкого.

— Я из Череповецкого губчека, — закончил я представляться, махнул мандатом, и железнодорожные чекисты, переведя дух, дружно плюхнулись на места.

— Чего хотел-то, товарищ из Череповца? — поинтересовался один из парней, а остальные дружно заулыбались, словно услышали какую-то географическую новость.

Обстановка внутри и вся дружная компания мне уже не нравились, но раз пришел, надо закончить.

— Мы с товарищем сегодня на Ярославском вокзале грабителя задержали, сдали постовому милиционеру, — принялся рассказывать я, но меня перебил тот же чекист:

—Ты покороче, товарищ, мы люди занятые.

Обвел взглядом товарищей, а те заулыбались.

— Вы, товарищ, мне не представитесь? — ласково попросил я. — И мандат ваш, пожалуйста, покажите. Я вам представился, а вы мне нет.

Парень засопел, но вытащил из кармана гимнастерки собственное удостоверение — с фотографией и печатью.

— Начальник отделения ВЧК Саломатин.

— Так вот, товарищ Саломатин, мы грабителя задержали, а постовой отпустил.

— А что с ним делать? Вывести в сквер и расстрелять или как?

— Расстреливать, положим, не нужно, но допросить, разобраться, — начал я, но Саломатин положил руку мне на плечо, и начал разворачивать лицом к двери.

— Вот что, товарищ из Череповца, не морочьте нам головы. У нас работы — выше крыши, а вы тут с пустяками лезете. Давай-ка, иди в свой Череповец.

Я не стал спорить и пререкаться, просто развернулся и ушел, чтобы не мешать занятым людям. А они, похоже, были рады вернуться к важным делам вроде игры в карты.

Действительно, что должен сделать постовой милиционер, если ему доставили грабителя, но нет ни потерпевшего с заявлением, ни вещественных доказательств? Разумеется, хотя бы опросить задержанного, попытаться установить его личность, немножко подержать в отделении. Но на это ушло бы не десять-пятнадцать минут, а час или два. Хорошо, нет времени возиться и опрашивать, но ведь можно просто вывести паразита из здания вокзала, дать ему хорошего пинка, чтобы знал, зараза, что обижать граждан и гражданок нехорошо, а коли вновь попадешься — то можно и в каталажку загреметь!

Кедрова на месте не оказалось, но о случившемся я доложил Артузову как непосредственному заместителю начальника Военного отдела, и негласного начальника отдела собственной безопасности. К моему удивлению, Артур отнесся к услышанному серьезнее, чем я ожидал.

— Значит, Владимир, вы считаете, что постовые на Ярославском вокзале попустительствуют преступникам? Или они с ними в сговоре?

Я только пожал плечами. Попустительство это, покровительство, пока неизвестно, равно как и то, что я увидел на Казанском вокзале — разгильдяйство, злоупотребление служебным положением или прямое предательство? Про откровенное хамство, недостойное сотрудников ВЧК, нарушение профессиональной этики, вообще молчу. Железная дорога — дело чрезвычайной важности, а что может случиться из-за обычной глупости или жадности отдельно взятого чекиста — подумать страшно. Еще хуже, если действует целое отделение.

Утром следующего дня к постовому милиционеру Ярославского железнодорожного вокзала подошел неприметный молодой человек и, озираясь, спросил:

— Начальник, а не подскажешь, где на этом байдане[12] в грузчики нанимаются?

— Я тебе что, отдел кадров? Ступай к начальнику вокзала, да спрашивай, — огрызнулся милиционер, но молодой человек не унимался:

— Да я, начальник, из тех грузчиков, что добрым людям лишние вещички помогают нести.

Вместо того, чтобы сразу послать подальше или задержать нахала, постовой с любопытством спросил:

— Из фраеров, что ли?

Парень обиделся:

— Ты, начальник, меня еще бановой биксой[13] назови.

— А что, по майданам бегал[14]?

— Могу и по майданам, — не стал спорить деловой. — Но по майданам нынче опасно бегать, пришить могут, не за понюх собачий. Шпан я, бановый[15]. В Москве недавно, работа нужна.

Милиционер оценивающе посмотрел на вора.

— Слышь, бановый, на Ярославском и без тебя есть кому бан держать. Попишут тебя, как мусю.

— Так то мои хлопоты, — усмехнулся парень. — На чужую писку своя маслина найдется[16].

— Вот тока стрельбы мне здесь не хватало, — хмыкнул постовой. — С деловыми сам разбирайся. Попишут — твоя печаль. Мне станешь отстегивать треть. Крысятничать будешь — возьму за жопу или на кичу законопачу до скончания века.

— Начальник, а чё так много-то? — возмутился вор. — Треть!

— А ты сам посуди, дурик, — перешел милиционер на нормальный язык. — Мне самому малехонько перепадает, на хлебушек, главное псам с Казанского, что под Феликсом ходят.

— Ну, раз псам отстегивать надо, то придется, — вздохнул вор.

— Барахло сдать на блат[17] — подскажу надежную маруху.

— Ясно, — кивнул вор. — Тебя как звать-то, товарищ?

— А тебе зачем? — насторожился постовой.

— Так надо же знать, кого арестовываешь, — улыбнулся вор, превращаясь из банового шпана в чекиста. — Я из Чрезвычайной комиссии! Вы арестованы, товарищ милиционер!

В роли банового шпана выступал Коля Говоров, ранее трудившийся агентом чека на железнодорожном вокзале в Иванове и блестяще усвоивший феню, особенно ее «железнодорожную» разновидность.

А потом, уже по наводке бывшего постового, мы целый день отлавливали на Ярославском вокзале воров и грабителей, грузили в машину и отправляли прямо на Лубянку, где проводили беглый допрос, а потом, в зависимости от результатов, кого-то передавали коллегам с Петровки, а кого-то оставляли себе для более «вдумчивой» беседы. Все отделение транспортного ЧК с «площади трех вокзалов», сотрудников милиции пришлось срочно заменять другими товарищами. А этих…

Этих допрашивали подольше. Выяснилось, что кроме «налога» с грабителей, чекисты еще обложили данью вокзальных проституток — «бановых бикс», мешочников и даже цыган. С контрреволюционерами или иностранными шпионами, правда, связи не имели. И то хорошо. Для нас. А для них приговор революционного трибунала, а какой именно, тут и к бабке не ходи, только один — высшая мера социальной изоляции.

Глава 15. Пропаганда и агитация ​

Платон Ильич, дай бог ему здоровья, нашел мне подработку, за что я ему чрезмерно благодарен. И подработку по специальности — внештатным репортером газеты «За Россию». Там тоже ощущался нехваток как в журналистах, так и в свежих идеях. Директору библиотеки я как-то сказал, что в Череповце трудился журналистом, писал статьи в местную газету «Известия», но после изгнания из губернского Совета меньшевиков, из газеты ушел.

Все обстояло именно так. Работал в печатном органе губернского исполкома, ушел в тот момент, когда из органов власти начали выгонять меньшевиков. Но почему ушел, это уже другой вопрос! Про мою службу в губчека всем на свете знать не обязательно.

Редактор, господин Случевский (не родственник ли поэта?) посмотрел на меня, вздохнул и сообщил, что тему я волен выбрать произвольно, но она должна способствовать улучшению отношений между русскими и союзниками. Сказал еще, что ждет от меня строк тридцать, не больше, и оплата будет по результату!

А что можно написать этакого, способствующего? Конечно же, исторический очерк, повествующий о любви несчастной принцессы-изгнанницы Гиты Уэссекской и русского князя Владимира Мономаха! Как же не написать, что Уэссекс упоминается в легендах о короле Артуре, любимом и в Европе, и в России. Жаль, объем не позволял более подробно рассказать читателю о рыцарях Круглого стола, уж я бы выдал! Собрал бы в одну кучу все, что когда-то вычитал, или увидел в фильмах. Ух!

Я живописал битву при Гастингсе, описывал утомленность англо-саксонских воинов, которых после одного сражения и длительного перехода бросили в бой, не дав отдохнуть; об ошибках, допущенных англо-саксонской пехотой в бою против всадников; о героической гибели несчастного короля Гарольда, павшего под ударами мечей и копий; о том, как его тело, изувеченное и уже почерневшее после битвы не смогли отыскать, а когда нашли, не cразу признали в нем короля, и лишь Эдит по прозванию Лебединая шея, первая супруга Гарольда и мать Гиты, сумела опознать бывшего мужа по шраму, нанесенному ее зубами в припадке страсти!

Написал и о том, как тяжело пришлось несчастной девочке после нормандского завоевания Англии, как бедняжка мыкалась, как ее выгоняли родственники из Фландрии, а родной дядя король Дании поспешил избавиться от бесприданницы, выдав замуж за князя-варвара на далеком Севере.

У меня самого наворачивались слезы, когда представлял бедную девочку, не знавшую, что ее ждет завтра! Как несчастная принцесса сама стирала собственные трусики и носочки (тьфу ты, какие трусики и носочки в одиннадцатом веке?); как долго плыл корабль к берегам Смоленска (да, где там морские берега?), чтобы повидаться с бородатым варваром (можно подумать, что в Европе в ту пору бород не носили!), и как Россия встретила ее недоверием, но она сумела добиться расположения простых людей и любви Владимира.

Эдит родила русскому князю двенадцать детей, включая Мстислава Великого, причисленного к лику святых, а самое главное, самого Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Таким образом, если провести генеалогическую линию от Юрия, бывшего англичанином на целую половину, и до Федора Иоанновича, в котором крови (английской, а не вообще) было поменьше, то в жилах Рюриковичей, занимавших русский престол, текла английская кровь!

К тому же, именно тогда, когда Владимир Мономах женился на Гите, он из простого смоленского князя превратился в Великого князя Всея Руси, начав собирать русские земли в единое целое, превратив раздробленные феодальные княжества в Великое государство, приняв титул архонта. Что это, как не влияние Гиты Уэссекской?

Не без воздействия английской принцессы, ставшей русской княгиней, Мономах написал свое знаменитое «Поучение Владимира Мономаха», призвав народ не лениться, трудиться, подавать милостыню, быть верным крестному целованию. Именно Гита превратила Владимира из полуязычника, кем он был, в доброго христианина, ищущего основы нравственности в Заповедях Христовых!

Мой опус нуждался в серьезной научной проверке, но кто и когда проверял журналистскую стряпню? Редактор остался не просто доволен, а пришел в восторг. Мало того, что заплатил мне целых сорок рублей, так велел приносить еще!

У меня получилось не тридцать строк, а добрых восемьдесят, но редактор сказал, что порежет что-то иное, не столь интересное и важное, а мой материал пойдет в завтрашний номер.

В ответ на мой скромный вопрос: а не будет ли проблем из-за того, что Гита изгнанница, а ее земли захватил Вильгельм Завоеватель, господин Случевский отмахнулся — мол, это домашние разборки англичан, для которых и пикты, и юты, и англосаксы с французами — их предки, а главное, что отражено в очерке, так это то, что принцесса Гита способствовала объединению русских земель!

Сорок рублей в марте, это не те деньги, что были в январе, но все равно, моя квартирная хозяйка, а с недавних пор и любовница, Галина Витальевна, приняла с радостью, а я ходил гордый, словно пещерный охотник, в одиночку заваливший мамонта и теперь хватавшийся этим перед соседями. А во взоре моей Галочки (да-да, именно так, и ей это безумно нравилось) мелькало некое любование своим добытчиком.

А материал для газеты у меня есть. Зря что ли на полках библиотеки стоит собрание сочинений Карамзина, лекции профессора Ключевского? Все можно пустить в дело! И как до такого раньше никто не додумался?

Библиотека — то место, куда стекается информация. Наши читатели — не только обычные архангелогородцы, но и офицеры, предпочитавшие скоротать вечер не за стаканом водки, а за книгой, солдаты, получившие увольнение и зашедшие полистать свежие газеты. Бывали и «союзники», в основном, англичане, которых можно отличить по форме. С этими беседовал сам директор, уводивший их в свой кабинет, а потом лично отбиравший книги из довольно-таки обширного отдела иностранной литературы.

Жаль, что мой закуток не позволял слышать все разговоры, но кое-что уяснить удавалось, а потом приходилось терзать несчастного Крестинина, не имевшего представления о появлении аэропланов. В марте из Англии прибыло три дюжины самолетов. Вместе с уже имеющимися получались довольно внушительные силы — авиакорпус, базировавшийся на реке Ваге, к северу от Шенкурска. Был еще аэродром у села Пучуга, это уже по Северной Двине, где стояли и баржи с ангарами гидросамолетов. Пароход «Пугачев», бывший одновременно казармой и штабом, превратили в мастерскую. Эх, ну почему Павлин Федорович не угнал этот пароход в Котлас? А мне теперь сиди, выискивай у Крестинина! В самом конце книги отыскал "воздуха сырость". Может, пойдет?

И как написать в шифровке, что в Архангельске открывается летная школа? Кедров, наверное, уже с ума сошел, разбирая мои послания.