Помоги проекту - поделись книгой:
Грузовичок, везущий на себе огромный глобус, в который воткнут красный флаг, символизирующий пролетарскую революцию на одной шестой части суши. Вроде, по современным данным, только девятая, но все равно, немало.
Среди демонстрантов шло много артистов цирка. Не стану говорить про одно из важнейших видов искусств, но про то, что цирк любили всегда, с этим сложно спорить[10].
Циркачи шли по площади и работали так, как если бы это происходило на манеже. Жонглеры подкидывали шары, атлеты сгибали подковы и рвали цепи, акробаты кувыркались. На отдельной платформе, двигавшейся без помощи автомобиля или коня, зазор между землей и днищем прикрывал кумач, позволяя только догадываться, об источнике тяги, метатель ножей пытался попасть в привязанную к деревянному щиту красивую женщину, но каждый раз промахивался, и лезвие втыкалось в одном-двух сантиметрах от головы и туловища несчастной.
Когда я увидел метателя, в голове что-то щелкнуло. Обычно, в фильмах про диверсантов (хоть наших, хоть ихних) любят показывать, как тяжелый нож преодолевает расстояние в тридцать, а то и пятьдесят метров, попадая в горло или сердце жертвы, и та молчаливо падает либо в землю, либо в воду. Специалисты над такими сценами дружно хихикают, говоря, что даже десять метров — это уже много, а реально можно попасть не дальше, чем с шести-семи метров.
Метанием ножей мне заниматься не приходилось, но уверен, что с трех-четырех метров: расстояния от группки вождей до циркачей, попасть хоть в Ленина, хоть в Свердлова или в Троцкого, ради годовщины Октября пригнавшего бронепоезд в Москву — не проблема.
Я уже начал обдумывать, как скинуть метателя с подиума, чтобы это выглядело естественно, но потом вдруг осознал, что и мои нынешние мысли, и план — полнейший бред! Что здесь никакого покушения не произойдет. А циркач просто старательно делает свою работу, пытаясь произвести впечатление на зрителя.
Я еще помнил демонстрации времен «застоя» и начала «перестройки», помнил их занудливость и формализм, когда в классе, а потом в институте строжили — мол, явка обязательна, а если кто не придет, пущай пеняет на себя. Здесь я чувствовал искренность. Да-да, она прямо-таки исходила от людей, идущих в колоннах. Чувствовалось, что эти простые люди — рабочие и подмосковные крестьяне, домохозяйки и служащие, демобилизованные солдаты и школьницы, искренне рады пройтись по площади, посмотреть на своих вождей, выразить свое искреннее восхищение.
Вот так и рождаются культы личности.
Глава 13. Подпольный ревком действует
С утра Архангельск гудел. Правительство Северной области закрыло газету «Рабочий Севера», отдав приказ народной милиции выкинуть из помещения журналистов, опечатать двери и взять под арест редактора. «Рабочий Севера» был изданием профсоюзов, и пока он печатался, его особо никто и не читал, а тираж составлял не то сто, не то двести экземпляров. Да и кому читать, если численность рабочего класса губернии не более пяти тысяч человек?
Однако, «Рабочий» не побоялся сцепиться с Правительством. Во-первых, критиковал руководство за «антирабочие» изменения в законодательстве, позволявшие увеличивать рабочий день и устанавливать сверхурочные работы без дополнительной оплаты. Во-вторых, профсоюзы выступили против новшества, когда жители должны были не получать продуктовый паек, а выкупать! Правда, пообещали, что за беднейшие слои населения, а также за членов семей военнослужащих, их вдов и детей, будет платить само Северное правительство, но в подобное верилось с трудом. Обещать, как все знают, не жениться.
Мне эта новость тоже, как серпом по одному месту, потому что если раньше я как-то сводил концы с концами, то теперь не знал, как жить дальше. Сидеть на шее у квартирной хозяйки не хотелось, да она и сама бедствовала. Видимо, срочно придется искать какую-то подработку. Поговорю с директором, может, что и подскажет. Или я тоже представитель «беднейшего слоя»?
Но самое главное, за что закрыли «Рабочий Севера», это за покушение на «священную корову» — господ союзников. Профсоюзная газета опубликовала коллективное письмо железнодорожников, в котором те обвиняли англичан и американцев в отказе платить за пользование железной дорогой и что представители цивилизованной Европы заставляют русских рабочих бесплатно трудиться на обустройстве аэродромов.
Официальная же газета Правительства, именовавшаяся помпезно «За Россию!» в ответной статье уверяла, что все тяготы и неудобства носят лишь временный характер, а союзники обязательно расплатятся, только попозже. А требовать от них деньги за работу по обустройству аэродромов — непатриотично, потому что аэропланы, ведомые английскими летчиками, проводят разведку территории и высматривают, не притаился ли за сосной красный партизан, засовывавший фугас под рельсы!
Эти новости сегодня и обсуждались в библиотеке. Причем не только моими дедушками-библиотекарями, но и читателями, растерзавшими в клочья оба экземпляра «Рабочего Севера», а заодно принявшимися читать подшивку за полгода.
Я сидел в «переплетной мастерской, делая вид, что занят созданием футляра для хранения «Тайной доктрины» госпожи Блаватской. Судя по всему, ее уже много раз приводили в «божеский вид». Разумеется, отреставрировать «Доктрину» возможно, но есть ли в этом смысл, если через полгода книгу опять раздерут? Я бы соорудил футляр из бумаги, но директор приказал не жалеть кожу, что ж. Начальству виднее.
На самом-то деле я тихонечко материл Крестинина. Не шефа же ругать? Кедров — умница, что назначил шифрокнигой именно «Краткую историю города Архангельска», где есть все необходимые географические названия, упоминание об «иноземных кораблях», множество чисел, списки товаров и прочее. При желании, даже нужную фамилию можно сыскать. Словом, есть все, что требуется порядочному разведчику в тылу врага.
Предположим, мне нужно написать о массовом пьянстве среди белых офицеров, так без проблем. Находим в «Поименном списке градоначальников Архангелогородского посада», фразу о том, что губернатор Мещерский «на пировании так упоил нашего бургомистра, что он везомый ночью в свой дом ... заснул по дороге вечным сном». Выберем, что нужно, отыщем «офицеров», и готово! И вина товарища бургомистра Пшеницына в «злоупотреблении мирских денег», подойдет.
Даже с телефонным проводом удалось совладать. Если взять, например, «провозы» из 31-го ответа и «говорил» из 91-го, отыскать «для», получилось«провозы для говорил».
Но ничего похожего на «удушающие газы», «химическое оружие», «хлор» у Крестинина не было. Я бы даже не стал заморачиваться на классификации, типа,— отравляющее, удушающее, кожно-нарывное и прочее. Самое близкое по смыслу — «дым», но ничего связующего не находил. А ведь сегодня узнал, что на Бакарице грузчики перетаскивали в вагоны нечто напоминавшее английские артиллерийские снаряды, начиненные хлором. Может, «смерть» и «дым»? Черт с ним, напишу открытым текстом. Похоже, что снаряды собираются использовать против наших под Пинегой.
С Архангельским подпольем связи у меня нет. Вернее, мне известны два человека из революционного подпольного комитета — телеграфист со станции, и тот товарищ, на квартире которого останавливался в первые дни — Александра Беляева, моего связного, через которого передаю свои шифрограммы и прочее. Теоретически, я могу просить помощи у подполья, но это если сильно припечет. Большего мне знать не следует, равно как и то, что и меня здесь знать не должны. В сущности — я «законсервированный агент», чье время придет, когда поступит сигнал из Центра. Подозреваю, что меня может знать руководитель Архангельского ревкома, присланный сюда по заданию центрального комитета, но тут я бессилен что-нибудь изменить или поправить. ЦК РКП (б) — это не отдельная фигура, вроде Кедрова или даже самого товарища Троцкого, а помощнее.
Мой связной — Александр Беляев, трудится кем-то в порту, а еще, как это не покажется странным, поет в церковном хоре. Я ни разу не спрашивал Александра, верующий он или нет, не мое это дело, но церковь — идеальное место, чтобы обменяться записками, передать какие-нибудь документы или тихонечко договориться о встрече. Можно оставлять свои грамотки за каким-нибудь киотом, иконостасом, но ни Александр, ни я до такого не додумались, не договорились. Одно дело личная встреча, другое... В общем, кто понял, то хорошо, нет — извините, разъяснять не стану.
Сегодня обычная встреча, передача шифровки, как вдруг кто-то взял меня за запястье. Первым побуждением было вырваться из захвата, но храм — не то место, где устраивают драки и я, позволив отвести себя в сторону, услышал:
— Финикийский корабль.
Крупный дяденька, с солидным животом и красным лицом, одетый в дорогое пальто и пыжиковую шапку. Ничего себе, руководитель ревкома! Но пароль назван верно, и я произнес отзыв:
— Сидон и Тир!
Ох уж эти конспираторы с дореволюционным прошлым! Кедров выстраивал для меня «ассоциативный ряд», использовав собственную фамилию. Мудро. Но «финикийский корабль» означал, что я перехожу в «одноразовое использование» — только на одну операцию. Вот если бы он сказал: «Афродита», это бы означало, что Кедров меня «отдал» целиком и полностью.
— Завтра на службе получите заказ, отнесете по указанному адресу.
В нашей библиотеке существовала услуга — доставка заказанных книг по указанному адресу, но залог в пять рублей не каждому по карману. В принципе, можно было сразу сделать заказ, не утруждаясь встречей и уже на месте сообщить пароль. Ясное дело, что книги по адресу понесет самый молодой сотрудник библиотеки, но кто его знает.
Вечером хозяйка выставила на стол гороховое пюре без масла, а на мои попытки ее обнять, мягко отстранилась и грустно повела плечами — мол, среда нынче!
Причем здесь среда, я не сразу и понял. Потом дошло. Ладно, зато завтра четверг. Но через неделю, третьего марта, начинается Великий пост. Вот здесь станет поскучнее.
На следующий день я уже доставлял заказ. Ехать пришлось аж в Соломбалу, на трамвае. На бумажке значился странный адрес: Гамбургская- Назарьевская, дом 5. Так куда ехать-то? На Гамбургскую или Назарьевскую?
Вагоновожатый прояснил ситуацию. Оказывается, в одна тысяча девятьсот четырнадцатом, в начале войны, Архангельск поддался патриотическому угару, и переименовал улицы, имевшие «немецкие» названия. Гамбургская стала Назарьевской, Любекская — Новоземельской, а Прусская — вообще Шестым проспектом. Обратно улицы непереименовывали, но называли по старинке.
Что мне нравится в Архангельске — старинные корабельные пушки, украшавшие Набережную. Может, еще со времен Петра Великого или позже, но не заклепанные, не высверленные. Хоть прямо сейчас забивай порох, закатывай ядро и подноси запал!
И здесь, в Соломбале, я увидел орудие, установленное на колесный лафет. Полюбовавшись, пошел дальше.
Дом на улице Гамбургской отыскал не сразу, потому что тот терялся на фоне симпатичных кирпичных одноэтажек, которыми застроена улица. Возможно, здесь проживала рабочая «аристократия» — мастера цехов, высококвалифицированные рабочие. Читал, что до революции они получали от восьмидесяти до ста рублей в месяц, что сопоставимо с жалованьем полковника или профессора университета.
— Меня зовут Михаил Артемович, — представился хозяин дома, принимая заказ — том Короленко, и сборник стихов Афанасия Фета. Странное сочетание, но какая разница?
Михаил Артемович расписался в квитанции, отшелестел пять бумажных рублей и отсыпал горсть мелочи. Все правильно — компенсация курьеру за транспорт и чаевые. Не отказываться же?
— Чаю хотите?
Чаю я отчего-то не хотел, но хозяин провел меня на кухню — место обычных посиделок русской интеллигенции, где произносятся самые грозные речи. Вместо газовой плиты новомодная чугунная печь, на которой можно одновременно и жарить, и печь, и варить. Вроде, английская?
— Владимир, вы догадались, что я председатель подпольного революционного комитета? Одновременно еще и председатель Архангельской городской организации РКП (б). То, что мне пришлось вас задействовать — необходимая мера. Впрочем, если вы скажете, что ваша миссия гораздо важнее, вы вольны просто уехать, и никто не станет предъявлять вам претензии.
Я задумался. С одной стороны — моя миссия очень важна. С другой — не стал бы руководитель подполья дергать человека из Центра без надобности.
— Если вы мне расскажете в общих чертах, то я приму решение.
— Дело в том, что позавчера был задержан руководитель профсоюзной организации судовых механиков товарищ Неклюдов. Он не большевик, левый эсер, но в его профсоюз входит около ста человек. Ни один из них не желает, чтобы наши суда угнали в Англию, но реально можно рассчитывать лишь человек на пять. Это пока. Если положение белых и интервентов ухудшится, желающих помогать станет гораздо больше.
Дальше можно не продолжать. Умелый механик сумеет устроить небольшую «аварию» на вверенном ему судне, чтобы потом ее быстренько устранить. А если за дело возьмется кто-нибудь, вроде меня, то фантазии хватит лишь на взрыв парового котла. И что потом с таким кораблем делать? Пустить на металлолом? Нет, кораблики в Белом море нам нужны в целости и сохранности.
— Неклюдова задержала народная милиция за попытку организовать забастовку. Его вначале хотели передать нашей контрразведке, но англичане требуют, чтобы передали им. Наше правительство для порядка поломается, но отдаст. Как нам стало известно, послезавтра. А если отдадут англичанам... Ну, вы поняли.
Еще бы не понять. В контрразведке товарищ Неклюдов расскажет не только о тех, кто готов действовать прямо сейчас, но и о тех, кто собирается это сделать.
— У меня нет под рукой людей, имеющих фронтовой опыт. Единственный, кто что-то умеет — Серафим Корсаков, комендор с «Императрицы Марии». Выстрелить он сумеет из всего, что с дырой, а вот планировать операцию, увы. И остальные товарищи тоже.
Михаил Артемович покачал головой. А я... А я поступил абсолютно непрофессионально.
— Для начала мне нужен план полицейского участка.
Так, высокий забор, караульная будка на воротах, двухэтажное здание. Внутри человек восемь—десять, живут на казарменном положении, на втором этаже. Допустим, мы захватываем караулку, бежим. Нет, постреляют сверху, как курей. Эх, нам бы гранатомет. А если его нет, надо что-то придумать!
Вот тут-то и пригодился Корсаков. Когда мы собрались, чтобы обсудить план нападения на участок и необходимость ошеломить полицейских, Серафим задумался.
— Есть одна идея, только выстрел будет всего один.
— А нам больше и не потребуется, если все пройдет как задумано.
— Тут же в Соломбале старейшая в России верфь, сотни кораблей военных построено, сам видел, что у нас пушки старинные на улицах стоят. А около Судоремонтного завода стоят две шестифунтовые пушки-карронады калибром 3,5 дюйма, длина всего метр, вес пудов 10. Их на бриги ставили в начале 19-го века. Установим одну из них в розвальни на ложе, чтоб стреляла назад, я за ночь все подготовлю. Прикроем сани мешковиной. Я как подъедем, сразу поставлю напротив участка, нырну под мешковину, наведу пушку по высоте, потом останется только папиросу приложить к затравочному отверстию. Зарядим чугунным ядром, а поверх — картечью или гвозди, знатно жахнет, даже если сани развалятся, там ее и бросим.
Кого на Соломбале можно удивить крестьянскими розвальнями? И дрова требуется перевозить, и мебель, да мало ли что. Зимой в Архангельск съезжаются крестьяне не только с уезда, но с Холмогор, с Шенкурска, а бывает и с Колы. С хлебом в губернии всегда плохо, а так, какую-никакую копеечку заработаешь. Странно только, что поперек саней установлена какая-то штука, наподобие треноги, только гораздо массивней, да еще и укрыта мешковиной.
Розвальни остановились неподалеку от бывшего полицейского участка, недавно ставшего штабом народной милиции Соломбальского округа города Архангельска. Дежурный милиционер, младший унтер-офицер Уланов, благополучно проспавший всю ночь в караулке — будке на воротах, выглянул в окошко, выматерился, но убрал морду обратно. Ну розвальни, так и нехай с ними. Немного позавидовав напарникам, дрыхнувшим наверху в тепле, и даже арестанту, спавшему в камере. А ему пришлось всю ночь кутаться в старый тулуп. Просыпался от холода раза три, ругал начальника, что перевел их на казарменное положение, а про обогрев караулки не подумал, англичан, но вслух выражать свое недовольство не рискнул. Рискни— мигом окажешься в окопах, а в окопы Уланову не хотелось. Здесь, в народной милиции, жалованье положено такое же, что и солдату, а паек, хотя и приходится теперь выкупать за свои кровные, но только за полцены, потому что вторую часть оплачивает Правительство. Ему как унтеру полагается даже не сто рублей, а сто двадцать пять.
Потом мысли перешли на розвальни и на лошадь. Может, англичане приехали? Нет, для них слишком рано. И забирать арестанта они явятся на автомобиле, а уж никак не на крестьянских санях.
Пока Уланов размышлял, к караулке подошло четыре человека, по виду — типичные работяги-мастеровые или рабочие.
Вполне возможно, что унтер размышлял о высоких материях, о спасении Земли от глобального потепления, о тайнах исчезнувших цивилизаций. Я даже и фамилию-то его не знал и звания. Пожалуй, сейчас бы я и себя не узнал — уродливая рожа с синяками, окладистая рыжая борода. А что, зря что ли Вовка Аксенов вместе с сослуживцами брал уроки у театрального гримера, учившего нас, как использовать подручный материал — кусок угля и отрезок от лисьей шубы?
— Эй, служивый! — постучал я в дверь караулки. — Ты почему не в армии?
Окошечко открылось, и в нем показалась перекошенная усатая морда.
— Ты чё, паря, в холодной давно не сидел? — поинтересовался хозяин морды.
— Есть свободная? — нахально осведомился я. — А че ты сам-то в тепле не спишь? Или яйца любишь морозить? Я под Шенкурском за тебя кровь проливал, крыса тыловая!
Вот такого хамства милиционер не стерпел. Позабыв, что ему категорически запрещено открывать внешнюю дверь караулки, а если что-то случается, то он должен немедленно засвистеть в свисток, привлекая внимание старшего по команде, открыл дверь так, что я едва успел посторонится, и с криком: «Да я тебя сукина сына в тюрьме сгною!» выскочил наружу.
Милиционер — а он и на самом деле носил погоны с двумя лычками, споткнулся о выставленную ногу, получил рукояткой браунинга по затылку и притих. Живым его оставлять нельзя, но и шуметь тоже, пусть полежит. А нет, надо унтера из шинелки вытряхнуть. Выбрав взглядом того из парней, что подходил по комплекции, кивнул, и тот быстренько превратился в народного милиционера. Жаль, усов нет у парня, но и так сойдет.
Я дунулв костяной свисток. Неприятно, что его касались чужие губы, но что поделать.
— Давай! — подтолкнул я парня в спину, и тот ринулся через внутренний двор к дверям полицейского участка, заблажив на ходу:
— Ваше высокоблагородие, красные в городе!
Про «красных в городе» его подучил я. И непонятно, и страшно. И то, что бежит чужой человек, пусть и в шинели с погонами, дойдет не сразу.
Я увидел, как открывается дверь, и оттуда показался удивленный человек в кителе с офицерскими погонами. Пора!
— Серафим! — крикнул я.
Корсаков и на самом деле умел стрелять из всего, что имеет отверстие. Я очень переживал — не разорвался бы ствол, не опрокинуло бы отдачей сани, но Серафим заявил, что все будет в лучшем виде, а сухопутчикам лучше советы специалистам не давать. Старенькая пушка бухнула так, что перепуганная лошадь заржала и едва не понесла, а забранное решеткой центральное окно полицейского участка, влетело внутрь вместе с рамой, жалобно зазвенев осколками стекла, послышались стоны и крики. Но розвальни не развалились!
«Лжемилиционер» выстрелил в офицера. Тот еще падал, когда мы ворвались внутрь здания.
— Камера там! — выкрикнул один из подпольщиков, побывавший некогда в полицейском участке.
— Вперед! — приказал я парню, а пока тот бежал к дверям, закрытой на задвижку, взял на мушку лестницу со второго этажа.
Выстрел. Второй.
Сверху уже никто не пытается спуститься, зато начали стрелять.
— Вот Неклюдов!
Я схватил перепуганного профсоюзного лидера за рукав и потащил его к двери.
Выбежав, толкнул эсера в дровни, из которых комендор уже выбросил историческую реликвию. Молодец Корсаков! И лошадь сумел удержать. Дровни понеслись по улице, увозя прочь Неклюдова. Теперь его куда-нибудь спрячут или вообще вывезут из Архангельска.
— Бежим!
Это уже мне. Мы побежали, а за нашей спиной раздавались выстрелы. Ребята, оставшиеся нас прикрывать, дадут нам три минуты, а потом и сами должны пуститься в бега.
Мы бежали, свернули в какой-то закоулок, перелезли через два забора, протиснулись в какую-то дыру. Вот, теперь можно отдышаться и идти не спеша. Потом зайти в один из «наших» домов, снять с себя бороду, смыть грим и, переодевшись из рабочей телогрейки в приличный тулупчик, идти на трамвайную остановку, чтобы успеть на службу. Ах, черт, а унтера-то я не добил!
Глава 14. Коррупция на отдельно взятом вокзале
Евгений Аронович пока не написал этих стихов, а «Самоцветы» еще не сделали песню всесоюзным хитом. Комсомольская площадь покамест именуется Каланчёвской, и паровозный дым намертво въедается в облупившуюся краску всех трех вокзалов, украсив творения выдающихся архитекторов сажей.
Сегодня я провожал Полину. Ее командировка истекала лишь послезавтра, но прямых поездов по маршруту «Москва-Череповец» еще нет, а «Москва-Вологда» ходит один раз в неделю. Стало быть, следующего пришлось бы ждать долгонько. Полина вчера весь вечер рыдала, пыталась выяснить, почему я ее до сих пор не люблю, но потом успокоилась, придя к выводу, что оно и к лучшему. Мол, она меня любит, и это главное. Как честный человек (не в том смысле, что обязан жениться, а вообще) я передал ей предложение своего начальника, но, как и следовало ожидать, Полина отказалась.
— И что я здесь стану делать? Тут вон, все образованные, гимназии позаканчивали, курсы, а у меня только школа грамоты при Церковно-приходской школе. Писать да читать умею, вот и все. Дурой считают!
Поделиться книгой: