Помоги проекту - поделись книгой:
— Так то в Шварцвальде, я там все равно кверху жопой лежала, там можно.
— А здесь? Почти тоже самое, даже хуже. Мы скоро в другой мир попремся, а он все спишет.
Видя, что девушка заколебалась, я ухватил ее за подол (настоящий цыган умер бы, но такого бы не сделал никогда в жизни!), и потянул к себе.
— Давай, доставай бальзам. Пока луна светит, будем твои раны лечить.
Глава 9. Лекарственные травы
Пленников мы отпустили на следующее утро. А что еще с ними делать? Ну, не есть же их, да и с собой тащить не с руки. Взять на службу? Если бы речь шла о наемниках, вроде меня, взял бы, не задумавшись. Спросите, а в чем разница? Ответ простой. Если я взял аванс за одну работу, то не стал отвлекаться бы на другую. Я этих парней не осуждаю, что они взялись нас убить. Сам не лучше. Не осуждаю, что они напали на цыган — разбойники, работа такая! А вот то, что они смешали два дела, это плохо. Или, если употребить модное слово — непрофессионально. Будь добр, вначале сделай дело, за которое взял деньги, а уже потом хватайся за другое. Даже если они ничего не предпримут против нас, доверять таким людям нельзя. Можно дать им пару коней (нам теперь лишние лошади только обуза), но это уж слишком. Мне и так порой начинает казаться, что у меня прорезаются крылышки. Вон, спина опять чешется. Ничего, ножками-ножками. Я, в свое время, будучи мечником, прошагал от Фризландии до империи Лотов и, ничего. Ноги поначалу стирал, было такое, потом привык. У бандитов ноги в порядке, можно не спешить. За неделю, за две, как-нибудь да дотопают, не маленькие. Так-то им еще могилы своим товарищам копать, могут и задержаться. Ну, мы-то уж точно разбойников хоронить не станем. Хотят — пусть оставляют мертвецов без должного погребения, в
Еду у бандитов мы отбирать не стали (да там и брать-то нечего, кроме пованивающей рыбы да червивых сухарей!), оставили каждому по ножу. Зарко смотрел на эти ножи так, словно мы отбираем у него последнее имущество, но ничего, переживет. Он свое уже получил — еще на рассвете старик резко выздоровел, обобрал трупы почти до белья. А эти… Не пропадут. Дойдут. А как дойдут, то постараются где-нибудь «раствориться», места хватит. Вряд ли главарь захочет показаться на глаза капитану стражи, а тот будет пребывать в неведении и волноваться. Что ж, пусть волнуется. Глядишь, сделает какую-нибудь глупость. Жаль только, что невозможно передать весточку герцогу о змеюшнике в его дворце. Знать бы заранее, так хотя бы почтового голубя можно было с собой взять, но, кто же его знал, что все так обернется? Задним умом мы все умные. Я сам перед этим походом столько всего не продумал, не предусмотрел, что ой-ой-ой.
О герцоге я переживал. Наверное, потому, что он мне понравился. Прямой, честный. Вряд ли у него, помимо дворцовой стражи, есть еще и тайная полиция, надзирающая за этой стражей. До этого Силингии еще расти и расти. Хотя, кто его знает? Возможно, у герцога Силинга есть какие-нибудь осведомители, должные информировать своего господина. Только, боюсь, что все-таки нет. Уж слишком благородным выглядел Его Высочество, чтобы опуститься до создания сети шпионов. А жаль. В моем мире — мире Швабсонии, порядочный правитель, давно бы лишился короны (про голову не говорю, само-собой разумеется, что головы слетают вместе с венцами власти).
Через горы перебирались четыре дня. Помнится, в одиночку я их осилил всего за два, но в прошлый раз у меня не было ни фургона, ни табуна.
Цыганка взяла на себя все заботы по нашему хозяйству. Правда, у меня никакого хозяйства и не было, но готовить я не особо люблю. Вообще, всегда считал, что в дороге можно съесть все, кроме дров, и это «все» будет казаться вкусным. (Если, разумеется, не готовить еду из заведомо несъедобных вещей, и не брать с собой испорченные продукты!) Но то, что стряпала на костре Папуша, было особенно вкусным! Оказывается, даже перловая крупа, которой я в свое время «наелся» в учебном лагере на всю оставшуюся жизнь (как мне казалось!), тоже может быть вкусной, если ее предварительно замачивать, да притомить на огне подольше. А уж кулеш девчонка варила божественно! Вроде бы, чем отличается ее стряпня, от моей, если все ингредиенты одинаковые? А вот, поди же ты! Простая кашица, сдобренная мелко нарезанными кусочками сала, приправленная какими-то травами, была так хороша, что я решил записать рецепт и, поручить Курдуле варить мне кулеш по праздничным дням! Может, уговорить Папушу пойти ко мне в кухарки? Но это, конечно же, шутка. И она не пойдет, да и Кэйт будет против. Да мне самому, пожалуй, не нужна кухарка, которая станет одарять жен моих арендаторов «приворотными» зельями или помогать деду воровать лошадей. А то, что став кухаркой, девушка не избавится от своих привычек — это и гадать не надо.
(Ишь ты, я рассуждаю как добропорядочный помещик, желающий сохранить добрые отношения со своими пейзанами!)
Глядя на Папушу, мне захотелось поставить памятник женщине. Как она все успевала? Заботиться о раненом старике (хотя и сама едва ходила), готовить еду, ухаживать за конями — это уже немало. В перерывах между занятиями еще что-то стирала, шила. Были бы у нее дети, то успевала бы заботиться и о них, а по прибытии в какой-нибудь город или деревню, побежала бы клянчить денежку, изловить «одичавшую» курочку, погадать на жениха, или отвадить пьянчугу — мужа от «зеленого змия». А если бы попалась, то первой бы перепало именно ей.
Впрочем, я старался хоть чем-нибудь помочь девушке. Исправно таскал хворост, разводил костер, мыл за собой посуду. Мужчины удивленно поднимали брови, но я не обращал внимания — некоторые привычки неистребимы. (Хотя, это касается лишь похода, а дома я прекрасно могу оставить за собой грязные миски и чашки, зная, что Курдула помоет!) А вот господин маг воспринял заботы женщины, как само — собой разумеющееся. Впрочем, маг должен думать о высоком, а не о том, чтобы варить кулеш или штопать штаны.
Старый цыган косился то на меня, то на Папушу, но ничего не спрашивал. Впрочем, даже если бы он и спросил, ответить мне нечего. Ну, помог девушке вылечить многострадальную попу, и что? Хвастаться этим не стану, а уж Папуша — тем более. У нее и так там остались шрамы после укусов диких собак, напавших на нас в Шварцвальде. И почему ее попе всегда достается? Если кто-то считает, что рана на заднице — это смешно, попробуйте сесть на острие ножа. Сядьте, слегка поерзайте. А еще, если кто-то считает, что женщине, получившей глубокую рану филейной части (не считая царапин и порезов на ногах), захочется мужчину, то он дурак. Ну, а кто полагает, что мужчина способен овладеть раненой женщиной, то вам лучше читать не эту книгу, а другую.
У Зарко появился благодарный слушатель. Господин Габриэль, начиная входить в роль странствующего ученого, по вечерам, широко распахнув уши, слушал заливистые байки старого цыгана.
— А вот, баро Габриэль, еще такой случай был. Стоял как-то наш табор на границе баронского леса. А его милость — господин барон, лес тот берег пуще глаз! Говорил — в его лесу только он охотиться право имеет. Он даже грибы и ягоды не разрешал собирать. По всей границе егерей поставил, сам постоянно наезжал, весь табор замучил — не побил ли кто его зайца, не говоря про косулю или кабанчика! А мы, ромалы, народ честный, чужого зайца никогда не возьмем. Но заяц-то границ не ведает, скачет туда-сюда! И поблазнило как-то барону, что ром наш, его косулю в силки поймал. Стрельнул из арбалета, рома убил наповал! Подъехал ближе, а вместо косули заяц сидит. Здоровущий! Но заяц ли, косуля ли, лес-то его. А что нам, бедным ромалам делать? Барон в своем праве, жаловаться некому и некуда. Тело мы в табор снесли, поплакали, да потом схоронили. Барон доволен — мол, теперь все его бояться станут, дичь нетронутая в лесах вечно будет. И вот, поехал он снова лес объезжать, видит — мертвое тело лежит, а на нем заяц сидит. Барон в табор — мол, хороните! Мы в лес, никакого тела, конечно же нет, зайца тоже нет. Барон поругался, да плюнул.
Пришел барон домой, а в спальне тело лежит, а на нем заяц сидит. Баронесса рядом, ни жива, ни мертва. Приказал слугам мертвеца сжечь. Сжигать не стали, но осиновый кол в грудь вбили, а потом опять закопали. Он в обеденный зал — а мертвец с зайцем в его кресле сидят. Начал сгонять, а заяц барона за ногу укусил, а зубы, как у собаки! Побежал к патеру отпущение грехов просить — там тоже заяц с мертвецом. Так вот барон умом и тронулся, а его наследники зареклись цыган обижать. Ежели, табор придет, ему самый лучший луг выделяют.
Придворный маг покачал головой.
— Очень сильный маг был. Я бы такого не смог. Ну, зайца, положим, сумел бы барону наслать, а вот мертвеца… Да, а цыгана-то барон взаправду убил, или ему померещилось?
Зарко довольно хохотнул.
— Ты, господин Габриэль, сильный ронго, но и среди ромалов свои ронго есть. А убил ли барон цыгана, нет ли, не скажу, потому что не знаю. Может и убил, да запамятовал я. Но заяц огромный был, как сейчас помню.
Потом цыган начал рассказывать сказку о королевском вороном жеребце. В прошлый раз жеребец был кобылой, но это неважно. У меня был приятель, любивший заливать о своих геройских похождениях. Но очень часто, рассказывая о ранении, полученном в руку, он болезненно морщился, и повествовал, как ему перевязывали ногу. Но Зарко было слушать гораздо интереснее, да и эмоций у старого цыгана побольше.
— У короля Ботэна — не прежнего, а деда его деда, вороной жеребец был. А мой прадед — Луйко, решил этого жеребца украсть. Прадед — не чета мне. Башмаки золотыми набойками подковывал, а своим коням серебряные серьги в уши вставлял! А уж сколько кобыл да жеребцов свел — ай-лю-ли! Прознал про то король, приказал вокруг конюшни караул поставить — сто рыцарей! И днем, и ночью рыцари жеребца стерегли. А у короля дочка была, красивая девушка, настоящая гажо! Только — злая чаюри была совсем. Никто ее не любил — ни слуги, ни рыцари, ни кони. К слугам придиралась — мол, плохо в ее комнатах убирают, на рыцарей жаловалась — плохо ее охраняют, а коням вместо овса песок сыпала — мол, скотина дурная, все съест! И захотелось королевской дочке новому жеребцу напакостить, но боялась, что отец узнает! А Луйко-цыган, тут как тут — говорит, ай, гожо, давай я тебе помогу?! Я схожу, да в ясли не песку насыплю, а мелких камней! Будет конь овес есть, зубы сломает. Обрадовалась девка, говорит — давай. А Лойко говорит — я, мол, корзину с камнями возьму, а ты меня в конюшню проведи, а не то рыцари не пустят. И пошла королевская дочка с цыганом, велела рыцарям пропустить, а тем деваться некуда — не впусти, она опять королю нажалуется. Впустили в конюшню, а Луйко-цыган на жеребца вскочил, да и был таков! Погоню, выслали, конечно, но цыгана в поле искать, так лучше ветер решетом ловить.
— А где колдовство? — недовольно спросил маг.
— Какое колдовство, баро? Тут одна только правда! Зачем колдовать, если можно без него обойтись? И ведь не обманул никого Луйко-цыган. Корзину с камнями он честно принес, в ясли высыпал. Ну, а про то, что коня не станет красть, он чаюри не обещал.
— А почему король не мог приказать страже вообще никого не пускать? Почему девчонка считала, что лошади камни есть станут? Почему они за цыганом двери в конюшню не закрыли?
Интересно, маг задает вопросы всерьез, или он издевается над Зарко, пытаясь его спровоцировать на что-либо?
— Ай, баро! — поцокал Зарко языком. — Зачем ты меня про то спрашиваешь? Ты короля спроси, коли с мертвыми поговорить сможешь.
Не выдержав, я пихнул цыгана в бок, отчего тот поморщился и огрызнулся:
— Зачем бьешь, баро?
— Ты сейчас договоришься, а господин Габриэль возьмет, да покойного короля вызовет, а тот скажет — все это, мол, байки и брехня! — пояснил я. — Врет мол, цыган Забар, как сивый мерин, и не бледнеет.
Но старого мошенника такой мелочью, как дух покойного короля не пронять.
— Э, баро, понятное дело, что коли душу короля вызвать, она скажет, что все брехня! Ну кто сознается, что цыган у тебя из конюшни лучшую лошадь свел? Ты лучше душу моего прадеда вызови, он тебе правду скажет.
Но маг, кажется, не собирался вызывать души давно умерших людей. Поулыбался, покивал, давай понять, что не очень-то верит, но цыган на это не обижался. Похоже, он давно нуждался в свежем собеседнике. Папуша уже сто-двести раз слушала его россказни, а тут сидят, внимательно слушают, а кое-что и записывают!
Вообще, придворный маг оказался прилежным учеником. На наших редких привалах он не упускал случая, чтобы не расспросить Папушу о свойствах того или иного растения. Глядишь, по приезду в Швабсонию, господин Габриэль станет настоящим лекарем. Я, хотя и мог ему чем-то помочь, но кроме подорожника, мать-и-мачехи, да мелко нарезанных лепестков калгана, мало что знал. И все, что мне было ведомо, касалось либо лечения ран, либо поносов с запорами! Или универсальное — полежи, может само пройдет! Но у людей бывают и другие болезни.
Вот и сейчас, наш волшебник пошел вместе с Папушей на небольшой лужок, осматривать какие-то цветы, похожие на палки, облепленные красными колокольчиками. У меня даже царапнуло на душе, когда увидел, как девушка о чем-то рассказывает магу, улыбается ему, срывает цветок и дает понюхать!
«Ах ты, старый козел! — укорил я себя. — Тебе не на девок надо засматриваться, а о деле думать!»
Но вообще-то, маг Габриэль постарше меня будет. Но это я так, о своем. А у меня дома невеста осталась…
— Это пальчики, — донесся до меня голос девушки.
— Из которых маленькие эльфы делают себе колпачки, надевают на лапки лисятам, чтобы те научились ходить бесшумно! — подхватил маг.
— Про эльфов не знаю, а вот если из «пальчиков» отвар сварить, то это снадобье от сердца.
— От сердца? То есть, от любви? Или для любви?
Кажется, не я один старый козел. Габриэль, по сравнению со мной — совсем древний, но тоже козел. Но Папуша игривость старого мага не поддержала.
— От сердца — это значит от сердца. Ни от любви, ни для любви снадобье не придумали. Если человек утомляется, у него одышка, жалуется на боль в левой стороне груди, значит, у него сердце слабое. Можно напоить его отваром, станет легче. Только, поить его не больше, чем один раз в день, иначе лекарство ядом станет.
— Omnia venenum, et omnia antidotum[7]! — важно изрек маг.
Я не вспомнил, что он такое процитировал, но цыганка поняла сразу. Впрочем, что тут такого? Девчонка она умная, а уж такие-то фразы могла услышать. Папуша кивнула, ответив:
— Это как в любом деле так. Если в кулеше мало соли, это плохо, но еще хуже, если много. И со словами также. Мало слов — плохо, а много — это еще хуже! Самое лучшее — чтобы все было в меру!
Я возликовал! Молодец, Куколка, хорошо отшила старикана, правильно. Нечего, на старости лет, к молодым девчонкам подкатываться! Только вот, поймет ли господин Габриэль, что его отшили? Может, подсказать?
Да уж, да уж. Чего это я? Попытался все взвесить и обдумать. Вроде бы, никаких чувств к молодой цыганке у меня нет. Тем не менее, откуда берется ревность? Вот уж точно, там, где есть женщина и хотя бы двое мужчин, между последними обязательно начнется соперничество. Мы с господином Габриэлем будем пушить хвосты, надувать зоб и кичиться оперением перед девчонкой — кто умнее, а кто смелее. Опытная женщина в таких случаях может вить из нашего брата веревки, сталкивать лбами. Кто знает, может и Папуша такая?
Эх, о чем это я? Не помню, чтобы меня с кем-то сталкивали, или стравливали. А может, я этого просто не замечал? Все равно, как бы мужчины ни хорохорились, не пытались выглядеть лучше, чем есть, женщина правду поймет. Может, не сразу, но поймет обязательно. И я не завидую тому, кто введет женщину в заблуждение. Она выберет именно того, кто ей нравится. А про Папушу я точно знал — ни я, ни маг ей не нравились. Так что, зачем нам хвосты поднимать и клювами хвастаться?
Не знаю, получится ли у меня, но постараюсь сохранить ровное дыхание и полнейшее равнодушие. Хочет Папуша с магом кокетничать — на здоровье!
Глава 10. Гуртовщики и конокрады
Я так и не понял, когда закончилась Силингия и началась Швабсония. Разве что, на одном из поворотов горной дороги Гневко неожиданно заржал, его поддержали остальные кони, а цыган с цыганкой зажмурились. Как в этот момент выглядел маг, внимания не обратил. Смотрел, как цыгане глядели то на меня, то друг на друга выпученными глазами.
Мои спутники потом говорили, что у них возникло то чувство, которое возникает, если заходишь в реку по самую грудь, а потом пытаешься идти по дну, раздвигая холодную воду. Что же, вполне возможно, но я почему-то ничего не заметил. Не думаю, что я какой-то особенный, скорее всего, бесчувственный. Тут же переход из одного мира в другой; «тонкие материи», если выражаться научным языком, а наемник — существо грубое, в «тонкостях» мироздания не разбирающийся. Мой конь — более возвышенная натура, чем я. Впрочем, коню и положено.
После выезда из горной долины стало теплее. А мне показалось, что повеяло чем-то родным. Все-таки, здесь я прожил почти пятьдесят лет своей жизни — не слишком-то безупречной, порой беспутной, но своей.
После Силингии, где от одного города до другого ехать полдня, а то и больше, было непривычно встречать через каждую милю то город, то деревню. В чем разница, я никогда не понимал, потому что встречались города, где жила едва ли не сотня жителей, а были деревни по пять, а то и по десять тысяч человек. Подозреваю, что точного количества никто не скажет, чтобы не платить налоги. Так же, как в городе, в деревнях народ степенно пил пиво в трактирах, цирюльники вывешивали красно-белые тряпки над входом, а пекари и сапожники украшали мастерские кренделями и башмаками! Говорят, что отличие в наличии ратуши и собора. Мол, это признак городского статуса. Ан, нет, не все так просто. Собор может быть летней резиденцией епископа, а дом напротив (высокий, с обязательными часами), местом пребывания деревенского старосты (ну, не спешит он становиться комицием или бургомистром, или не хочет).
Вот и теперь, когда мы прибыли в какой-то городок (или деревню?), где вдоль узеньких улиц теснились фахверковые дома, ближе к центру сменяющиеся каменными, а в створе высился шпиль храма — поди, отличи. Ну да, какая разница, лишь бы хорошо кормили. Зато, будут какие-никакие развлечения — можно сходить на рыночную площадь, поглазеть на товары, зайти в собор (а это бы следовало сделать в первую очередь!). Но мы с магом решилиотыскать гостиницу, комнаты с кроватями, а у коней — конюшня с крышей над головой. Отдохнуть, сесть и обдумать, с чего начинать поиски. У меня, по правде-то говоря, кое-какие соображения были, но я решил их оставить при себе, а пока целиком довериться магу и его «компасу».
Но больше всего мне хотелось зайти в трактир, сесть за стол и поесть не кулеш или супчик, сваренный из собранных по дороге трав и корней, а навернуть кусок баранины в чесночной подливке, или холодную телятину со специями и овощами. Впрочем, соглашусь на свинину и гороховое пюре. Главное, чтобы это была не каша! Хотелось еще отведать свежего пирога с какими-нибудь ягодами, запивая его не кипяченой водой, а квасом. А, ладно, что предложат, то и буду есть. Еще — посидеть за настоящим столом, а не держать миску на коленях, словно бродяга.
Я не очень удивился, узнав, что вся наша компания мечтает о том же. Даже цыгане, привыкшие к кашам да кулешам, хотели чего-нибудь вкусненького.
Посему, мы решили перекусить, а потом уже искать ночлег. Обычно, свободные комнаты есть и в трактирах, и на постоялых дворах. Ну, а дальше нам предстояло расстаться. У цыган в Швабсонии свои дела, а у нас с господином магом свои.
Выбор трактира доверили мне. Я не стал долго думать, а остановился на том, у которого были чистые, сияющие свежей побелкой стены, а из кухни пахло не протухшей рыбой, а чем-то вкусным. Разумеется, чтобы была коновязь и поилка со свежей водой для лошадей.
Как только мы уселись, подбежал юный официант. Смерив удивленным взглядом странную компанию — солидный мужчина в старомодном, но дорогом дорожном камзоле, немолодой солдат, не снимающий кирасу даже в трактире, а еще старый цыган с цыганкой в ярких лохмотьях. Но в трактирах еще и не то видывали. Скользнув по нам взглядом и, оценив платежеспособность, паренек выбрал главного — нашего мага.
— Если господин пожелает, могу подать наше лучшее блюдо — почки теленка с гарниром из репы. Есть свинина. Есть парная телятина.
— Печень есть? — перебил я парня, пытавшегося пересказать все меню.
Давно бы пора давать клиентам лист бумаги с перечнем блюд. Сколько бы времени сэкономили! Ах да, большинство посетителей все равно неграмотные.
— Есть печеночные котлеты, есть печень куриная, свиная, — снова начал перечислять официант.
Ну, ничего себе! Похоже, это точно город, а не деревня, коли такое изобилие.
В конечном итоге решили, что возьмем по куску свинины на ребрах, печеночные котлеты и гороховое пюре. Хлеба нам принесли целую корзинку. Вино, шнапс, пиво — этого было вдоволь, но кваса не оказалось. Маг заказал бутылку хорошего вина, цыгане ограничились пивом, а я, слегка загрустив, уже решил, что придется довольствоваться свежей колодезной водой (обычно, так и бывало), но паренек предложил:
— Для господ, не употребляющих вино и прочее, есть кава.
— Кава! — обрадовался я. — Тащи. И чашку побольше!
Все было изумительно вкусным, и мы уминали за обе щеки. Но видимо, я рано обрадовался. Если все хорошо, то значит сейчас произойдет какая-нибудь пакость!
В трактир ввалилась шобла мужиков, человек шесть. Судя по запаху своего и лошадиного пота, это были не то возчики, не то гуртовщики, перегонявшие скот из одного города в другой и, не озаботившиеся перед приходом в трактир ни помыться, ни поменять одежду.
Крепкие, уже выпившие парни, разговаривали нарочито громко и жизнерадостно ржали. Видимо, недавно получили деньги за работу, теперь «обмывавшие» и завершение трудов, и саму оплату. Как водится, заказывали много шнапса и пива, а на закуску взяли лишь миску мелкой жареной рыбешки. (Не то караси, не то окуни. Нет, караси с окунями покрупнее будут. Видимо, пескари или еще что-то в этом духе, не силен я в речной рыбе. Да я и в морской не силен. Палтуса от камбалы отличу, и то хорошо.) Все правильно. Если тебе хочется «душевно» выпить, то нужна закуска, а не еда. Есть они дома будут, а здесь так — выпить-закусить. А рыбешка пахла очень даже ничего. Да что там, очень даже вкусно пахла. И мне захотелось отведать жареной рыбки, но ее названия я не мог вспомнить, а спрашивать было неудобно.
Мужики потихонечку надирались, рассказывая друг другу какие-то истории, время от времени разражаясь хохотом. Словом, все, как положено.
Наверное, мы бы просто все доели-допили, да и ушли, постаравшись избежать скандала — успеть к тому времени, когда мужиков не начнет окончательно «развозить» и они не начнут искать приключений на свою задницу (или на чужую голову). Шесть мужиков — это не много, тем более, для наемника Артакса. Но для землевладельца, сопровождающего придворного мага в важной миссии, трактирная драка совсем ни к чему. Удивляюсь, но за последнее время я стал гораздо спокойнее и мудрее, не то, что в прежние времена, когда не задумываясь, лез в любую драку. Не иначе, начал-таки взрослеть. Да и пора, к пятидесяти-то годам, а не то можно умереть от старости, оставаясь подростком (впрочем, кого этим удивишь?).
Подспудно я ожидал, что пьяные возчики начнут приставать к цыганке («Эй, красавица! Выпей с нами! Не хочешь, что ли? Чё, нос воротишь, шлюха драная!»), но один из них, обратил внимание на Зарко.
— Глядит, твою! — громко хмыкнул мужик. — И этот, который цыган, здесь! Ишь ты, конокрад, а пиво жрет, как порядочный! Эй, конокрад, ты чё тут забыл? Ну-ка, вали отсюда, пока я добрый.
— Зарко, ты что, и тут отметился? Когда и успел? — удивился я.
— Эх, баро, — с легкой грустинкой отозвался цыган. — Ты что, не знаешь? Ежели цыган, то обязательно конокрад! Я в Швабсонии еще ни одного жеребца не свел! Клянусь!
Ишь, жеребца он не свел, а про кобылу, или мерина ничего не сказал!
Эх, да простит меня читатель, но в мою голову сызмальства было вбито, что конокрад — это не обязательно цыган, а вот цыган — это непременно конокрад. Нет, мне попадались и «неправильные» цыгане, служившие когда-то вместе со мной в армии — ремесленники, оружейники, коновалы. Лучшие лошадники, умевшие вылечить любую скотинку от любой хворобы, кроме смертной. Но все равно, даже мой полковой коновал (отличный малый!), однажды украл кобылу у нашего маркитанта и продал ее втридорога нашему же, полковому капеллану. Я потом еле-еле спас его от петли. (Нет, не капеллана, разумеется, а конокрада. А капеллан потом долго бился головой о стенку, причитая — мол, а на кой черт ему лошадь, да еще за такие деньги? Черт попутал, не иначе! Если епископ о том узнает, места лишит, к чертям собачьим!)
Поделиться книгой: