Помоги проекту - поделись книгой:
— Эй, кто там! Взять Вадавурана из дому! Эй, палачи! Пытать его до тех пор, пока не скажет, куда девал мои сокровища!
Опального министра, невзирая на высокую его касту, на глазах у всех горожан выволокли из дому и бросили в царский застенок.
— Отвечай, куда дел царские сокровища, что были даны тебе на покупку коней? Скорей, не то начнем пытку!
Он не отвечал.
На следующий день его связанного, с непокрытой головой выставили на палящее солнце. Долгие часы стоял он на каменной площадке весь обожженный, с красными глазами. Не чувствуя боли, полностью потеряв ощущение тела своего, он едва шептал сухими губами:
— Я знаю, ты не забыл обо мне, ты не забыл обо мне, я — твой, а кони придут, я знаю…
Он не переставал беззвучно произносить слова эти, когда с заходом солнца палачи увели его в застенок.
… В лесах и рощах земли тамильской жило тогда великое множество шакалов. По ночам голодный плач их или радостный вой — когда случалось им набрести на какую-нибудь падаль — можно было слышать и близ селений, и у стен больших городов.
А волшебник чудный Шива, что начал свою чудесную игру, когда впервые явился Вадавурану под деревом Курунду, теперь решил продолжить божественную забаву. Новому любимцу он пообещал, что кони придут в Мадуру? Что ж! Играя, развлекаясь, силой волшебства своего он превратил всех шакалов южного края в коней, а шакалов небесных, тех, что в мире богов по лесам рыщут, — в погонщиков. Сам же превратился в торговца лошадьми и впереди огромного табуна поскакал. «На первом коне, что, заржав, из пены волн морских возник…»[65] Вот так в миг единый безмерно возросло число участников божественной игры. Еще мгновенье — и море ржанья, ураган цоканья, вихрь щелканья бичей — все это покатилось по дороге из Перунтурея в Мадуру.
Ночь над Мадурой. Царь Пандий, звеня ножными браслетами, широкими шагами ходит взад-вперед по залам своего дворца. Ох, тяжко играть против того, кто никогда не проигрывает! Пандий сжимает рукоять сабли, шаг его быстрее и быстрее, мысль его все стремительней: «Нет, он виноват, виноват! Он не привел коней, он растратил все золото. И наказание, которому я подверг его, — не произвол, а справедливость…»
Но пред очами Пандия все стоит его любимый министр, его юный друг, его постоянный советчик — обожженный жестокими лучами полуденного солнца. Из-под едва приподнятых красных век он смотрит на царя и взгляд его говорит:
«Все дающий — кто? Все берущий — кто? Ты говоришь, я растратил, я не привел… Сокровища, кони, я, ты сам — все это тонкая пыль, устилающая арену вселенной, по которой танцует он…»
И тут некий шум вторгается в молчание спящего города, в немоту погруженного во тьму дворца. Шум ползет, заполняет окраины, превращается в гул, рев, грохот. Ржанье тысяч коней, цоканье тысяч копыт, щелканье сотен бичей, резкое гуденье труб, бой барабанов, возгласы и крики изумленных горожан, топот бесчисленных ног… Собственного голоса не слышно. Весь город высыпал на улицу.
Запыхавшись, вбегают телохранители:
— Царь! Кони прибыли! Их много, бесконечно много! Они великолепны! Никто не видал таких!
Одно слово царя, и Вадавуран сияющий, радостный покидает застенок. Царь осыпает его подарками, говорит, что отныне вечно, вечно будет верить ему…
И вот царь уже в паланкине. Его плечи украшены гирляндами цветов, испускающих аромат, крепкий и острый.
Скорей на площадь! Там уже все его советники, стража, поэты, конюшие. Река коней заливает широкую площадь. Впереди, в окружении погонщиков, восседая на коне столь прекрасном, что больно смотреть на него, — владелец всех этих неисчислимых табунов. Его тонкий стан опоясан ремнем из кожи змеиной, украшенным крупным жемчугом. За поясом кинжал дамасской стали. С его плеч, сильных и смуглых, свисала золотая цепь с зелеными и синими самоцветами. Ослепительно белый бурнус был одеяньем его. На бедрах — повязка из тончайшего шелка китайского. На голове — тюрбан, в руке — рукоять бича, что змеею у ног его вился. Лицо в сумерках раннего утра свет излучало. Было в этом хозяине каравана нечто такое, что не давало даже на мгновенье глаз от него отвести.
— Откуда он, этот торговец лошадьми? Откуда на земле могла появиться такая красота! — удивлялись горожане. Изумился повелитель Мадуры. Не мигая, не дыша, смотрел на него:
— Красотою такою несравненной может обладать разве только Брахма, Вишну или Шива!
Владелец бессчетных табунов молча, чуть улыбаясь, смотрел на повелителя Мадуры. Возле него столпились погонщики с обнаженными саблями и длинными копьями, наконечники которых ослепительно сверкали. Потом, едва головою кивнувши, божественный купец распорядился начать показ своего волшебного товара — пусть видны будут скакунов порода и стати все. Верные погонщики тотчас бросились к коням, вывели их на середину площади. О, чего только не выделывали там эти тонконогие арабские скакуны! С быстротой мысли носились по кругу, не задевая никого из толпы, танцевали, одновременно меняли ногу, взвивались вверх — и акробату впору оступиться. Весь город замер от восторга. Царь же, все более и более изумляясь, склонил милостиво главу свою, снял с руки тяжелый золотой перстень и надел его небесному наезднику на безымянный палец. Затем сбросил с плеч невиданно богатый плащ, золотою пряжей затканный, и протянул его владельцу коней. Тот одеянье царское на рукоять бича поддел и, смеясь, в сторону отбросил.
Побледнел от гнева Пандий, дерзкие слова уже готовы были сорваться с его уст. Но стоявший рядом Вадавуран, поэт великий. Мягко сказал ему:
— Царь могучий! В той дальней стране, откуда прибыл владыка скакунов чудесных, есть такой обычай: если царь в знак милости подарит кому одеянье, то подарок царский принимают не рукой, а рукоятью бича.
Успокоился царь и, довольный, повелел явиться дворцовым писцам, которые вели счетные книги царских конюшен. Пусть они точно определят цену все приведенных скакунов. Долго рассматривали лошадей эти великие знатоки земли тамильской, сверяясь при этом с подробными перечнями, записанными в книгах. Потом, низко склонясь перед Пандием, так доложили ему:
— На голове у них шерсть имеет два завитка, у ноздрей — четыре, два — на груди, на лбу и у губ — по одному; итого — десять завитков. Ржанье их не похоже ни на вой шакалов, ни на мяуканье кошек, ни на воронье карканье, ни на вопли демонов, ни на хрип обезьяний, ни на лай собачий, ни на хрюканье свиней. По нашему мненью, их ржанье напоминает грохот прибоя, вой урагана или грозный рев быка. Мастью своей кони эти не схожи ни с тигром, ни с кошкой, ни с ослом, ни с дикой собакой, а также ни с шакалами или воронами. Цвета, что их масть составляют, такие: цвет жемчуга, цвет луны, свет сапфира, тычинки лотоса, цвет лилии[66], алый же цвет у них от водяной лилии, а зеленый цвет — от перьев попугая. Быстры они как ветер или даже как вихрь. Морда у них вверх уходит вровень с лобной челкой. Зубы белые как жемчуг. Выпяченные ноздри говорят о тончайшем обонянье. Язык ярко-алый, брови темные, глаза сверкают огнем, но скрытым. Крупом обладают они не мясистым, но сухим и жилистым. Грива одного цвета с мордой. Шея и грудь в очках, как у кобры. Копыта в извивах, как морские раковины. Колени у них не выдаются, спину упругая и изогнутая. Бедра крутые, плотные. Хвост длинный и цветом не отличается от крупа…
Долго еще перечисляли знатоки достоинства коней.
Довольный и гордый таким приобретением, спросил тогда Ариямарттана Пандиян предводителя каравана: всех ли коней он ему оставит, и достаточно ли того, что уже заплачено Вадавураном?
— Кони все — твои, за исключением того, что подо мной. Заплачено достаточно, — отвечал божественный барышник.
Кончился торг, всех коней отвели в стойла. Ликовал Пандий, ибо знал наверняка, что ни один властитель Декана не сможет теперь сравниться с ним в силе. Многократно благодарил он Вадавурана, даже сам проводил его домой. Потом со свитой возвратился во дворец. И никто в праздничном городе не заметил, как исчез великолепный предводитель погонщиков.
Наступила ночь, город заснул. Вадавуран в доме своем безмолвно беседовал с Шивой. Все стихло во дворце. Спал царский конюший. Спали утомленные писцы. Спали конюхи. Спал и недруг-министр, загасив на ночь огонь своей ненависти к Вадавурану. И только царь Ариямарттана Пандиян не спал. Он ходил по своим покоям взад-вперед, звеня ножными браслетами, бряцая саблей. Угар ликованья прошел, какая-то тяжесть сдавила грудь ему. Ох, тяжко играть против божественного партнера в игре, им самим затеянной! Как неравны силы, как правила непостижимы! Песчинка любви перевесит там горы мудрости! Что власть? Что могущество? Что гордость?
Слабое ржанье тысяч коней доносится из запертых конюшен. Неясная тревога закрадывается в сердце царя. Он стоит у большого окна, пристально глядя на созвездие Рака, ярко сияющее в черном небе. «Почему мне так тревожно?» — бьется в сознанье вопрос. И тотчас сам собой приходит ясный, хотя еще в слова не облеченный ответ. Удар нанесен — страшный удар, предвестник полного пораженья в игре! Но откуда удар?!
Тишина, полнейшая тишина! Такая тишина, какой еще не слыхивал никто!
5. О том, как исчезли кони
Царь слышит, как крошечная мушка бьется под потолком, как кровь стучит в его висках. Неуемная дрожь охватывает все его тело, он зябко кутается в плащ. И вопрос приходит, простой и безнадежный: «Откуда невероятная такая тишина, когда здесь, вблизи, тысячи коней бьют копытами в стойлах?»
Царь слушает, слушает, сжимает тонкими пальцами, унизанными кольцами, оконную решетку. И вот уж тревоги нет, сомненья нет — есть ужас и ожидание неизбежного.
И наконец в эту неслыханную тишину стали вползать звуки, сначала слабые и рассеянные, потом все более ясные и настойчивые. И вот они слились в один поток плача, визга и завывания столь громкого, что собственный крик показался бы всякому едва слышным шепотом.
Вмиг пробудился древний город. В растерянности выбегают горожане из домов, толпами заполняя улицы. Пандий замер у окна. В опочивальню вбегают телохранители; задыхаясь и перебивая друг друга, докладывают о том, что он уже знает сам:
— Ужасное несчастье! Все купленные кони внезапно куда-то исчезли, а вместо ни в конюшнях — стаи голодных шакалов. Их несметное множество! Они скулят, рычат, рыдают, прыгают, катаются по земле. Конюхи разбежались, и шакалы пожрали всех боевых царских коней и молодых, еще не объезженных жеребят. Потом они прогрызли двери и стены, вырвались из конюшен и теперь лавиной мчатся по улицам прочь от столицы.
Царь слушает, молчит. Не закончился ли кон, а может, вся игра? Доволен ли уже луноволосый забавник?
В ужасе бросились горожане по домам, поспешно запирая за собой двери. Невольно каждый думал: «Что за напасть? Или мы в чем-то провинились перед волшебником великим? Или, может, повелитель наш совершил какую-то тяжкую несправедливость, нами правя?»
Шум постепенно стихал. Последние шакалы убегали из Мадуры, исчезая в лесах и рощах.
Царь словно очнулся; рука сжалась на рукояти сабли, глаза вспыхнули бешеной злобой.
— Доставить сюда немедля этого гнусного пособника коварному колдовству.
Низко поклонились стражи и с приказом царским явились к Вадавурану. Министр, вновь в опале оказавшийся, спокойно их выслушал. Даже посмеялся, вспомнив, как ловко волшебник небесный обратил гнусных шакалов в скакунов арабских. Украсил Вадавуран свой высокий лоб полосками священного пепла, обрызгал тело сандаловой водой, надел на плечи гирлянды утренних цветов, которыми в храмах подножье Шивы украшают, и затем, кивнув слугам царским: «Я готов!», отправился вслед за ними во дворец. И на минуту не покидал он в мыслях своих великого волшебника, которому вместе с царскими сокровищами отдал свое сердце.
Взглянул царь на министра,
Глаза царя горели обидой и яростью:
— Этот человек наши царские сокровища роздал грязным попрошайкам, которыми кишат все храмы, а сюда привел шакалов стаю, проклятым волшебством обращенных в коней арабских. Преступник, растратчик, обманщик! Но не в нашем обычае казнить смертной казнью детей, стариков, женщин и брахманов, даже если они совершили тяжкое государственное преступленье. Убрать его! Прочь с моих глаз! Привязать его к дереву на самом солнцепеке на берегу реки! Пусть от жара пылает его тело и не сможет он освежить его в прохладной воде, что будет у самых ног его плескаться! Пусть, умирая от жестокой жажды, не сможет он напиться чистой, прозрачной влаги, брызги которой порою будут долетать до него!
Грубо схватили палачи Вадавурана и потащили к берегу Вайгай. Там, стоя под полуденными лучами, он шептал: «О великий волшебник, что шакалов обратил в коней! О Черногорлый, выпивший смертельный яд![67] Верю, меня ты не оставишь!»
А жители столицы, наблюдая мученья опального министра, очень испугались: как бы несправедливость эта не обернулась для них новым бедствием каким…
6. О том, как носили песок на плотину
Увидал волшебник великий Шива пытку, которой Пандий подверг Вадавурана:
— А я-то уж собрался игру кончать. Прискучила мне бездарность партнеров. Сколько ни играй с ними конов — всякий раз играют будто впервые. Ну, а этот царь мадурский — не великий он человек! Проиграл, а проигрыш с другого выжать хочет! Что ж, поиграем с ним еще немного.
И повелел Шива небесному Гангу низвергнуться в реку Вайгай, что Мадуру омывает. Мгновенно переполнясь, бурля, клокоча, понеслась Вайгай, капризничая и своевольничая как девушка красивая, неистовствуя как бешеная слониха. Обрушилась на дамбы и набережные, затопила рисовые поля и милые сады окраин, стала подмывать дома предместья и к стенам старого города, к храма его и башням, пенясь, подкатила. Растерялся царь, бросился в храм Шивы, нанес охапки цветов ароматных, возжег куренья. Потом призвал своих советников и министров и так сказал им:
— За что все это? Разве я в чем провинился перед Шивой, или несправедливость совершил, или, царством правя, суд творил неправый? Нет, ничего дурного за собою не припомню я! Или, может быть, в одном из прошлых рождений погрешил я против Шивы? Отвечайте, что вы думаете об этом?
Низко склонившись, отвечали ему приближенные:
— Избавь от мук Вадавурана, освободи из темницы этого друга Шивы. Иначе река безжалостно весь город смоет.
Смягчился тогда Пандий и сделал, как они сказали. И любимый поэт Шивы простил его и стал волшебника великого просить, чтобы он ослабил поток, пощадил город.
Царь же, успокоившись немного, послал по городу глашатаев с приказом: «Чтобы все жители до единого, от мала до велика, явились к берегу бушующей реки с плетеными корзинами. Каждому будет отведен участок, куда следует нанести песка и щебня. Так новой дамбой будет укреплен берег и спасена столица!»
Толпами повалили горожане к реке, волоча на спине тяжелые корзины. А царские писцы участки уже размечали, чтоб ровно поделить для всех работу.
В то время жила в Мадуре одна старуха. В жалкой хижине жила она и добывала себе скудное пропитание тем, что пекла пресные лепешки и сбывала их на улице прохожим. Не было у нее ни детей, ни внуков, одна привязанность была к тому, кто тягался со знатоками поэзии в Мадуре[68] и волшебством своим, играя, превращал коней в шакалов.
Когда же повсюду стали рыскать царские надсмотрщики, зорко следя, чтоб никто не остался дома, старуха не знала, что ей делать. Побежала она в храм Шивы, пала ниц перед изваянием, слезами оросила божественные стопы:
— О Змееносец[69], о супруг женщины черной, которая с тобою вечно и тебя не оскверняет[70]! Скажи, что делать мне, несчастной? Если я не пойду таскать корзины с песком, надсмотрщики по приказу царя изобьют меня палками, а если я пойду таскать корзины с песком, кто вместо меня будет печь лепешки? Я и так едва перебиваюсь со дня на день. Умоляю тебя, помоги! Есть у меня одно несчастье — бедность! И счастье одно — любовь к тебе! Но лепешки-то кто вместо меня испечет? О, Шива, воплощенье небесной милости, помоги мне совершить на берегу реки мою работу!
— Ну что ж, — сказал игрок небесный, весело улыбаясь. — Видно, сегодня мне придется поработать вместо тебя.
И в тот же миг появился в храме работник, с изможденным лицом, в разорванной грязной одежде. Большая корзина за спиной, на плече — лопата. Плача от радости, сказала старуха:
— Ну, парень, ступай, поработай для меня, да как следует.
— Хорошо, — божественный землекоп отвечал, — но прежде заплати мне вперед за день.
— А вот поешь моих лепешек, вкусней еще не выпекал никто на свете, а вечером, когда товар продам, получишь деньгами, сколько должно.
— Я очень голоден, давай скорее.
Дала ему старуха горсть хрустящих лепешек, еще теплых, завернутых в грязную тряпку. Вмиг съел их работник чудесный.
— Ну, — говорит, — пошел я теперь к реке работать. Только очень прошу тебя, мать, дай-ка мне еще немного этих лепешек. Вкусны они, право.
Дала она ему еще немного, и отправились они к реке. Пришли. Повсюду люди носят песок и горою насыпают его вдоль берега. Сказал тогда новый работник:
— Ох, мать, нет счета добродетелям твоим: и меня ты любишь беззаветно, и лепешки славно у тебя выходят. Что ж, показывай, где твой участок.
И пошел работать, и как работать! Во все стороны песок летел фонтаном. Раз копнет — корзина уж полна, раз шагнет — и уж он на берегу и корзину высыпал. Поработает, пот с лица утрет, вынет лепешку из тряпицы, похрустит немного, прищелкнет языком, а то еще подмигнет старухе хитро — и снова за работу. Уж выросла возле него высокая насыпь, а он все бегает с корзиной взад-вперед, черный от пыли, и все приговаривает:
— Угодила ты мне старуха угощеньем! Лепешки твои не хуже мяса, которое некогда охотники лакомке великому в дар поднесли[71].
А глаза его так весело и озорно сверкают! И вдруг кверху он подпрыгнул и давай плясать по берегу реки, размахивая корзиной и лопатой. Старая торговка, чуть жива от страха, думала: «Что делать! Явится сейчас злой надсмотрщик, и такое тогда начнется!..»
Видя, как испугалась добрая старуха, сжалился божественный поденщик, снова стал прилежно носить песок на дамбу. Носил, носил, потом поглядел на старуху и говорит:
— Полно тебе, старая, здесь стоять да волноваться. Поди-ка лучше домой. Ничего не бойся: работу я скоро закончу.
Поплелась в город старуха, а носильщик несравненный, утомившись, как был, грязный и потный, растянулся под деревом, сладко зевнул, потянулся и заснул так крепко, что гром Индры[72] его не разбудил бы.
Тем временем Вадавуран отправился вдвоем с главным надсмотрщиком на берег бурной Вайгай посмотреть, как продвигается строительство дамбы, не отлынивает ли кто от работы. Приходят. Видят, собралась толпа. О чем-то спорят, толкуют. И никто не работает.
— В чем дело? — грозно спрашивает главный надсмотрщик. — Вместо того чтоб поскорей завершить работу, вы здесь праздно болтаете.
Тогда вышел из толпы один горожанин и сказал:
— Чудные здесь дела творятся. Одна старуха, что на улице лепешками торгует, наняла вместо себя работника. Человека этого никто доселе здесь не видел. Неимоверно быстро сделал он работу, но вел себя так, словно ничего вокруг не видел и не слышал. То носит песок, то вдруг прыгать начнет, то пустится в пляс с таким неистовством, что ног его не видно, то захохочет безумно. И при этом все время хрустящие лепешки жует. А теперь вот, в самый разгар работы, вздумал завалиться спать. Не верится нам, что это обыкновенный землекоп!
Главный надсмотрщик, удивленный и рассерженный, посылает слугу разбудить нерадивого работника.
— Пусть явится ко мне!
Прибежал к дереву слуга, грубым окриком разбудил лентяя божественного и велел ему немедленно идти на берег. Новый поденщик, еще не проспавшись, ничего не понимая, зевал и протирал свои несравненные глаза, когда посланный схватил его за руку и, осыпая руганью, потащил к берегу. Гневно посмотрел на лежебоку чудесного надсмотрщик и ударил его по плечу бамбуковой палкой. Но едва коснулась палка тела поденщика, как исчез он, точно его не было вовсе. И в тот же миг увесистый удар невидимой палки обрушился на надсмотрщика, стоявшего с палкой в руке. С грохотом ужасным вся земля содрогнулась, с глухим гулом всплеснулось море и громадной волною окатило побережье. И от того удара зашатались башни мадурских дворцов и храмов. Вздрогнул в ужасе великий Пандий, едва не свалился с ног — и по нему пришелся удар. И жена его, и придворные, и воины, и телохранители, и жители славно Мадуры — все еле на ногах удержались.
Отчаяние овладело царем, понял он свое бессилье: «К чему копить сокровища, когда в единый миг они будут в руках великого волшебника? К чему хитрить с соседними царями, когда есть некто, всех заранее перехитривший? К чему набирать могучее войско, объезжать коней, бдительно охранять страну от врагов, когда от одной его улыбки бессильно падает рука, занесшая меч? К чему строить плотины и дамбы, если он в миг сметет их единой каплей из небесного Ганга, что с головы его стремится? А одна только горсть песка, брошенная его рукой, остановит бушующую реку!..»
Склонился царь перед Вадавураном и, воздав хвалу великому министру-аскету, предложил ему любые почести и награды. Печально и ласково улыбнулся ему Вадавуран и попросил лишь одного:
— Отпусти меня, царь, я уйду прочь отсюда. Не быть мне более ни министром, ни брахманом. Слугою мне не быть и господином не быть мне. Ни учителем, ни учеником не быть мне. Я пойду отсюда не далеко и не близко. Всюду, где волшебник великий обитает, — там буду я. И где бы ни пришлось мне остановиться, везде стану славить его чудесными стихами. Ибо тот, кто шакалов в коней превратил, вызвал во мне дар поэта. Ибо тот, кто в грязной одежде на берегу реки с лопатой и корзиной плясал, уста мне отверз, и теперь сыплются из моих уст рубины прекрасных слов!
Отпустил царь Ариямарттана Пандиян своего любимца, ради жизни бродячего аскета, от власти и почета отказавшегося. И тогда раздался сверху голос Шивы:
— Что ж, Пандий, кончилась наша забава. Кончена чудесная игра, где ставишь все, а выиграть можешь только любовь ко мне. Знай же, деньги и сокровища твои принял я в подарок от твоего слуги лишь потому, что нажиты тобой они были путем справедливым. И едва ли нашел бы ты им лучшее примененье. А реку я усмирил, и твои люди к очагам своим вернулись. А кони — о конях не печалься: не сейчас, так потом ты их достанешь где-нибудь. Я не сержусь на тебя, будь счастлив, о царь страны южной!
На этом заканчивается повесть о царе Пандии, о Вадавуране — министре, поэте и отшельнике, о волшебнике великом Шиве, о шакалах, превращенных в коней, о бедной старухе, что такие вкусные пекла лепешки, и о том, как на берег реки Вайгай таскали песок, чтоб спасти город от наводненья.
II. ПОВЕСТЬ О БЕДНОМ БРАХМАНЕ ДХАРМИ И О СПОРЕ ПО ПОВОВОДУ ЗАПАХА ЖЕНСКИХ ВОЛОС
В стародавние времена правил в Мадуре царь Суда́мани Па́ндиян. Очень сильно любил царь Шиву, которого в тех местах называли Сомасундаран, что значит «луною увенчанный». Специально для услаждения Шивы Сомасундарана повелел царь разбить близ города великолепный сад и засадил его алыми цветами чампака[73]. Каждый день он сам отправлялся в тот сад, собирал цветы чампака и украшал ими статую бога. И оттого стали в народе звать царя — Чампака Пандиян, а бога — Чампака Сундаран, что значит «цветами чампака увенчанный».
Однажды, гуляя по своему саду и, как обычно, собирая цветы, царь почувствовал вдруг какой-то особый, дотоле неизвестный ему аромат. Жадно вдыхая его, побежал владыка между кустами, желая скорее обнаружить источник этой услады новой, как вдруг увидел свою юную жену. Чудесный запах исходил от ее волос.
Царь очень удивился, но промолчал. И пошел бродить по саду, вопрошая себя: «Возможно ли, чтобы столь божественный аромат был присущ женским волосам, или же он происходит от благовоний, которыми женщины умащают голову?»
Покоя лишился царь, но, не будучи сам в состоянии ответить на этот вопрос и не желая обращаться с ним к женщинам, придумал другой выход. Перед дворцом повесил он мешочек с тысячью золотых монет и приказал объявить по городу, что это богатство достанется тому ученому или поэту, который сочинит стихотворение, где прямо или намеком будет разрешен такой вопрос: «Какова природа приятного запаха волос женщины».
В то самое время жил в Мадуре бедный брахман-шиваит по имени Дхарми. Ничего не было у него, кроме любви и преданности Сомасундарану. Часто он целые дни проводил голодный у статуи Шивы, украшая ее гирляндами цветов, и всем сердцем своим к стопам великого владыки устремлялся. Жил он один. Где уж думать о женитьбе, когда сам от недоедания еле на ногах стоишь! Прослышав про объявленный царем конкурс,
Дхарми только грустно усмехнулся. Как всякий мадурский брахман, он, конечно, умел читать, писать и даже помнил много древних стихов. Но писать стихи, да еще соревноваться с прославленными поэтами и знаменитыми учеными санги[74], — об этом он и мечтать не дерзал. Но когда он, по своему обыкновению, пришел в храм поклониться лотосоподобным стопам Сомасундарана, перед статуей лежал пальмовый лист. На нем божественным почерком были начертаны пять строк — владыка посылал их любящему его: пусть бедный брахман этим маленьким стихотворением победит гордых и образованных членов санги и приобретет славу и богатство.
Вот это стихотворение:
Поделиться книгой: