Повесть о Роскошной и Манящей Равнине

– Выслушают ли здесь мужа злого, похитителя людей?

Рек вождь с высокого престола:

– Словам не под силу ранить нас, морской воитель, и ты сейчас один посреди многих, а потому сила твоя сегодня вечером подобна силе новорожденного младенца. Говори, а потом ешь и пей, и уйдешь от нас целым и невредимым.

Ответствовал Хилый Лис:

– Что произошло с Холблитом, прекрасным юношей вашего рода, и с Полоняночкой из Дома Розы, его нареченной?

Тут в чертоге настала еще бóльшая тишина, так что урони кто иголку, и то было бы слышно, и вождь молвил:

– Это горе наше, ибо они исчезли, и никто не привез нам их мертвые тела, дабы можно было похоронить их в Уделе Предков.

Тут вскочил муж от конца длинного стола возле Лиса и возопил:

– Да, люди! Они исчезли, и, по нашему мнению, о пришелец, их захватили твои родичи, за что они однажды заплатят нам.

Тогда рассмеялся в ответ Хилый Лис:

– Кое-кто скажет, что похищать Холблита было, словно красть льва, и что он вполне мог позаботиться о себе, хотя и уступал мне в росте.

Проговорил возмутившийся:

– Так, значит, это твоя родня или ты сам похитил его, о злой человек?

– Да, я украл его, – провещал Лис, – но хитростью, а не силой.

Тут великий шум поднялся в чертоге, и вождь с высокого престола воскликнул:

– Тише, тише!

И шум улегся, тогда вождь продолжил:

– Ты хочешь сказать, что явился заплатить нам своей головой за похищение Холблита и Полоняночка?

– Скорей потому, что мне захотелось спросить, – ответствовал Лис, – какую цену назначите вы за тела этой пары?

Рек вождь:

– Не жаль и ладьи полной золота, если ты сумеешь прожить чуть подольше.

Молвил в ответ Хилый Лис:

– Что ж, тогда отправляюсь за упомянутыми телами, а награду пусть назначают мне Вороны своей доброй волей.

Тут он повернулся, чтобы выйти, и… о! в дверях уже стоял Холблит, держа Полоняночку за руку; многие в чертоге заметили их, ибо дверь была широка. Тогда вошли они внутрь и стали возле Хилого Лиса, и все мужи в зале вскочили и завопили от радости. Но когда волнение чуть улеглось, Хилый Лис возопил:

– О вождь и все вы, добрые люди! Если и полной золота ладьи было мало за мертвые тела ваших друзей, какую награду получит тот, кто доставил эти тела вместе с душами?

Ответил вождь:

– Пусть этот муж сам назначит себе награду.

И все кто был в чертоге, вскричали в знак согласия.

Тогда проговорил Хилый Лис:

– Что же, тогда я хочу, чтобы вы назвали меня своим родичем перед вашими предками.

Все закричали, что выбор сделан с мужеством и мудростью.

Холблит сказал всем:

– Прошу у вас не меньшего для него; знайте, что этот муж уже стал моим побратимом.

Тут вождь возгласил:

– Прибывшие из-за моря скитальцы, подойдите поближе, садитесь с нами и наконец возвеселимся.

И тогда все они подошли к возвышению – Холблит, Полоняночка и Хилый Лис, а с ними шесть дев. И вот, поскольку ночь была еще молода, вечерняя трапеза Сынов Ворона сделалась брачным пиром для Холблита и Полоняночки, и в ту самую ночь стала она женой из этого Дома, чтобы рождать Ворону доблестных сыновей и прекрасных дочерей.

А утром Хилого Лиса привели на курган, дабы мог он встать перед предками и сделаться сыном рода. И сделали так по слову Холблита, ибо все поверили тому, что рассказал он о Равнине Блаженных и Уделе Бессмертных. Четверо дев сделались сестрами Дома, а остальных двоих со всеми почестями отослали к родне.

О Хилом Лисе придется сказать, что вскоре он потерял и утратил все знания в ворожбе, которые унаследовал от прежних людей, живых и мертвых, перестал быть волхвом и сделался таким же, как прочие люди. И все же он сохранил чрезвычайную отвагу и доблесть и повсюду сопутствовал Холблиту. Много славных деяний совершили они вместе, хотя память рода людского не сохранила их. Но ни сами они, ни кто-либо из Воронов никогда более не являлся на Равнину Блаженных и ничего не слыхал о людях, там обитавших.

Лес за пределами мира

Глава I. О Золотом Вальтере

Некогда жил молодой человек в большом и добром городе возле моря, и звали тот город Лангтон-на-Водах. И было ему полных лет двадцать с пятью – молодцу белолицему и светловолосому; высокому и сильному, да, пожалуй, скорее умному, чем глупому, да не так, как часто бывает у молодых людей… молодцу доблестному и любезному, немногословному, но обходительному в речах, не задиристому и не надменному, спокойному парню, умеющему терпеть; опасному противнику в драке и верному боевому товарищу. Отец, с которым он вместе жил, когда началась эта повесть, был знаменитым купцом – побогаче многих баронов той земли, – капитаном над Портом; глава самого знатного дома Лангтона, принадлежал он к роду Голдингов, а посему звался Бартоломеем Голденом, а сын его – Голденом Вальтером, Золотым Вальтером.

Вы можете предположить, что все должны были видеть в сем юноше счастливца, не ведающего нехватки ни в чем; однако же и в его участи нашелся изъян, ибо, тяжко влюбившись в женщину чрезвычайно прекрасную, он взял ее в жены, казалось бы, по ее собственной воле. Однако же, едва они провели в браке шесть месяцев, он обнаружил по многочисленным признакам, что вся красота и все доблести его немногого стоят в ее глазах и что склоняется она к некому мерзавцу, во всем уступавшему Вальтеру. Посему покой оставил его, и он возненавидел жену – за неверность и ненависть, с которой она обращалась с ним; тем не менее звук ее голоса, раздававшегося в доме то тут, то там, заставляли сердце его биться чаще; и один только взгляд на нее воспламенял в нем желание, и Вальтер хотел только, чтобы она была с ним добра и ласкова. Случись такое, он сразу бы забыл все совершенное зло. Однако выходило наоборот: увидев его, она менялась лицом, на котором немедленно проступала ненависть; и как бы ни мила она была с остальными, с ним обходилась лишь с едкой суровостью.

Так все и шло какое-то время, пока палаты отцовского дома… что там, самые улицы города не стали ему отвратительны. Тут он вспомнил про то, что молод, а мир просторен. Тогда, уединившись однажды с отцом, Вальтер заговорил с ним и молвил:

– Отец, я только что был у причалов и видел там корабли, почти готовые к плаванию, а самым готовым был высокий корабль с твоим знаменем. Скоро ли отплывет он?

– Да, – отвечал отец, – ибо судно это, зовомое «Катериной», выйдет из гавани через два дня. Но почему спрашиваешь ты об этом?

– Отец, чем короче разговор, тем лучше, – молвил Вальтер, – посему я отправлюсь на реченном корабле повидать другие земли.

– Так… и куда же направишься ты? – поинтересовался купец.

– Куда пойдет этот корабль, отец, – ответил Вальтер, – ибо мне плохо дома, как ты уже заметил.

Некоторое время купец молчал, только пристально смотрел на сына, потому что была между ними большая любовь, но наконец промолвил:

– Что же, сын, может случиться, что тебе станет лучше, но возможно и то, что впредь мы уже не свидимся с тобой.

– Но если мы встретимся, отец, ты увидишь во мне нового человека.

– Хорошо, – согласился Бартоломей, – по крайней мере я знаю, кто виноват в моей утрате, и когда ты оставишь дом – ибо отныне тебе следует идти собственным путем, – она не останется под моим кровом. И если бы только это не сулило раздора между нашими семьями, ее ждала бы худшая участь.

Сказал тогда Вальтер:

– Не срами ее более, чем это неизбежно, ведь, поступив так, ты опозоришь и меня, и себя.

Бартоломей вновь задумался, а потом спросил:

– Носит ли она ребенка, сын мой?

Покраснев, Вальтер ответил:

– Не ведаю, как не ведаю и того, чей этот ребенок.

Тут оба они умолкли, и наконец Бартоломей промолвил:

– Словом, решено; и сегодня, сын мой, понедельник, а отплыть тебе предстоит в среду, спозаранок. Тем временем я присмотрю, чтобы ты не уехал с пустыми руками. Шкипер «Катерины» – человек добрый и верный и прекрасно знает море; мой слуга Шлык Роберт, который следит за погрузкой, мудр, достоин доверия, и знает цены не хуже меня самого. «Катерина» же, корабль новый и прочный, должна оказаться удачливой, ибо носит имя святой, которой молятся в церкви, где ты был крещен, а перед тобою я и твоя мать, и мои мать и отец, как ты знаешь, покоящиеся под ее алтарем.

Тут старший Голден поднялся, чтобы вернуться к своим делам; и они более не разговаривали с сыном о предстоящей разлуке.

Глава II. Вальтер Голден поднимается на корабль

Когда на следующее утро Вальтер спустился к «Катерине», оказавшийся там шкипер выказал ему почтение, велел матросам приветствовать его и показал каюту на борту корабля и многочисленные товары, которые отец уже отослал к причалам со всей поспешностью. В сердце своем Вальтер поблагодарил отца за любовь, но во всем прочем о делах думал немного, просто слонялся по гавани, приглядываясь к кораблям, готовящимся выйти в море или же разгружавшимся, и к мореходам и чужестранцам, сновавшим взад и вперед… и все они казались ему забавными картинками, сошедшими с гобелена.

Наконец, уже почти возвратившись назад к «Катерине», он заприметил высокий корабль, на который прежде внимания не обращал; корабль погруженный, уже опустивший все боты, на веслах которых сидели люди, готовые отвести судно от причала, когда отдадут швартовы. Тем не менее на корабле этом кого-то ждали.

Словом, Вальтер в полной праздности следил за реченным кораблем, и вот – о! – мимо него к трапу прошли несколько человек. Их было трое: первым шел Гном, темно-коричневый кожей и уродливый, длиннорукий и немыслимо долгоухий, огромные собачьи зубы торчали из его рта, словно у дикого зверя. Облаченный в богатый кафтан желтого шелка, он нес в руке изогнутый лук, а с пояса его свисал короткий и широкий меч.

Следом за ним торопилась юная Дева, едва ли старше двадцати лет: лицо словно цветок, сероглазая, алые полные губы, каштановая головка, стройная и нежная телом. Простым был ее наряд, а прямое и короткое зеленое платье открывало на правой лодыжке железное кольцо.

Последней из этой троицы шествовала Дама, высокая и величественная, блестящая внешностью, ослепляющая нарядом… Трудно даже сказать, какой была она, ибо глаз не выдерживал такой невозможной красоты. Тем не менее всякий сын Адама, потупив свой взгляд перед ней, немедленно обращал назад свои очи, и все повторялось снова и снова. Когда трое шли мимо него, так поступил и Вальтер, и казалось ему, что все люди вокруг сгинули неведомо куда, не видел он и того, чтобы на них кто-то глядел, кроме него самого. Поднявшись по трапу на борт, они отправились вдоль палубы к надстройке на корме, а потом вошли внутрь ее и скрылись от взора.

А он все глядел им вслед, и суетившийся на причалах народ понемногу вновь проявился в его глазах. Тут он заметил, что швартовы уже отданы, и шлюпки под вопли матросов увлекают большой корабль к выходу из гавани. А потом с реи сбросили парус, привязали его как надо, и полотнище наполнилось свежим ветром, едва нос корабля коснулся зеленой волны за гаванью. Тут мореходы выбросили зеленое знамя, на котором изображен был серый волк, грозивший девушке, стоя на задних ногах, и корабль начал свой путь.

Вальтер постоял некоторое время, разглядывая волны, набегавшие на оставшуюся за кораблем гладь, а потом направился к «Катерине», потому что сперва решил порасспросить корабельщика Джеффри о рекомом судне и путешествовавших на нем чужаках. Однако потом ему подумалось, что случившееся привиделось ему, приснилось посреди белого дня, и лучше будет совсем умолчать о нем. Посему, удалившись от вод, он направился по улице к дому отца, но когда до него оставалось уже совершенно немного и крыльцо уже маячило впереди, Вальтеру вдруг показалось, что рекомая троица эта – Гном, Дева и величественная Дама – спускается мимо него по каменным ступеням на улицу, но только он застыл на месте, чтобы пропустить их… о! рядом не оказалось никого, только добрые стены дома Бартоломея Голдена поднимались впереди, а на ступеньках его играли с дворняжкой трое детишек, да четверо или пятеро прохожих торопились по своим делам. Тут разум Вальтера пришел в смятение; он не знал, что и думать о тех, кто поднялся на его глазах на борт корабля… сонное ли видение предстало перед ним, или дети Адама во плоти.

Тем не менее он вошел в дом, отыскал отца в его собственных покоях и немедленно начал рассказывать ему о случившемся. Но при всей своей любви к отцу, при том, что Вальтер боготворил его за мудрость и отвагу, он как будто бы не слышал собственных слов, настолько смутили эти трое его разум… они до сих пор словно бы стояли перед его глазами – как нарисованные на столешнице лучшим из маляров-живописцев. Особо много он думал об обеих женщинах, не осуждая себя за желание броситься следом за ними. Он говорил себе, что не алчет ни той, ни другой, однако не мог понять, Служанка или ее Госпожа яснее стоит перед его взором, а посему жадно хотел увидеть обеих снова и выяснить, кто они.

Так шли часы до утра в среду, настало время прощаться с отцом и восходить на корабль. Однако отец проводил Вальтера к самой пристани и на «Катерину». Тут Вальтер в последний раз обнял его – не без слез и предчувствий, столь переполнено было его сердце. Наконец старший из Голденов сошел на берег, трап подняли, отдали швартовы, весла шлюпок расплескали темную воду, парус упал с реи и был поставлен на место, и рванулась вперед «Катерина», в туманное море, на серые валы, выбросив свой старинный стяг с гербом Бартоломея Голдена – «Б» и «Г» справа и слева, а над ними крест и треугольник поднимается от середины.

Вальтер стоял на корме и внимал, но более умом, чем глазами, ибо ему казалось, что незнакомый корабль уже проделал все это; ему представлялись бусины, одинаковые и нанизанные на одну нитку, следующие друг за другом в неизменном порядке, словно корабли, приходящие в гавань и уходящие из нее, так и не приблизившись друг к другу.

Глава III. Вальтер получает весть о кончине отца

Быстро шла под парусами «Катерина» по волнам, и ничего не случилось с кораблем и экипажем такого, о чем следовало бы упомянуть. Мореходы бросали якорь в одном торговом городе и другом, а там и в третьем и четвертом, покупая и продавая повсюду, как положено купцам. И Вальтер не только наблюдал за работой людей отца, но и оказывал им всяческую возможную помощь – и в ремесле морехода, и в торговле. И чем дальше он отплывал и чем больше проходило времени, тем более ослабевало его беспокойство, вызванное женой и ее предательством.

Другое стремление, пылкое желание найти тех троих, никак не оставляло его; и хотя Вальтер более не встречал карлу с женщинами, как встречают людей на улице, так что при желании можно дотронуться рукой, лица их все стояли перед его внутренним взором. Но с течением времени память о странных встреченных приходила все реже и не столь остро, так что к утешению всех окружавших – и собственному тоже – стал казаться он человеком, излечившимся от меланхолического состояния духа.

Но вот оставили они четвертый порт и, переплыв море, прибыли в пятый город, огромный и прекрасный, до которого от Лангтона-на-Водах добирались больше семи месяцев, и к этому времени Вальтер начал заранее радоваться всему, что сулило ему пребывание в этом прекрасном городе – в такой дали от своих родичей, – и особое внимание он уделял красавицам, и желал их, и любил, но легко, как случается у молодых людей.

И вот, страна эта была последней на пути «Катерины», так что десять месяцев ежедневно они торговали, радовали себя всякой радостью и диковинкой, а еще развлекались в компании купцов, горожан и селян, что живут за городскими воротами. Вальтер сделался деловым и бодрым, как подобает сильному молодцу, и приобрел некоторый вес среди своих собственных людей.

Однако случилось так, что в конце этого срока он отправился к своему прилавку на рынок и уже взялся за ручку двери, как перед ним оказались трое мореходов в наряде его родных мест, один из них с виду был похож на приказчика; Вальтер сразу признал в нем писца своего отца, Арнольда Пенстронга[5], тут сердце молодого человека упало, и он воскликнул:

– Арнольд, какие ты привез вести? Все ли в порядке в Лангтоне?

Ответил Арнольд:

– Злые вести прибыли со мною; несчастье приключилось в твоем доме, ибо не стану скрывать, что отец твой, Бартоломей Голден, скончался, да упокоит Господь его душу.

Услыхавшему сии слова Вальтеру показалось, что прежнее бремя, успевшее сделаться столь легким, навалилось на него с новой тяжестью, и последние несколько месяцев как бы исчезли из его жизни, а потом представился отец, мертвым лежащим на смертном одре, и скорбные возгласы по всему дому. Чуточку помолчав, проговорил он голосом гневным:

– Что это, Арнольд! Умер ли он в своей постели или это случилось иначе? Ведь когда мы расставались, отец не был старым и хворым.

Ответил Арнольд:

– Да, скончался твой батюшка на собственном ложе, но прежде выпало ему быть раненым мечом.

– Да? И как же? – рек Вальтер.

Молвил Арнольд:

– Когда оставил ты дом, по прошествии нескольких днем твой отец отослал твою жену из своего дома к ее родителям Реддингам – без почестей, но и не опозорив, как могло случиться, и без какой-либо вины с нашей стороны в глазах тех, кому ведома ваша с нею история, а таких без малого целый город.

Тем не менее Реддинги ничего не поняли и захотели перемолвиться с нами, Голдингами, чтобы поговорить о возмещении своего убытка. К несчастью, мы согласились, чтобы сохранить мир в городе. Но что из этого вышло? Мы встретились в Зале Гильдии и начали разговор; однако в том разговоре не могли не всплыть некоторые слова – и не слишком пристойные, и не чересчур мягкие. Произнесенные, они заставили обнажиться заточенную сталь, а потом началась рубка и сеча. Двое наших погибли прямо на месте, как и четверо ихних, и многих еще ранили с обеих сторон. Среди них – как ты уже догадался – был и твой отец, ибо он не удержался в стороне от схватки. Невзирая на раны – две в бок и одну в руку – домой он ушел на собственных ногах, и мы понадеялись на то, что взяли верх. Но увы! Злой оказалась наша победа, ибо через десять дней он умер от ран. Господь да примет его душу! Но теперь, господин мой, ты, должно быть, понял уже, что не с одной этой вестью я прибыл, но и со словом родичей, которые требуют, чтобы ты незамедлительно возвращался на быстром катере[6], принесшем меня сюда вместе с вестями… и если ты глянешь на него, то увидишь, что судно это, легкое и быстрое, выдержит на море любую непогоду.

Тогда заговорил Вальтер:

– Просьба эта говорит о войне. Я возвращаюсь, и Реддинги пожалеют об этом. Готов ли ты в путь?

– Да, – ответил Арнольд, – мы можем поднять якорь сегодня же днем – самое позднее, завтра утром. Но что мучает тебя, господин, почему ты таким диким взглядом глядишь на мое плечо?! Ведь в обычае этого мира, когда отцы оставляют его раньше сыновей.

Но лицо Вальтера, покрасневшее прежде от гнева, сделалось бледным. Показав на улицу, он возопил:

– Погляди. Или ты их не видишь?

– Кого не вижу? – молвил Арнольд. – о вон идет обезьяна в цветном наряде, словно сбежавшая от какого-нибудь жонглера. Нет, клянусь Господними Ранами! Это человек, настолько уродливый, что скорее похож на черта. Так, а вон идет прелестная Дева, по всему знакомая с ним. И… О! Вот шествует весьма достойная и благородная Дама. Да, я вижу их, и, вне сомнения, эти двое принадлежат этой особе, и в городе она числится среди наибольших, а на лодыжке девицы я вижу железное кольцо, свидетельствующее о ее рабском положении среди чужеземцев. Но вот что странно! Люди на улице словно бы не видят столь необычную процессию, даже величественную Даму, прекрасную, как Богиня этих идолопоклонников, украшенную драгоценными каменьями, на которые можно было бы дважды купить весь Лангтон… а ведь столь редкое и занимательное зрелище должно было привлечь их внимание. Но что это, господин мой, что это!

– Да что случилось? – спросил Вальтер.

– Господин, они не могли еще удалиться отсюда, но я более не вижу их!

– Что же с ними сделалось, в землю провалились? Куда ты смотрел, приятель?! – проговорил Вальтер, глядя не на Арнольда, но на улицу. – Наверно, зашли они в какой-нибудь дом, когда твои глаза на мгновение оставили их.

– Нет, господин, нет, – возразил Арнольд, – мой взгляд ни на мгновение не расставался с ними.

– Ладно, – бросил Вальтер, пожалуй с излишней резкостью, – теперь они ушли, а нам незачем думать о пустяках, озабоченным утратой и усобицей. Я останусь один и обдумаю все сказанное тобой. Ты же ступай к корабельщику Джеффри и сообщи о случившемся всем нашим людям, а потом приготовь все нужное и приходи ко мне завтра, на самом рассвете. Приготовлюсь к отплытию и я… словом, мы возвращаемся в Лангтон.