Помоги проекту - поделись книгой:
— Сама не понимаю, но твое золото все уже разошлось; то одно надо купить, то другое, опять в доме ни монетки.
Стал думать Сундарар, где бы достать еще золота. И вот однажды, когда он был на южном берегу реки Каверн, то пропел новую песнь во славу Шивы, а после стал просить у него золота. Только произнес поэт последние слова своей просьбы, как щедрый Шива низвергнул к его ногам целую груду золота. Возликовал Сундарар, однако тут же сообразил: даже небольшую часть этого богатства ему не под силу самому отнести в Арур. И стал он просить Шиву, чтобы тот перенес это золото к нему домой.
— Хорошо, — ответил Шива, — отправляйся домой и ты найдешь это золото на дне храмового пруда.
Пустился Сундарар в путь, но перед уходом отломил маленький кусочек золота от одного слитка. Возвратился Сундарар домой и говорит жене:
— Золота теперь у нас сколько хочешь.
А Паравай даже рассмеялась.
— Где же, — говорит, — твое золото?
— На дне храмового пруда-.
— Пойдем скорее туда.
Пришли они к берегу пруда. Сундарар вошел в воду стал шарить по дну, но золота не было. В другом месте поискал, а жена на берегу все смеется. Но ни на секунду не усомнился поэт в том, что золото найдется. А когда весь пруд обошел он, все время при этом произнося стихи во славу Шивы, вдруг вскрикнула Паравай: прямо возле нее лежала груда золотых слитков. Подбежал поэт, стал смотреть, все ли золото на месте, и видит, тот слиток, от которого он прежде отломил только кусочек, теперь заметно уменьшился: едва половина осталась. Очень огорчился божий любимец:
— Что же это, возлюбленный мой владыка! Ведь я отломил только крошечный кусочек от этого слитка, а здесь и половины не осталось! Сделай скорей, чтобы он стал как прежде.
Только оказал, как слиток стал вновь целым, даже без того маленького изъяна.
Богатым отныне сделался дом Паравай, а Сундарар опять пустился в свои странствия.
А вот что произошло потом. Жил в городке Ньяиру один брахман-адишайва по имени Ньяирукилавар. И была у этого брахмана дочь, которую звали Шанкили. Была она необыкновенно красивой девушкой, а также скромной, умной и набожной. Чем ближе подходила она к своему брачному возрасту, тем озабоченней становился ее отец. Раз говорит он жене:
— Я думаю, что на земле не найдется девушки столь прекрасной, как наша Шанкили. А где взять мужа ей под пару?
Жена отвечала ему, что над этим следует подумать, но, по ее мнению, поблизости найдется немало вполне достойных юношей из старых брахманских семей. Девушка, которая слышала весь этот разговор, вдруг упала в обморок. Она уже чувствовала, знала уже, что только тому сможет стать женой, кого сам Шива отличит и приблизит. А тут родители хотят выдать ее за какого-то простого брахманского парня!.. Очень испугались отец с матерью, привели ее в чувство, стали успокаивать, утешать, а она им говорит:
— Не выйду я ни за кого. Отпустите лучше меня в святой город Отри, там стану я в храме служить повелителю моему Парамашиве.
Родители ничего ей не ответили, а сами начали исподволь подыскивать ей жениха. И вот прибыли посланцы из соседнего селения и стали просить дочь Ньяирукилавара в жены для одного красивого и богатого брахманского юноши. Отец было согласился, но с дочерью тут такое сделалось, что он заколебался. А пока медлил ответом, двое из посланных тут же и умерли. Понял тогда отец, что не следует ему отдавать дочь замуж. А двое оставшиеся посланцев в ужасе вернулись в дом пославшего их и видят: тот тоже лежит мертвый. Ньяипукилавар же, ни минуты более не колеблясь, отправил дочь в Отри, чтобы она целиком посвятила себя великому владыке. Прожила Шанкили немного времени в замечательном этом храме, когда вдруг явился туда Сундарар. Подошел он к ограде храма и запел. Потом пошел внутрь, в чудесную Залу цветов. Там-то и увидела его Шанкили. Затрепетала вся от страсти и смущения, скрылась скорей за занавесью. Но затем, повинуясь пробудившемуся в ней чувству, вдруг быстро выбежала к поэту и надела ему на шею гирлянду алых утренних цветов. А поэт, хотя видел ее лишь мгновенье, весь пронизан был желаньем обладать молодой прислужницей Шивы. Вышел он из храма и сразу же обратился к единственному своему хозяину:
— О Шива, скорее отдай мне эту девушку! Ни ходить без нее не могу я, ни спать, ни есть, ни воспевать тебя. Я погибну, если ты сейчас же не отдашь ее мне!
И вновь повернулся Шива лицом к своему баловню, ласково поглядел на него и молвил:
— Я знаю, Сундарар, что старая страсть твоя не могла быть утолена только той женщиной по имени Параван, ибо в прошлом рожденье был ты влюблен еще и в другую женщину, которая звалась тогда Аниндитта, а ныне носит имя Шанкили. Но подожди немного, нам надо все сделать так, как она сама пожелает.
А в это время Шанкили без сна металась на своем ложе, истомленная желанием поскорёе соединиться с Сундараром. Только забылась она в легкой дреме, явился ей Шива.
— Ты хочешь стать женой раба моего?
— Хочу! Только пусть поклянется, что никогда ни на день не оставит меня. И пусть даст эту клятву не в храме, а в роще под цветущим лимонным деревом.
Улыбнулся Шива и отправился к любимцу своему, чтобы передать условие невесты. Задрожал Сундарар, когда услышал, что хочет от него его будущая жена. Понял он, что страшное может случиться, но потом, взглянув на сияющий лик бесподобного, вновь ощутил сильнейшую страсть и решился.
На следующее же утро поэт произнес клятву под лимонным деревом и после свершения надлежащих брахманских обрядов стал мужем Шанкили.
Но когда настала весна, вдруг снова потянуло поэта в странствия. Шелест нежный листьев напомнил ему о рощах родного Арура, запах весенних цветов пробудил память о чудесных ласках Паравай. Однако помнил он о своей клятве. Мучался он и томился много дней, а потом взял котомку и… Не увидела его больше Шанкили ни в тот день, ни на следующий. Ликуя, уходил поэт прочь от Ньяиру. Но только ступили его ноги на дорогу, что вела в Арур, как все его тело пронзила вдруг страшная боль и он лишился зрения.
— О Шива! — взмолился Аруран. — Я все понял! Я верил тебе и верю теперь: что бы ни сделал я, какую бы клятву ни нарушил — ты со мной! Но если ты не дал мне умереть, то зачем глаза мои света лишаешь?! Молю тебя, верни мне хоть один глаз, а боль я как-нибудь сам преодолею!
Улыбнулся отец, вернул рабу своему один глаз.
Вновь направился Сундарар к Аруру, весь сотрясаясь от боли. Шел он через славную страну Тондай, мимо великой святыни Авадутурай, по дорогам могучего царства Чола. Едва добравшись до родного города, не заходя даже к родичам, кинулся он в храм прекрасноколонный, пал ниц перед изображением владыки, воскликнул:
— Не могу я больше, о великий! Слаб я, нет у меня мощи, чтобы все это вынести! Верни мне другой глаз, избавь меня от этой ужасной боли!-
И это исполнил вечно улыбающийся повелитель южной страны. Вновь ощутил поэт и молодость, и силу дара своего, и сразу же нахлынула на него страсть к Паравай.
А Паравай уже знала, что во время своего последнего паломничества Сундарар женился на равной ему по касте Шанкили. Терзаясь ревностью, затворилась она в своем доме и никого не желала видеть. Не знала она, что пришла весна, что супруг ее вновь вернулся в Арур. Сундарар же, здоровый, жаждущий любви, созвал в храм, где он пока оставался, своих друзей и попросил сходить к Паравай и уговорить ее принять своего друга. Пошли они, но вернулись ни с чем: разъяренная женщина их и на порог не пустила. Да еще сказала, что если они не оставят ее в покое, то она лишит сёбя жизни.
Зашло солнце. Утомленный долгой дорогой поэт прилег в храмовом зале, но неутоленная любовь никак не давала ему заснуть. Тогда встал он с ложа и сказал:
— Что ж это, Шива?! Ведь ты сам дал мне эту женщину в жены, а она теперь из-за глупой ревности даже послов моих выслушать не хочет! Уговори ее принять меня этой же ночью!
Слегка пожал плечами Хозяин и пошел.
Настала ночь. Вдруг услышала Паравай стук в свою дверь. Испугалась она: «Кто б это мог к одинокой женщине прийти в столь поздний час?» Открыла. Входит незнакомый ей адишайва.
— Что вам надобно от меня? — спросила Паравай.
— Тебе, я думаю, следует принять твоего супруга, великого Намби из Арура.
Так прекрасен был облик незнакомца, что не могла женщина выгнать его. Но сказала:
— Как же вы, при столь высокой касте вашей, можете мне говорить такие низкие, недостойные мужчины слова? Намби больше не супруг мне!
Улыбнулся обращающий в рабство. Ничего не сказал. Ушел. Вновь с улыбкой явился в храм к Сундарару.
— О прекрасноглазый! — вскричал поэт. — Ты улыбаешься, значит — все в порядке, и я могу сейчас же идти к ней?!
— Нет, мой Намби, — отвечал Шива. — Ослепленная ревностью, она не послушала меня. Ничего я не смог сделать.
— Шива! — взмолился Аруран — Я погибну без этой женщины. Кто же еще утолит любовь мою? Умоляю тебя, попробуй сходить к ней еще раз. Кто сможет устоять перед тобой?
— Ладно, попробую, — отвечал божественный гонец.
И снова пошел он к Паравай. Но пошел со свитой небожителей и духов, на этот раз в своем божественном обличии.
И вот снова услышала Паравай шум за дверью. Открывает — тот адишайва, но в ином обличье! Пала она к его ногам, заплакала и засмеялась.
— О великий! Я тебя узнала. Я смирила ревность. Пускай приходит Намби!
И пришел тогда к ней Намби. А с небес ливнем пролились на землю чудесные цветы. И возликовали все боги и люди все.
Вот что случилось с Намби из Арура, с поэтом Сундараром, с тем любимцем Шивы, который в прежнем своем воплощении был влюблен в двух прислужниц, а в этом — стал их мужем. Вот что было с рабом великого, пока он вновь вечной обители Шивы не достиг.
А достиг он ее еще молодым, на тридцать первом году жизни. К этому сроку сумел он уже полностью исчерпать свою страсть и привязанность к земному существованию.
V. ПОВЕСТЬ ОБ ОТШЕЛЬНИЦЕ КАРАЙККАЛ
Этой женщине-
приведению — раб я!
В стране Чола, на изрезанном бухтами берегу моря, среди густых прибрежных рощ, стоял некогда прекрасный, богатый, изобилующий кораблями портовый город, называемый Карайккал[152]. Придерживающиеся пути дхармы, беспорочные и преисполненные достоинств купцы, жившие в Карайккале, вели обширную торговлю с заморскими странами. Кастовым старейшиной у этих купцов был в то время Дханадатта, известный не только своим богатством, но честностью и праведным образом жизни. И за содеянный им тапас родилась у его жены дочь, прекрасная, как Лакшми, которую называли Пунидавади, что значит «чистейшая». Она росла необычной девочкой. Первым словом, которое она научилась говорить, было не «мама» или «папа», а «Шива». И она произносила это слово непрерывно без устали, даже бегая наперегонки, прыгая или играя со своими подругами. И с раннего детства она ни к родителям, ник подругам не тянулась так, как тянулась к проходящим иногда мимо их дома странствующим шиваитским аскетам. С необычайной силой влекло ее к обожженным солнцем рабам Шивы, одеждой которой служила лишь набедренная повязка и глаза которых постоянно горели любовью к танцующему богу. Пунидавади была очень милой и красивой девочкой. Ее родители дали ей образование, скорее приличествующее дочери брахмана, чем девочке из купеческого сословия. Так она дожила до того возраста, когда ее тонкий стан и упругая грудь стали вызывать восхищение и зависть подруг и когда девочке уже не пристало выходить из дому одной.
А неподалеку на морском побережье был другой портовый город под названием Негапаттинам[153]. И жил там один богатый купец по имени Нитипати. Услышав о том, какая красивая и умная девушка живет в Карайккале, он стал просить ее родителей отдать ее в жены сыну его Парамадатте. Дханадатта согласился. В Карайккале они справили свадьбу, и молодые остались там жить. Дханадатта не хотел отпускать свою дочь в другой город и построил молодым новый красивый дом неподалеку от своего.
Пунидавади и Парамадатта жили безбедно и счастливо. Торговые дела мужа шли блестяще. Он превзошел в богатстве своего отца и вскоре стал одним из самых знатных купцов страны Чола. Пунидавади, и будучи замужем, всем своим существом продолжала стремиться к Шиве; ее любовь к нему становилась все более страстной и пылкой. Она щедро одаривала шиваитских аскетов, давала им пищу, одежду, деньги — все, в чем они нуждались. Но вместе с тем она была и прекрасной подругой своему мужу, нежно его любила и образцово вела домашнее хозяйство.
Однажды, когда Парамадатта сидел в порту у себя в складе, принесли ему два великолепных спелых плода манго. Парамадатта отправил эти плоды жене, рассчитывая съесть их позднее за обедом. Как только Пунидавади приняла эти плоды, в дом вошел старый странствующий шиваитский отшельник и стал просить чего-нибудь поесть. Пунидавади была просто счастлива казать гостеприимство такому человеку. Сначала она принесла ему холодной воды, чтобы тот омыл свои запыленные усталые ноги, а потом, так как обед не был еще готов, дала ему вареного риса и один из посланных плодов манго. Отшельник, очень довольный приемом, почтительно поблагодарил хозяйку и пошел своей дорогой. В полдень пришел муж, умылся и сел за обед. После кушаний Пунидавади дала ему плод манго. Он съел его с наслаждением и тотчас спросил другой. Пунидавади смутилась: «Что делать?» — и на мгновение выбежала из комнаты, как бы для того чтобы отыскать плод. И тогда она впервые обратилась к тому, «кто приходит на помощь тем, что забывают о себе, вечно помня о нем». И только она обратилась к нему, как на ее ладони оказался недостающий плод. Попробовав манго, муж замер пораженный. Плод был так необычайно, так божественно вкусен, что он сразу понял: это какой-то другой, особый плод, а вовсе не из тех, которые он послал утром жене. Он посмотрел на Пунидавади и строго спросил: «Откуда у тебя этот плод?» Мгновение она колебалась, не решаясь раскрыть ему тайну, но, вспомнив о священном долге жены ничего не скрывать от мужа, рассказала все, как было. Однако хозяин дома не совсем поверил словам жены и сказал:
— Если так, то принеси мне еще один плод.
И снова обратилась она к Шиве:
— О змееносец! Еще один плод для любящей тебя!
Она положила плод перед мужем, но только тот прикоснулся к нему, как чудесный плод исчез. Задрожал Парамадатта, почувствовал тогда он, что живет не с обычной женщиной, а со святой. И решил он покинуть ее, как только выйдет случай. Затем он построил большой корабль, нагрузил его всякими товарами и, спросив благоволения у бога морских вод, отправился торговать за море. Вернулся он еще богаче, чем был, переехал в страну Пандия и обосновался там в одном из приморских городов. Дела его там шли превосходно, вскоре он женился на дочери одного купца и, когда у них родилась дочь, назвал ее Пунидавади (по имени своей первой жены, которую он стал почитать как богиню-покровительницу своего домашнего очага).
Когда родичи Пунидавади узнали о том, что Парамадатта переехал в страну Пандия и завел там новую семью, они решили отправиться к нему за объяснением и взяли с собой Пунидавади. Путешествие продолжалось несколько дней, Пунидавади несли в паланкине. Остановившись на окраине города, в котором жил Парамадатта, они послали сказать ему о своем приходе. Он немедленно направился к ним навстречу вместе со своей женой и дочерью и, увидев свою первую жену, пал ниц перед ней и приветствовал ее как святую. Ее родичи были удивлены, но он рассказал им подробно, что произошло с Пунидавади, и сказал, что и они должны почитать ее как божество. Пунидавади же, увидев мужа счастливым с другой женой, стала молить Шиву, чтобы он лишил ее тяготившей ее плоти:
— О господин мой! Ведь только для мужа сохраняла я свое тело и лелеяла свою красоту! На что мне теперь моя плоть?! Ведь мужу она больше не нужна, а для меня она стала тяжкой обузой. Освободи меня от этого тела и дай мне, молю тебя, тело тех демонов, которые пребывают у стоп твоих!
Высочайший исполнил ее просьбу. Она отбросила всю плоть свою и осталась скелетом, обтянутым кожей. И сразу же с небес на землю пролился дождь чудеснейших цветов, наполнивших весь мир своим дивным благоуханием. Торжественно зазвучали небесные барабаны, а демоны и аскеты, что были в свите Шивы, заплясали от великой радости. Ее родичи отправились в обратный путь, почтительно с нею простившись, а она, бесконечно счастливая тем, что Шива снизошел к ней и что отныне она всегда будет в свите его, господина прекрасной Умы, стала петь гимны, прославляющие его алопламенеющие стопы. Так родилась ее первая поэма «Священные стихи андади о Чудесном». А потом она спела еще одну поэму, которая стала называться «Двойная нить драгоценных камней».
После этого она пустилась в путь к снежным вершинам горы Кайласы, того места, где Разрушитель тех градов обитает. И всю дорогу шла она вниз головой. Видя ее иссушенную, похожую на привидение, идущую на голове, люди бежали прочь в изумлении и страхе.
— Ах, что мне до того, что люди не знают, кто я такая, если господин всей вселенной знает меня! — говорила она.
И так на голове она взошла на высочайшую гору. Увидя ее, изумилась Дочь гор[154] и стала спрашивать у супруга своего:
— Кто это подымается к нам на гору?
— Та, что пришла к нам, обожая нас, получила то, чего желала, — отвечал ей Шива. — О Ума! Она получила свое новое тело-скелет, как у привидения.
И, обратившись к пришедшей Пунидавади, он произнес:
— Иди сюда, аммай!
А она отвечала ему, пав к его ногам:
— О отец мой! Я здесь!
— Чего же ты хочешь от меня, мать? — спросил ее тот, кто в ушах своих носит белые раковины.
— И вот что отвечала ему Пунидавади, которая отныне стала зваться Карайккаламмай:
— Я хочу никогда более вновь не рождаться. А если мне придется родиться, то, в каком бы воплощении я ни родилась, пусть никогда не изгладится во мне память о тебе! Я хочу, чтобы та оказал мне милость, полюбив меня. И еще я хочу, о воплощение добра, быть под твоими ногами и в восторге воспевать тебя в то время, как ты танцуешь свой танец.
И тогда Шива промолвил:
— Ступай в Алангаду[155], что находится на окраине Паланама, этого древнего священного города юга. Там увидишь ты великий танец, который танцуем мы, там, возрадовавшись, ты вновь воспоешь нас.
И Карайккаламмай покинула того, кого почитали веды. Она шла к юга, как и прежде, на голове, пугая своим видом встречных. Достигнув Алангаду сподобившись лицезреть танец Того, кто не имеет начала, плененная его красотой, она спела свою третью поэму, которая стала называться «Старая поэма Алангаду». И вот как начиналась эта поэма:
VI. ИСТОРИЯ КОВАЛАНА И КАННАХИ
В прекрасной страну Чола[156] в том месте, где в бухту Сангамухам впадает река Кавэри, стоял воспетый и прославленный предками город Кавэрипумпаттинам[157] — древняя столица Чолов. В этом городе жили купцы трех каст — иппары, кавиппары и перунгудияры[158]. И вот случилось так, что один из именитых перунгудияров, купеческий, старшина Масаттуван, занимавшийся морской торговлей, женил своего сына на дочери купца той, же касты Манайягана. Юноше — его звали Ковалан — было тогда шестнадцать лет, а невесте — имя ее было Каннахи — еще не исполнилось двенадцати.
Пьшно оправил Масаттуван свадьбу сына. Брачные обряды были совершены ученым брахманом согласно предписаниям великих вед, и Ковалан зажил богато и счастливо, предаваясь с Каннахи утехам любви, вкушая наслаждение и радуясь. Но вот его мать Перуманейккилатти решила, что молодым пора жить отдельно и самим устраивать свою семейную жизнь, чтобы приобрести житейский опыт и достичь совершенства и процветания. Она распорядилась построить отдельный дом, наполнила его всеми вещами, необходимыми для ведения хозяйства, и поместила туда молодых. Ковалан и Каннахи зажили там душа в душу, добродетельно и праведно, исполняя, как должно, все семейные обязанности, помогая бедным, поддерживая мудрых и достойных и оказывая гостеприимство аскетам[159].
В полном благополучии прожили они несколько лет. Но постепенно Ковалан стал отдаляться от своей жены, завел себе друзей-мотов, презиравших все на свете, юношей, главным занятием которых было посещение публичных домов. А началось это с того дня, когда Ковалан воспылал любовью к прекрасной танцовщице Ма́дави.
Случилось это так. В городе издавна существовала особая каста танцовщиц, называемых ганика или канихей. С самого детства обучались они танцам, музыке и прочим искусствам, а потом, достигнув возраста, когда другие девушки выходят замуж, они становились танцовщицами и увеселяли царя, царский двор и всех горожан. У них не бывало своей семьи, и жили они с тем мужчиной, который приходился им по вкусу или давал им наилучшее содержание. Среди таких-то женщин и родилась Мадави. Уже в пять лет начала она постигать ремесло своей касты. Танцор и певец, поэт и барабанщик, флейтист и лютнист были учителями ее. А когда исполнилось ей двенадцать лет, она впервые выступила на состязании танцовщиц. Потрясенный несравненным ее талантом, царь при большом стечении придворных, знати и горожан увенчал ее высшей наградой — изумрудной цепью. Потом, согласно старинному обычаю, Царь сам определил «цену любви» девушки. Одна тысяча восемь золотых монет!
— Эй, юноши города! — кричала горбатая служанка танцовщицы, став посреди «веселого квартала» с изображением Мадави в руках. — Кто хочет получить мою молодую госпожу с газельими глазами и станом гибким, как лиана, пусть скорее платит!
Как раз в это время в квартале оказался Ковалан. Ему так понравилась изящная танцовщица, что он, выйдя из толпы хохочущих друзей, не колеблясь, выложил эту даже для него немалую сумму и тотчас же последовал вслед за горбуньей в «обитель любви». С того дня он почти не появлялся дома.
Шли годы. В наслаждениях проводил Ковалан все свои дни и ночи. Не задумываясь, тратил он богатства, накопленные вековым трудом его славных предков. Каннахи же, хотя и страдала от того, что супруг покинул ее, скрывала свое горе и, нисколько на мужа не злобствуя, как и прежде, примерно наполняла свои обязанности хозяйки дома. И вот однажды подошел срок празднеств в честь бога Индры[160], которые, согласно обычаю, жители Чолы ежегодно устраивали в своем городе. В конце этих празднеств все горожане, каждый, со своими домашними и слугами, отправлялись к морю для игр и развлечений. Пришел на берег и Ковалан с Maдави. Вечер опустился на великую столицу Чолов. Каким сладостным обещал он быть для веселых девушек, дарящих свою любовь пылким возлюбленным, и каким горестным для тех, кто, подобно Каннахи, терпеливо переносил боль разлуки с любимым!
Пастухи в селениях под нежные звуки камышовых дудок загоняли в хлева добрых коров. Над бутонами ароматных цветов жужжали пчелы. Легкий ветерок разносил благовоние прибрежных рощ. Юные хозяйки, звеня браслетами, зажигали лампы в своих домах. Молодой месяц, появившись в небе, прогнал черную тьму — так молодой царь из династии Пандиев прогоняет полчища врагов. Как хорошо в такой вечер возлюбленным, забывшимся среди ласк! Как тяжко тем, чьи мужья ушли от них прочь! Эти несчастные женщины не вспоминают о жемчуге нарядов своих, и сандаловая паста напрасно ждет прикосновенья к их нежной прохладной коже. И не украшают они одинокое ложе свое вечерними цветами.
Придя к берегу моря, Ковалан взял из рук Мадави ви́ну[161] и стал петь. Он пел одну песню за другой, а Мадави все вслушивалась и никак не могла уловить внутренний смысл его слов. «Он так поет, будто любит уже не меня, а другую», — подумала она и, отняв у него вину, запела сама. И хотя в мыслях ее не было никого, кроме Ковалана, она пела так, будто кто-то другой уже запал ей в сердце. А Ковалан, разгадав, как ему казалось, внутренний смысл ее песен и чувство, которым они были проникнуты, подумал: «Да ведь она поет, уже к другому стремясь». И страшно стало ему. Неожиданно испытал он гнетущее и смутное предчувствие: словно вот-вот случится с ним беда — плод дурных деяний, совершенных им в прошлой жизни[162]. Внезапно почувствовал он ненависть к танцовщице и покинул ее, не простившись.
Когда он пришел домой, Каннахи только посмотрела на супруга своего и улыбнулась робкой, грустной улыбкой. А когда остался он с нею в спальне, то увидел, как тяжко она страдает, сколь изнурено ее прекрасное тело. Горестно воскликнул тогда Ковалан:
— Я пребывал в любовной связи с этой распутницей, что ложь выдает за правду! Богатства, в изобилии скопленные моими предками, я промотал и стал бедняком! Друзья мои покинули меня, как птицы, улетающие от берегов пересохшего водоема. Как горько и стыдно мне теперь!
Каннахи, слыша это, подумала: «Он так мучается лишь оттого, что ему больше нечего дать Мадави». Тогда она смиренно предложила:
— У меня, рабыни твоей, еще остались два ножных кольца, возьми их.
Он же, поразмыслив, так отвечал ей:
Поделиться книгой: