Повесть о заколдованных шакалах. Древние тамильские легенды.

— В стародавние времена отец твоего отца выдал мне долговую расписку. Поэтому ныне ты мой раб… Эй, раб, над чем ты смеешься?

У благородного, из незапятнанного рода происходящего Арурана исчезла улыбка с лица. Он сказал:

— Этот человек говорит, будто чистый брахман может быть рабом другого брахмана. Не сумасшедший ли он, этот старик?! — Сказал, а сам вдруг почувствовал, что уже зарождается в нем великая любовь к тому старому брахману.

— Пусть я сумасшедший, пусть даже я — злой дух. Ты столько дурного сказал обо мне, что уж никакими поношеньями не удивишь меня. А ведь ты совсем не знаешь меня. Эй, раб, тебе следует поменьше говорить![136]. Как раб ты должен делать рабскую работу и подчиняться!

Сердце Намби таяло, наполняясь любовью, но слова старика распаляли его гнев!..

— Если долговая расписка существует, то сейчас я буду знать всю правду, — Сказал жених, глядя на того, в ком уже чувствовал друга[137]. — Так покажи скорей закладную!

А брахман ему в ответ:

— Тебе, рабу, нельзя видеть расписку. Вот им, брахманам, я покажу ее, а ты должен повиноваться и делать рабскую работу.

Тогда жених, все более гневаясь, подошел к брахману. Мог ли он знать, что дерзнул приблизиться к тому, к кому не смели приближаться Вишну и Брахма. Как только увидал брахман, что жених хочет выхватить у него расписку, тотчас побежал он от него через весь пандар. Однако Намби стал нагонять старика. Звеня ножными кольцами, жених подбежал к нему вплотную и выхватил расписку.

— Разве пристало брахману обращать в рабство себе подобного! — воскликнул жених и разорвал закладную. Вскрикнул тогда старик. Вскрикнул и за руку Навалара[138] схватил. Но люди разняли их.

— О муни, обучающий священным ведам, — обратились гости к старику, — ты в этом мире великого порядка встал на дурной путь и затеял ссору. Так скажи нам, откуда ты.

Старый брахман так ответил им:

— Я живу неподалеку, дом мой — в Веннейналлуре[139]. Но я утверждаю, что жених совершил нечестный поступок. Он выказал грубую силу и, насильно, выхватив из моих рук расписку, разорвал ее. Но, так дурно поступив, жених тем самым доказал, что он — раб.

Аруран же взглянул на брахмана, на дряблые мочки его ушей, обремененные кольцами, и подумал: «Да, этот старик тягаться горазд». Но уже чуял он великую приверженность к этому старому брахману. Однако Аруран сказал:

— Если ты из Веннейналлура, то ступай туда, чтобы там вести с нами свою неправедную тяжбу[140].

Брахман же в ответ:

— Хорошо! Пусть даже в Веннейналлур пойдем мы, где издревле живут брахманы. Там я покажу этим знатокам четырех вед подлинную олу и обращу тебя в рабство.

Он пошел впереди, опираясь на посох, а жених быстро последовал за ним, словно влекомый его священным ликом: так магнит тянет за собою кусок железа! Пошли и родственники жениха, и его близкие.

— Что ж теперь будет! — говорили они.

Вскоре приблизились они к Веннейналлуру, городу, где издревле живут брахманы.

Здесь они предстали перед советом брахманской общины. Старый брахман обратился к собранию славных знатоков священного писания:

— Этот житель Арура своими руками разорвал закладную олу, доказывающую, что он обязан мне служить как раб. Вот в чем моя жалоба, о мудрецы!

Брахманы из собранья так ему ответили:

— Айя![141] Подумай, что ты говоришь! Ведь на этой великой земле брахман не может быть рабом брахмана!

На это одинокий[142] старец отвечал так:

— Расписка, которую он разорвал, была выдана мне его дедом. Значит, и он — должник мой.

Тогда лучшие из того собрания обратились к жениху:

— Если этот брахман действительно показал тебе такую расписку, то неужели ты надеялся выиграть тяжбу, разорвав олу?

А старик сказал:

— Пусть этот жених, не ведающий отклоненья от благого пути, скажет, что он обо всем этом думает.

И молвил тогда опечаленный Намби:

— О мужи, познавшие все священные книги! Вы знаете, что я — адишайва! Так неужели этот брахман может сделать меня своим рабом? Нет, это — иллюзия, это майя[143], что недоступна пониманью ума! Нет, нет, мне не под силу все это понять!..

Когда Намби Аруран сказал эту речь, праведные брахманы обратились к старцу:

— Ты говоришь, что он — твой раб в этом мире. Жестокие эти слова ты должен теперь доказать. Либо сошлись на древний обычай, либо покажи расписку, либо представь свидетельство соседей — одного из этих доказательств достаточно.

На это брахман отвечал:

— Та расписка, которую ты в гневе порвал, была лишь копией. Подлинную же олу я сохранил, и ею смогу подтвердить свои слова.

— Покажи!

— Я покажу. Но только если вы способны рассудить нас, не прибегая к насилью.

— О мудрый знаток четырех вед! Такому позору свершиться мы не дадим.

Старик ушел, но вскоре вернулся в собранье. И увидел Намби в руках у старика подлинник закладной. Подчиняясь приказу собрания, он принял у него расписку, почтительно поклонившись. Потом осторожно развернул ветхий свиток олы, расправил его и стал читать:

— Я, вед великих знаток, адишайва, уроженец Навалура и Арура житель, понимая двоякость вытекающих из сего последствий[144], написал в доме великого муни и здесь же отдаю ему, брахману старому, Сумасшедшему[145] из Веннейналлура расписку в том, что я и мои потомки будем наследственными его рабами. К этому вот моя подпись.

Услышали это брахманы, взглянули на неподделанные подписи и молвили:

— Это все правильно! — и добавили, обратившись к Сундарару: — Айя! Сам посмотри и скажи: доподлинно ли это деда твоего светлая подпись?

Намби молчал, а старик сказал брахманам:

— Теперь я предъявил ему расписку, из которой явствует, что он — мой раб. Если же сохранилась другая подпись его деда, то сравните ее с подписью на этой оле и скажите сами, есть ли тут подлог.

Так и сделали великие брахманы. Они повелели принести из хранилища другую олу с подписью деда жениха. Сравнив ее с первой, они сказали:

— О да! Подписи вполне подобны. Дело это закончено!

Вот что объявили члены собрания:

— О Намби, Арура житель, отныне ты принадлежишь этому старому муни, знатоку вед великих. Тяжбу ты проиграл, твой долг — повиноваться, как положено рабу.

Намби воскликнул:

— О, может быть, теперь мне приличествует молчать, но я не согласен с этим решеньем, хоть и вынесло его столь высокое собранье!

Тогда святые брахманы сказали дряхлому истцу:

— Великий муни! Покажи нам твой дом, о котором говорилось в расписке. Покажи, что принадлежит тебе в этом городе, в нашем славном городе.

И муни, который победил в тяжбе, сказал:

— Что ж, если ни один из вас не знает, где я живу, идемте, я поведу вас.

Он вышел, и вслед за ним двинулось все собрание великих брахманов, а с ними и Намби. Вот дошли они до храма Тируваруттурей[146], и первым вошел туда старик. Затем вошли остальные, но вдруг остановились, недоумевая: «Куда же он — исчез, этот старик, выигравший тяжбу?»

И стали восклицать они тогда:

— Что же это значит? Он «вошел в храм Шивы, как в свой дом!..

А Намби, который первым последовал за стариком, теперь стал громко звать его. И тут в небесах явился ему тот божественный старик. Рядом с прекрасной женщиной восседая на быке[147], явился он. Да, это был Шива.

И сказал Шива:

— Прежде на Кайласе ты был нашим рабом, но потом родилась в тебе страсть к женщинам, и тогда по веленью нашему ты вновь родился на земле. Теперь мы пришли за тобой, чтобы освободить тебя от рабства бесполезной жизни и обратить тебя в иное, высшее рабство!..

Услышав этот голос свыше, жених застонал, подобно теленку, что услышал призывное мычание кормящей его буйволицы. От волненья волосы у него зашевелились, и, почтительно склонившись, он приложил руки к голове.

И тут в небе, заполненном звуками[148], пролился обильный дождь из цветов. Земля, преисполнившись радостью, расцвела, ее жители замерли в восторге, и великие веды вскричали изумленно. И заговорил тогда тот, кто, олу предъявив, поэтом великим[149] завладел:

Ты грубо говорил со мною — потому Тебя я нарекаю — «Грубый раб». Теперь, о Грубый раб, ты сложишь гимн хвалебный, Исполненный любви и красотой обильный. Нас ты воспой на языке тамильском!

Так сказал тот, чьи уста некогда пропели веды.

А Намби ответил:

О чистый мед сладчайший! Победитель мудрый, Меня в спасительное рабство обративший! Божественный истец, мне истину открывший! А я-то! Я, безмозглый пес, хозяина учуять не сумел! Как воспою тебя?..

Тогда прекрасноглазый, на друга милостиво глядя, соизволил изречь:

— Ты назвал меня сумасшедшим, так воспевай же меня отныне под именем Сумасшедшего!

Вот так расстроилась свадьба Сундарара, так стал петь он, чтобы спасти эту землю всю и все миры другие. И первое его песнопение[150] начиналось словами:

О Сумасшедший, чья глава украшена луною, Ты на мгновенье даже из памяти моей нейдешь…

А невеста Сундарара, дочь брахмана Садангави из Путтура, так и не став женой поэта, покинула вскоре земную жизнь и достигла небесного мира Шивы.

Шли дни. Сундарар прославлял в стихах своего Шиву, пока не овладело им желание посетить великий храм в Чидамбараме. Он пустился в путь, перешел реку Пенней, и вот поэт уже идет вдоль ограды «золотого зала». Но внутрь храма пока не входит.

Вечерело. Утомленный долгим путем по жаре, поэт уснул неподалеку, во дворе одного небольшого монастыря. И тут, когда совсем уже стемнело, вошел какой-то старый-старый брахман и наступил на голову спящего. Поэт тотчас проснулся и спросил, отчего, мол, этот старик ему на голову ногу поставил. Тот ответил, что подслеповат стал к старости, а в темноте-то и подавно ничего разобрать не может. Повернулся Сундарар на другой бок. Но только заснул, как тот брахман опять наступил ему на голову. Поэт рассердился:

— Что ж это такое?! — говорит. — Или тебе, старик, ногу некуда поставить — только мне на голову? Не понимаю я тебя, старик!

— И впрямь не понимаешь, — отвечает брахман, — если во второй раз не можешь меня узнать.

Сказал и тут же исчез.

Стыдно стало Сундарару, что опять не признал он господина своего Шиву. И, печальный, запел он тогда чудные стихи, начинающиеся словами:

Да, есть на свете скудоумные такие, Которые не узнают того, кто вечно с ними…

Наутро посетил он великий храм Чидамбарама, а затем совершил паломничество в Шийяли, где сочинил стихи, начинающиеся словами: «О ты, кто смерть отринул и рожденье!»

Так повсюду странствовал он и у каждой святыни, у каждого храма воспевал Шиву, пока не пришло ему время вернуться в родной Арур. Навстречу ему вышли благочестивые жители этого города. Он же направился прямо к храму друга своего и, остановившись перед оградой, произнес первые слова новых стихов: Ты и море, и берег морской…» Но только вошел Сундарар в храм, как раздался голос Шивы:

— Эй, друг! Надень-ка снова свой свадебный наряд и поскорее! Ведь ты женщиной еще не насладился — перед самым сочетанием я твой брак расстроил.

Послушался поэт и с того дня ходил только в свадебном наряде.

А в то время жила в Аруре одна совсем еще юная девушка из касты храмовых прислужниц. Звали ее Паравай. Раз шла она с подругами в храм, а навстречу им Сундарар. Только увидел он ее, как захватило его всего страстное желание. И она тоже, только лишь взглянула на Сундарара, вся задрожала от нежности и от желания ласк. Стал поэт расспрашивать людей, откуда эта девушка, кто ее родители и прочее. А когда разузнал о ней все, что следовало ему знать, тут же бросился в храм, приник к стопам владыки, что некогда брак его расстроил, и молвил:

— Шива, если б ты знал, как нужна мне эта девочка! Дай мне скорее жениться на ней!

Охотно согласился несравненный; он-то знал, что Паравай в прошлом своем рождении тоже пребывала на Кайласе, в раю Шивы, что она и была той прислужницей прекрасной по имени Камалини, в которую с первого взгляда влюбился Сундарар. А Паравай в ту же ночь стала просить Шиву соединить ее с Сундараром. Уже на следующий день быстро сыграли свадьбу, и поэт обрел наконец свою женщину.

Новобрачный с еще большим рвением принялся прославлять Шиву и тех, кто с любовью почитал его. Была создана, тогда молодым поэтом его знаменитая поэма: «О рабах Шивы священные стихи»; она начиналась словами: «Брахманам, в Тиллай живущим, рабам Шивы, — я раб».

Так жил поэт со своею молодой женой, наслаждаясь любовью и прославляя владыку своего. Однако невелики оказались его доходы, и часто в доме не было ни единой медной монетки, ни зернышка риса. А жил в те времена в Кундрануре один старый крестьянин. Очень нравились ему те стихи, которые Сундарар слагал в честь Шивы. Чувствовал он, что Шива любил поэта, что нравились Шиве хвалебные песнопения. И стал крестьянин каждый день посылать Сундарару рис и масло, чтобы ни поэт, ни его молодая жена не знали недостатка в еде. Так продолжалось много месяцев, пока не наступила в Куидрануре страшная засуха. Старые запасы риса вскоре иссякли, а нового урожая не предвиделось. Очень страдал старик от того, что теперь он носил поэту рис не большими кулями, а маленькими горсточками. А в тот день, когда впервые ничего не принес он Сундарару, так ему стало тяжко, что лег он спать, не поев, хотя у него самого оставалось еще немного риса. Только заснул он, как явился к нему Шива и говорит:

— Велика, старик, твоя заслуга передо мной и перед любимым моим рабом. Но ты не горюй! Я тебе доставлю столько риса, сколько ты в жизни не видывал.

Просыпается старик, вроде бы должно уже утро наступить, а в доме темно, свет в окошке едва брезжит. Удивился он, выглянул на улицу. Видит, перед домом насыпана целая гора самого лучшего риса! Такая высокая, что из-за нее и солнца не видно! Очень обрадовался крестьянин, но потом опечалился: «Как же такую гору риса, — подумал он, — смогу я переправить в Арур к Сундарару?» Тут-то снова является ему Шива и говорит:

— Ни о чем не заботься, ступай в Арур. Гора сама за тобой придет.

Удивился старик, но поспешил к городу. Только сообщил он Сударару о случившемся, как мгновенно все закрома в доме поэта, а также в домах всех его родичей и друзей наполнились рисом.

И снова стал Сундарар ходить от святыни к святыне, сотни стихов сложил. Подобно меду, лились стихи из его уст, с изумлением глядели жители дальних городов и деревень на чудесный этот источник, что всю страну Чола заполнил любовью к Шиве. А Паравай оставалась дома и вела хозяйство. Рис у нее теперь был всегда. Однако ей требовалось еще немало денег — и на наряды и на многое другое, что нужно молодой красивой женщине. А откуда взять денег паломнику, чье единственное богатство — любовь к Шиве? И оттого порою становилось грустно поэту во время его странствий по дорогам и рощам южной страны. Подумывал он, что неплохо бы разбогатеть немного, да только как это сделать? И вот однажды, когда поэт был в одном храме близ Чидамбарама, очень ему вдруг захотелось спать. Вошел он тогда в какую-то хижину, где отдыхали паломники. Но там не оказалось ни ложа, ни циновки для спанья. Тогда Сундарар собрал несколько обожженных кирпичей, положил их на пол вместо постели, а самый большой кирпич — под голову и крепко заснул. Просыпается видит: под головой у него не кирпич лежит, а слиток золота с кирпич величиной. Радостный, взял он слиток и, вернувшись в Арур, отдал его своей жене. А сам вновь пустился в странствия. Десятки святынь посетил он и каждую прославил чудными стихами. Вернулся в Арур, а жена ему говорит: