Помоги проекту - поделись книгой:
Бережно спрятав драгоценный лист, Дхарми, радостный, преисполненный надежд, в тот же день отправился во дворец и через телохранителя передал Пандию свое стихотворение. Царь прочел изящное пятистишие и остался им очень доволен, ибо в тайне хотел, чтобы аромат волос его юной жены был признан естественным. Однако, не желая нарушать традицию, он отослал стихотворение поэтам санги, дабы оно получило одобрение всеми признанных знатоков тамильской поэзии[76]. На следующее утро собрались у прозрачного водоема все лучшие поэты южной стороны — изощреннейшие стилисты, тонкие критики, хитроумные выдумщики. Долго обсуждали они стихотворение, много раз произнесли его и пропели, выискивая пороки в музыке стиха, вдумывались в отдельные слова, надеясь найти неточность в передаче мысли, — напрасно! Всем пришлось по вкусу пятистишие робкого брахмана, и он, в душе благодаря Шиву, уже готов был броситься к дворцу, чтобы поскорее отвязать мешочек с золотом. Но тут встал самый великий поэт того времени Наккирар. Все смолкли. Вот что он сказал:
— Я не согласен с вами, поэты, в оценке этих стихов. Их автор не заслуживает царской награды. Спору нет, слова хорошо подобраны, форма их сочетаний красива и соответствует канонам. Однако сила поэзии не только в этом. Содержание стиха должно соответствовать действительности. Каждый знает, что естественный запах женских волос неприятен, что от женских волос пахнет жиром и потом. Аромат же им сообщают лишь благовонья и различные масла. Повторяю: этот человек владеет формой стиха, но не знает того, о чем пишет.
Все разом заговорили, заспорили, забегали взад-вперед. Одни продолжали настаивать на одобрении, другие заколебались, иные приняли сторону Наккирара. Поднялся такой шум, что члены собрания никого не слышали, кроме себя. А Дхарми, испуганный, ошеломленный, стоял в сторонке и не знал, что ему делать. Он только шептал:
— О Шива, любимый, неужели за твои стихи мне не получить обещанной награды?
И тут появился в собранье некто, кого раньше там не видели. Он был худ, невысокого роста, с полосами пепла на лбу, одет, как прочие поэты, — может быть, несколько беднее. Его лицо выражало бесконечную доброту и одновременно предельное высокомерие. Казалось, он, стоящий здесь, рядом со всеми, вместе с тем находится где-то далеко, недосягаемый ни для кого из присутствующих. Все замолчали. Он посмотрел на Наккирара, заговорил:
— Как ты думаешь, у женщин, которые зовутся падмини[77], чьи прекрасные тела подобны нежным цветам лотоса, — у них волосы тоже не обладают от природы приятным запахом?
— Нет, не обладают.
— Ну, а волосы богинь и небесных дев?
— Нет, не обладают.
— Ты — шиваит?
— Да.
— А у богини твоей[78] волосы тоже благоухают маслами и благовониями?
— Тоже.
Тогда вспыхнул на лбу у незнакомца третий глаз[79]. Задрожал Наккирир, только теперь понял он, кто перед ним.
— Ты видишь мой лобный глаз?
— Вижу.
— Ты узнал меня?
— Узнал.
— У супруги моей, Парвати, волосы испускают чудесный аромат сами собой, она обходится без благовоний.
— Нет, этого не может быть.
Шива направил луч своего лобного глаза в лицо поэту. Тяжко стало Наккирару, стало ему казаться, что сердце его горит. Он весь покрылся потом, начал задыхаться.
— Ну, а теперь что скажешь?
— О Шива, нестерпимо жжет меня твой взгляд. Мне страшно!
Поэт захрипел и, не удержавшись на краю водоема, упал в воду. Поэты санги столпились вокруг Шивы, пали в ноги ему, стали умолять, чтобы простил он дерзкого их собрата.
Шива простил… Он подал ему руку, вытащил из воды, сказал:
— Ладно, будь снова здесь, среди поэтов санги. Я люблю тебя по-прежнему, ты тоже люби меня.
И было так. Они любили друг друга по-прежнему — значит, спор их кончился полюбовно.
А Дхарми? Что ж, ему отдали его мешочек с золотом, и он женился.
III. ПОВЕСТЬ О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО НА СВЯЩЕННОЙ ГОРЕ КАЙЛАСЕ
Среди могучих Гималайских гор сверкает ярче чистого золота украшенная священным пеплом[80] гора Кайласа[81]; там обитает тот, кого познать ох как трудно! И поскольку жил там Шива, гора эта стала средоточием всего блага вселенной, обретенного в воздаяние за великий тапас[82], свершенный от века четырьмя ведами[83] и всеми тремя мирами[84]. Возвышается эта гора над вселенной, над всеми ее бесчисленными мирами и луной, как свежий белый цветок, сверкающий на кусте цветочном, что землей зовется.
Окруженный гирляндой бессмертных, склонившихся перед ним в xoлодном небе, увенчанный гирляндой из бесчисленных миллионов драгоценных камней, украшенный гирляндой из золотых плодов священного дерева Кальпака[86], пребывал там Шива в гирлянде собравшихся вокруг него великих муни[87].
На склонах этой горы танцевали небесные танцовщицы; с веселым журчаньем струились там прозрачные ручьи. Там предводитель богов — Пурандара[88] и боги все, наделенные даром любви[89], молитвенно воздев цветы рук своих, прославляли Шиву[90]. А он, владетель храмовой башни[91], — этого первого великого оплота любви, он, повелитель наш, бык Нанди[92], храма[93] господин, высший из богов, властитель великий — он там свой танец танцевал.
В те времена на горе Кайласе пребывали многие украшенные священным пеплом отшельники, со знаком глаза на лбу[94], восьмиликого[95] рабы, обретшие милость отца[96], который вселенную разрушил[97], в чьих руках меч и стебель тростника, чьи волосы разлетаются длинными прядями, чьей милостью сама эта гора держится. Так и стоит она, священная, сияющая, величественно дымящаяся. Вся она принадлежит тому, кто победоносен, бесстрашен, неуязвим, чье величие неизмеримо, кто осенен венцом безмерной чистоты…
Некогда у подножья горы восседал непостижимый в своем величии Упаманья муни. Пылая любовью божественной, стремился он познать Шиву, чья природа непознаваема. И муни этот уже достиг состояния отсутствия начала и конца[98], отсутствия рождения и смерти, ибо служил он несравненно Бхутанатхе[99]. Этот муни сосредоточил чистое свое сознание и мысль лишь на одном, и потому дано ему было вкушать из млечного моря милости отца нашего Шивы.
И вот однажды, когда там восседал он, а вкруг него сидели многие тысячи бхактов, муни и йогов[100], вдруг сверкнул перед ними свет, столь яркий, будто одновременно тысяча солнц взошла. Все святые и отшельники стали меж собою говорить:
— Что это здесь за чудо?
И сказал им Упаманья муни, что созерцанием и мыслью прикован был к стопе великого:
— Грубый раб грядет, и милостью Шивы он станет царем поэтов всей стороны южной.
И, сложив молитвенно руки, оборотился Упаманья в ту сторону, откуда свет великий сверкнул. На теле же его от радостного благоговения испарина проступила. А когда стал он молиться, удивленные брахманы опросили:
— Отец наш, что же это? Ведь ты не поклоняешься ничему и иному — только лотосоподобным стопам Шамбху[101].
Так отвечал им Упаманья:
— Достоин поклоненья нашего Аруран Намби, ибо от сердцем своим Шиву объял.
Когда он это возгласил, брахманы стали просить:
— Услышать мы хотим и узнать про того, кем вызван этот свет великий, и про тапас, что он совершил.
Вот что рассказал им муни:
«У того, в чьих волосах струится Ганг, был некогда слуга, который украшал его плечи гирляндами медовых цветов, а лоб его покрывал священным пеплом. Аллала Сундарар — имя того слуги. И вот однажды случилось слуге этому забрести в один сад; он собирался нарвать там для Первого[102] цветов жасмина. И как раз в то же время туда пришли две прекрасные девушки, две прислужницы луносветоликие. А пришли они для тоге чтобы нарвать цветов, приличествующих благоухающие локонам моей повелительницы[103]. Одна была прелестная Аниндита, другая — благоуханная Камалини. Так звались они. И когда собрали они букет священных цветов[104], то, по милости первого бога среди небожителей, Аллала Сундарар увидел их. А сделано это было для того, чтобы он затем родился на земле[105], в южной стороне, и чтобы там, став поэтом, написал он свою святую книгу[106]. Только увидел он тех девушек, как сердце его потянулось к ним. И они тоже смотрели на него с внезапно вспыхнувшей любовью.
Первым ушел Аллала Сундарар, неся в руках нежные бутоны утренних цветов, столь желанных для Шивы, что мною завладел[107], а в сердце своем неся любовь к двум прекрасным девушкам. Затем, взяв увлажненные утренней росой цветы, ушли и лебедеподобные девушки. Когда слуга вернулся к Шиве, тот сказал, посмотрев на Сундарара:
— Что ж это ты? Ты, мой раб, теперь захотел стать еще и рабом влюбленным этих женщин?.. Ну, если так, ступай отсюда в южный край и, родившись там, наслаждайся вволю любовью с ними, прелестными и нежными.
Аллала Сундарар, печальный, отвечал ему, сложив молитвенно руки:
Пренрасноглазый[108] милостиво согласился. И Сундарар появился на юге в человеческом воплощении. Там он нашел тех двух женщин и, насладившись с ними любовью, потом вновь Шивы достиг».
Так поведал Упамаиья муни о том, что произошло с Сундараром на Кайласе.
IV. ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК СУНДАРАР БЫЛ ОБРАЩЕН В РАБСТВО ВО ВРЕМЯ СВОЕЙ СВАДЬБЫ
История эта[109] произошла в той благословенной стране, где владычествует прекрасноглавый, чья голова украшена луною, Гангом, змеей и цветком кондрей[110]. В той земле это случилось, где лица женщин подобны холодной луне, а глаза их словно красные карпы, стремящиеся к ушным серьгам. Для того чтобы учение Шивы, основанное, на великих ведах, процветало в той стране, милостью Шивы и вследствие совместного тапаса всех жителей в городе Тирунавалуре[111] и родился Сундарар. Он родился у превосходного Садаянара и у его жены Исейньяни, женщины безупречной и целомудренной. Он родился в семье праведных брахманов, которые из поколенья в поколенье рабски служили тому, с кем Парвати всегда рядом, всегда бок о бок. Он рожденье свое вновь на земле обрел, чтобы стихами своими преуменьшить зло и спасти землю[112]. Родители дали ему имя Намби Аруран[113]. На ноги младенца они надели золотые кольца, на шею — ожерелье, изображающее пять видов оружия Вишну[114], а пеленки его они украсили драгоценными камнями. И вот однажды, когда блистающего поясом червонного золота его катали на улице в коляске, увидел мальчика царь той стороны[115] Нарасинга-Мунеяр. И ощутил вдруг великий царь неодолимую любовь к этому ребенку. Он пошел к родителям его и во имя давней их дружбы упросил отдать ему мальчика. Затем он провозгласил его своим сыном и обращался с ним, как с принцем. Воспитывался же принц в согласии с обычаями брахманского своего рода.
Светел был облик этого мальчика, на груди носил он три брахманские нити. И так, изучая древние шастры[116], расцветая в благополучии и совершенстве, достиг он прекрасного брачного возраста.
Тогда Садаянар, отец его, решил в соответствии со знатным своим происхождением женить единственного сына на девушке, равной по красоте богине Лакшми[117]. Он выбрал дочь славного и родовитого брахмана Садангави, происходящего из одного древнего рода в Путтуре[118]. Когда по просьбе Садаянара добродетельные и мудрые знатоки обычаев готры[119] поведали об этом Садангави, тот с превеликой охотой согласился. Лицо его расцвело от счастья, и стал он говорить о том, как следует устроить эту женитьбу. Еще сказал он, что вполне доволен женихом, что ничего лучшего для дочери он и пожелать не может: ведь обычаи и уклад их жизни одинаковы[120], а это всего важнее для благополучия брака.
Услышав от него слова согласья, старцы отправились к родителям того, кто в будущем стал великим поэтом[121]. Ликуя сердцем, старики подробно обсудили свадебное дело, а затем, учтя царский ранг жениха[122], сделали оглашение о дне свадьбы. Тогда вышли на улицы благородные мужчины, а следом женщины, чьи глаза подобны прекрасным карпам. Держа в руках о́лу с оглашением, они отправились к саду, что был некогда разбит в старом городе; деревья конгу[123] росли в том саду. Оттуда навстречу им вышли лотосоликие девушки и почтительным поклоном скромно приветствовали их. И все ликованьем своим увеличивали радость будущего бракосочетания. А хвала, что они возносили, укрепляла благоприятные знаменья, столь необходимые для свадебных трудов.
Затем мужчины поставили высокие столбы для праздничного пандара[124], повесили гирлянды цветов. Вот уже завершены все приготовления, и, согласно обычаю прежних дней, плечи жениха украшают гирляндами цветов, в бутонах которых роятся пчелы, а на руки его надевают браслеты, скрученные из золотой проволоки. Вот звонкие бамбуковые палочки прянули о тугую кожу барабанов — благозвучный гром приветствует жениха! И вот уже исполнены все свадебные обряды, исполнены без малейшего отклонения от предписания великих вед.
Отшумело ночное празднество, захватившее весь старый брахманский город. Взошло солнце. Оно заглянуло во все окна, словно страстно желало увидеть прекрасного жениха, чья грудь была украшена гирляндами медовоароматных цветов.
А жених, всех превзошедший в тонком знании вед, свершив утренние обряды, облачился в свадебные одежды. О, как дрожали на груди его брахманские нити, когда в указанное астрологами время вошел он в комнату для омовений, наполненную венками и гирляндами!
Друзья умастили кожу жениха благовонным маслом и на скамью с золотыми ножками поставили большой сосуд с прозрачно чистой водой, где плавали лепестки цветов. Омыв его холодной водой, они натерли его сандаловой пастой, дабы сверкало красотой тело того, кто прежде был Шиве своей любовью приятен[125]. Закутавшись в красивую шелковую одежду, которую прежде пропитали ароматным дымом ахилового костра[126], он сам платком осушил свои волосы, обстриг кончики ногтей и надел благоухающий венок. Покрыл он свое тело свежей камфарной пастой и благоприятствующей браку сандаловой и мускусной пастой. А три нити сверкали на груди его.
Украсил он себя букетами, венками, ожерельями из цветочных лепестков, нераскрывшимися бутонами. Крупными драгоценными камнями, сверканием своим тьму прогоняющими, он себя украсил. Так он вполне подготовил себя для завершающего обряда. И вот наконец священным пеплом украсив свой лоб, Намби воссел на лошадь, украшенную золотыми колокольчиками, приносящими счастье.
Все-все жители города вышли на улицы, чтобы общим ликованьем почтить величье царского жениха и брахманскую его мудрость. Везде звучала свадебная музыка, повсюду слышались славословья, и женщины нежными голосами желали новобрачным многих лет счастья и громко распевали свадебные гимны. Весь мир восхищался и радовался. Гости на конях, на слонах и в повозках теснились в свадебном шествии, обменивались шутками и приветствиями. Юноши, чьи плечи были увиты гирляндами ароматных цветов, толпы брахманов, поющих стихи из вед, — все смешались. От жары и тесноты волновались упругие женские груди, покрытые пастой из кунгумы[127], — груди, что прекраснее свежих плодов манго и нежнее бутонов лотоса.
И вся эта густая толпа, звенящая ножными браслетами, серьгами и другими драгоценными украшениями, сверкающая всеми красками павлиньих хвостов, была подобна вздымающемуся морю. Пронзительно звучали трубы, развевались опахала из хвостов мускусных быков. Плыли зонтики, колыхались флаги, сотканные из цветочных гирлянд. Так шествие достигло Путтура, что назван был «Путтуром свадебным», после того как Шива там овладел Парвати[128].
Навстречу Намби вышли жены путтурских брахманов. Они несли кувшины с чистой водой, зажженные светильники, горшки с проросшими семенами, свежие цветы и траву дарбха. Рассыпая порошки благовоний и разбрызгивая ароматную сандаловую воду, приблизились они к жениху.
— О! Так он красив, что глаза не устают глядеть на его красоту! — так женщины меж собой шептались. — Велики, видно, девочки этой заслуги[129], да и нам выпало немалое счастье лицезреть эту свадьбу, которой радуется земля.
Они запели сладкозвучные песни и стали кружиться в танце.
Говорили одни:
— Этот принц, будто волной, всколыхнул нас своим взглядом.
— О, какого чудного юношу этот яростный конь к нам несет! — говорили другие..
— Он святое воплощение цветущей юности, — так говорили нежные жены, когда мимо них жених проезжал.
Намби между тем приблизился к свадебному шатру, сошел с коня и вступил в пандар. Гости приветствовали его, дуя в раковины. Звуки эти были подобны глухому ворчанью грома в грозовом небе.
А теперь я расскажу о том, что произошло в пандаре. Рассказом этим был я спасен[130].
Вдруг в пандар явился не знакомый никому брахман. Он был стар и шел медленно, чуть спотыкаясь. Его высокий лоб был покрыт священным пеплом, а седые, в косицы заплетенные волосы колыхались от старческой дрожи головы. Ушная серьга оттягивала дряблую мочку, на груди болтался рубин, через плечо — брахманские нити. Белое одеяние с плеч его слабых опадало. В одной руке держал он зонтик, защищаясь им от солнечного зноя, в другой — бамбуковый посох.
Но был он старчески изысканно красив в ветхом своем дхоти[131] и в белых одеждах, перепоясанных травяной веревкой.
Да разве он — не средоточие красоты, не олицетворение великолепной зрелости? И не воплощена ли в нем прекрасная спокойная старость, к которой пришел он по испытанному пути, указанному святыми ведами?..
Когда незнакомец явился в пандар, там уже начали свершать свадебный обряд согласно предписаниям мудрых вед, прежде изреченных устами Шивы[132]. И вот, встав перед Намби и перед всем собранием, старик сказал:
— Вы все слушайте мое слово!
Собравшиеся брахманы и жених, льву подобный[133], оглядев пришельца, так ему сказали:
— Хорошо! Ваш приход для нас — благо, он — плод тапаса нашего. Что должно быть сказано, скажите!
Тогда незнакомец обратился к жениху:
— Должен ты ныне завершить нашу прежнюю великую тяжбу, а уж потом ты свершишь свой свадебный обряд.
Жених несравненный[134] так отвечал старику:
— Если и вправду есть у тебя ко мне тяжба, то свадьбы я не свершу, пока дело не закончу. Скажи, в чем это дело.
— Слушайте же, о брахманы! — сказал старик. — Этот навалуран[135] — мой раб. Вот и все, что я хотел вам сказать.
Услышав это, люди, что стояли и сидели в шатре, все рассмеялись:
— Думает ли он, этот старик, что говорит!
А жених, житель священного Навалура, поглядел в упор на брахмана и засмеялся:
— Да, разумное слово ты сказал!..
Старый же брахман, облаченный в ветхий дхоти, весь трясясь от старости, продолжал, глядя в лицо смеющемуся жениху:
Поделиться книгой: